Смеляков, Николай Николаевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Николай Николаевич Смеляков
Министр машиностроения СССР
22 января 1956 года — 10 мая 1957 года
Глава правительства: Николай Александрович Булганин
Предшественник: Должность учреждена,
Пётр Иванович Паршин как министр машиностроения и приборостроения СССР
Преемник: Должность упразднена.
Первый секретарь Горьковского обкома КПСС
23 декабря 1957 года — 24 августа 1958 года
Предшественник: Николай Григорьевич Игнатов
Преемник: Леонид Николаевич Ефремов
 
Рождение: 1 апреля (14 апреля) 1911(1911-04-14)
город Спасск, Рязанская губерния, Российская империя
Смерть: 1 апреля 1995(1995-04-01) (83 года)
Москва, Россия
Место погребения: Спасск, Рязанская область
Партия: КПСС (с 1939)
Образование: Московский машиностроительный институт им. М. И. Калинина (1934)
Профессия: инженер-литейщик
 
Награды:

Николай Николаевич Смеляков (1911, Спасск — 1995, Москва) — советский государственный и партийный деятель, министр машиностроения СССР (1956—1957).





Биография

Родился в семье служащего.

  • 19291930 — учитель детского дома в д. Старая Рязань Спасского района Московской области.
  • 19301934 — студент Московского машиностроительного института.
  • 1934 — инженер-технолог завода им. Куйбышева, г. Коломна.
  • 19341935 — служба в РККА.
  • 19351939 — на заводе им. Куйбышева: технолог завода, начальник первого отделения завода, заместитель начальника цеха.
  • 19391940 — в РККА: командир танкового взвода 97-го отдельного танкового батальона 39-й легкой танковой бригады, участник советско-финляндской войны 1939—1940 годов.
  • 19401942 — на заводе им. Куйбышева: начальник цеха, заместитель главного металлурга.

В 1941 году был направлен в командировку в Германию принимать закупленные у фирмы MAN дизельные двигатели. Едва он прибыл в Берлин, началась война. Смеляков был арестован и заключён в тюрьму, как и все граждане СССР, находившиеся в Германии. Через Красный Крест был организовало обмен 120 немецких граждан, живших в Москве, на 1500 советских граждан в Германии, и в августе 1941 года Смеляков вернулся на родину.

На заводе «Красное Сормово», когда директором был Смеляков, была создана первая в стране установка непрерывной разливки стали, за что он в 1958 году вместе с группой учёных под руководством академика И. П. Бардина был удостоен Ленинской премии.

Депутат Верховного Совета СССР 5 созыва.

С января 1987 года персональный пенсионер союзного значения.

Похоронен в Спасске согласно его завещанию.

Литературная деятельность

В 1967 году опубликовал книгу «Деловая Америка (Записки инженера)», в которой рассказал о встречах с деловыми людьми, о деятельности американских специалистов в области промышленности, сельского хозяйства, транспорта, торговли, обслуживания населения. Книга пользовалась большой популярностью и через два года была переиздана с добавлением новых глав[1].

Издал книги воспоминаний «С чего начинается Родина (Воспоминания и раздумья)» (1975) и «Уроки жизни» (1988).

В 1994 году опубликовал в Финляндии на финском языке воспоминания о советско-финляндской войне «Зимняя война». На русском языке эти воспоминания напечатаны в 2002 году в журнале «Военно-исторический архив».

Книги

  • «Деловая Америка (Записки инженера)», 1967
  • «С чего начинается Родина (Воспоминания и раздумья)», 1975
  • «Уроки жизни», 1988
  • «Зимняя война» // Военно-исторический архив. 2002. № 3 (27). С. 32–67
  • «Зимняя война» // Военно-исторический архив. 2002. № 4 (28). С. 69–101

Награды

Напишите отзыв о статье "Смеляков, Николай Николаевич"

Литература

  • Государственная власть СССР. Высшие органы власти и управления и их руководители. 1923—1991 гг. Историко-биографический справочник./Сост. В. И. Ивкин. Москва, 1999. — ISBN 5-8243-0014-3

Примечания

  1. Анатолий КУЗОВКИН [uz.colomna.ru/rubric/countryman/2943.html Человек удивительной трудоспособности]

Ссылки

  • [az-libr.ru/index.shtml?Persons&HC5/3d36f3e7/index Смеляков Николай Николаевич]
  • Ирина Сизова [rv.ryazan.ru/news/2011/11/12/10632.html Смелость Смелякова]

Отрывок, характеризующий Смеляков, Николай Николаевич

Толпа, скучиваясь, зашевелилась, и быстро снялись шляпы. Княжна Марья, опустив глаза и путаясь ногами в платье, близко подошла к ним. Столько разнообразных старых и молодых глаз было устремлено на нее и столько было разных лиц, что княжна Марья не видала ни одного лица и, чувствуя необходимость говорить вдруг со всеми, не знала, как быть. Но опять сознание того, что она – представительница отца и брата, придало ей силы, и она смело начала свою речь.
– Я очень рада, что вы пришли, – начала княжна Марья, не поднимая глаз и чувствуя, как быстро и сильно билось ее сердце. – Мне Дронушка сказал, что вас разорила война. Это наше общее горе, и я ничего не пожалею, чтобы помочь вам. Я сама еду, потому что уже опасно здесь и неприятель близко… потому что… Я вам отдаю все, мои друзья, и прошу вас взять все, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтобы вы остались здесь, то это неправда. Я, напротив, прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и домы и хлеба. – Княжна остановилась. В толпе только слышались вздохи.
– Я не от себя делаю это, – продолжала княжна, – я это делаю именем покойного отца, который был вам хорошим барином, и за брата, и его сына.
Она опять остановилась. Никто не прерывал ее молчания.
– Горе наше общее, и будем делить всё пополам. Все, что мое, то ваше, – сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.
Все глаза смотрели на нее с одинаковым выражением, значения которого она не могла понять. Было ли это любопытство, преданность, благодарность, или испуг и недоверие, но выражение на всех лицах было одинаковое.
– Много довольны вашей милостью, только нам брать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.
– Да отчего же? – сказала княжна.
Никто не ответил, и княжна Марья, оглядываясь по толпе, замечала, что теперь все глаза, с которыми она встречалась, тотчас же опускались.
– Отчего же вы не хотите? – спросила она опять.
Никто не отвечал.
Княжне Марье становилось тяжело от этого молчанья; она старалась уловить чей нибудь взгляд.
– Отчего вы не говорите? – обратилась княжна к старому старику, который, облокотившись на палку, стоял перед ней. – Скажи, ежели ты думаешь, что еще что нибудь нужно. Я все сделаю, – сказала она, уловив его взгляд. Но он, как бы рассердившись за это, опустил совсем голову и проговорил:
– Чего соглашаться то, не нужно нам хлеба.
– Что ж, нам все бросить то? Не согласны. Не согласны… Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, а нашего согласия нет. Поезжай сама, одна… – раздалось в толпе с разных сторон. И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…
Но голос ее заглушали голоса толпы.
– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
– Вишь, научила ловко, за ней в крепость иди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же! Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе.
Княжна Марья, опустив голову, вышла из круга и пошла в дом. Повторив Дрону приказание о том, чтобы завтра были лошади для отъезда, она ушла в свою комнату и осталась одна с своими мыслями.


Долго эту ночь княжна Марья сидела у открытого окна в своей комнате, прислушиваясь к звукам говора мужиков, доносившегося с деревни, но она не думала о них. Она чувствовала, что, сколько бы она ни думала о них, она не могла бы понять их. Она думала все об одном – о своем горе, которое теперь, после перерыва, произведенного заботами о настоящем, уже сделалось для нее прошедшим. Она теперь уже могла вспоминать, могла плакать и могла молиться. С заходом солнца ветер затих. Ночь была тихая и свежая. В двенадцатом часу голоса стали затихать, пропел петух, из за лип стала выходить полная луна, поднялся свежий, белый туман роса, и над деревней и над домом воцарилась тишина.
Одна за другой представлялись ей картины близкого прошедшего – болезни и последних минут отца. И с грустной радостью она теперь останавливалась на этих образах, отгоняя от себя с ужасом только одно последнее представление его смерти, которое – она чувствовала – она была не в силах созерцать даже в своем воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И картины эти представлялись ей с такой ясностью и с такими подробностями, что они казались ей то действительностью, то прошедшим, то будущим.
То ей живо представлялась та минута, когда с ним сделался удар и его из сада в Лысых Горах волокли под руки и он бормотал что то бессильным языком, дергал седыми бровями и беспокойно и робко смотрел на нее.
«Он и тогда хотел сказать мне то, что он сказал мне в день своей смерти, – думала она. – Он всегда думал то, что он сказал мне». И вот ей со всеми подробностями вспомнилась та ночь в Лысых Горах накануне сделавшегося с ним удара, когда княжна Марья, предчувствуя беду, против его воли осталась с ним. Она не спала и ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что то с Тихоном. Ему, видно, хотелось поговорить. «И отчего он не позвал меня? Отчего он не позволил быть мне тут на месте Тихона? – думала тогда и теперь княжна Марья. – Уж он не выскажет никогда никому теперь всего того, что было в его душе. Уж никогда не вернется для него и для меня эта минута, когда бы он говорил все, что ему хотелось высказать, а я, а не Тихон, слушала бы и понимала его. Отчего я не вошла тогда в комнату? – думала она. – Может быть, он тогда же бы сказал мне то, что он сказал в день смерти. Он и тогда в разговоре с Тихоном два раза спросил про меня. Ему хотелось меня видеть, а я стояла тут, за дверью. Ему было грустно, тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он заговорил с ним про Лизу, как живую, – он забыл, что она умерла, и Тихон напомнил ему, что ее уже нет, и он закричал: „Дурак“. Ему тяжело было. Я слышала из за двери, как он, кряхтя, лег на кровать и громко прокричал: „Бог мой!Отчего я не взошла тогда? Что ж бы он сделал мне? Что бы я потеряла? А может быть, тогда же он утешился бы, он сказал бы мне это слово“. И княжна Марья вслух произнесла то ласковое слово, которое он сказал ей в день смерти. «Ду ше нь ка! – повторила княжна Марья это слово и зарыдала облегчающими душу слезами. Она видела теперь перед собою его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор, как себя помнила, и которое она всегда видела издалека; а то лицо – робкое и слабое, которое она в последний день, пригибаясь к его рту, чтобы слышать то, что он говорил, в первый раз рассмотрела вблизи со всеми его морщинами и подробностями.