Смена (журнал)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Смена
Периодичность:

два раза в месяц (1924-1992), три раза в месяц (1930-1931)
раз в месяц (1933-1939, и с 1992)

Язык:

русский

Адрес редакции:

127994, Россия Россия, Москва, ГСП-4, ул. Правды, 24, стр. 4, ООО «Журнал „Смена“»

Главный редактор:

Михаил Кизилов

Издатель:

изд-во «Правда» (1932—1991 гг.)
ООО «Журнал „Смена“»

Страна:

СССР СССР
Россия Россия

Дата основания:

1924

Тираж:

55000 экз.

Награды:

Веб-сайт:

[smena-online.ru/ nline.ru]

К:Печатные издания, возникшие в 1924 году

«Смена» — советский, а затем — российский иллюстрированный популярный гуманитарный журнал с сильными литературными традициями. Основанный в 1924 году, он был самым массовым молодёжным журналом Советского Союза. К концу 1980-х годов тираж «Смены» достигал более трёх миллионов экземпляровК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2440 дней].





История

«Смена» была основана решением ЦК РКСМ как «двухнедельный журнал рабочей молодёжи». Обложки первых номеров оформлены известным советским художником, основоположником конструктивизма Александром РодченкоК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2440 дней].

Владимир Маяковский о журнале «Смена» (январь 1924):

Ещё шагать далеко,
     надо взять
          не одну стену!
Будь готов
     сменить стариков,
          читай журнал
               «Смену».

С момента основания в журнале существует литературный раздел, в котором выходили премьерные публикации книг, становившихся позже бестселлерами. Информационно-публицистический раздел в советское время выполнял в основном пропагандистскую роль, однако с середины 1980-х годов, когда главным редактором был Альберт Лиханов, журнал стал поднимать темы, ранее считавшиеся запретными (рок-музыка, молодёжные субкультуры, борьба с бюрократией и т. п.).

С 1990 года из-за того, что в СССР не было типографских мощностей для производства резко выросшего тиража журнала (3 500 000 экз.), «Смена» стала «толстой» и ежемесячной (до этого выходила два раза в месяц). Однако не изменила себе в главном: нравственность и интеллигентность, высокий художественный вкус всегда остаются визитной карточкой издания.

В наше время журнал «Смена» для многих и многих своих читателей — любимое семейное издание и как это ни парадоксально звучит, за журналом и сегодня в библиотеках очереди. Остросюжетные романы и повести, рассказы и стихи лучших российских и зарубежных писателей, актуальная публицистика, очерки и культурологические статьи — всё это характерно для «Смены» как издания с ярко выраженной творческой позицией: быть востребованной, но не работать на потребу.

Публикации

В двадцатые годы именно в «Смене» появились первые рассказы Михаила Шолохова и Александра Грина, стихи Владимира Маяковского.

В тридцатых годах на страницах «Смены» опубликовали свои первые произведения Константин Паустовский, Лев Кассиль, Валентин Катаев. Были напечатаны отрывок из нового романа Алексея Толстого «Пётр I» и его сказка «Приключения Буратино», один из последних рассказов Николая Островского «Восстание», отрывки из романа Юрия Тынянова «Пушкин», очерк Михаила Зощенко, новые рассказы Максима Горького и Константина Паустовского, очерки и рассказы Андрея Платонова.

В послевоенные годы на страницах «Смены» публиковался отрывок из романа «Молодая гвардия» Александра Фадеева, прошла первая публикация Виктора Астафьева, а также рассказ ещё не известного в СССР Станислава Лема «Проверка лояльности». С началом так называемой «оттепели» дебютировали Юрий Бондарев, Владимир Солоухин, Юрий Нагибин, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский. В 1959 году был опубликован первый роман братьев Аркадия и Георгия Вайнеров — «Двое среди людей». В 1965 году вышли роман Вадима Кожевникова «Щит и меч» и первый рассказ Кира Булычева. В 1975 году на страницах «Смены» появился роман братьев Вайнеров «Эра милосердия». В 80-х годах Валентин Пикуль выступил с рассказом «Железные чётки». В 1990-х опубликованы новые рассказы Виктора Астафьева и Юрия Нагибина, произведения Александра Зиновьева, Льва Аннинского, Игоря Золотусского, Владимира Максимова, Юлиана Семенова, братьев Стругацких, «Сын человеческий» Александра Меня.

В новом тысячелетии «Смена» предоставляла свои страницы Светлане Алексиевич, Александру Аннину, Алексею Атееву, Алексею Варламову, Николаю Дмитриеву, Юрию Дружникову, Андрею Дышеву, Михаилу Еськову, Андрею Ильину, Анатолию Курчаткину, Анне и Сергею Литвиновым, Елене Логуновой, Андрею Молчанову, Юрию Полякову, Михаилу Попову, Ирине Путяевой, Татьяне Смертиной, Олегу Суворову, Виктории Токаревой, Алексею Борычеву, Владимиру Трапезникову, Николаю Черкашину, Андрею Шацкову и многим, многим другим авторам.

В разные годы авторами журнала были: Белла Ахмадулина, Ираклий Абашидзе, Сергей Абрамов, Чингиз Айтматов, Михаил Андреев, Лев Аннинский, Исаак Бабель, Георгий Баженов, Григорий Бакланов, Василий Белов, Леонид Бежин, Владимир Богомолов, Василь Быков, Константин Ваншенкин, Юрий Влодов, Андрей Вознесенский, Сергей Высоцкий, Расул Гамзатов, Анна Гедымин, Алексей Борычев, Сергей Гончаренко, Юрий Гречко, Лидия Григорьева, Андрей Дементьев, Николай Добронравов, Евгений Долматовский, Михаил Дудин, Тимур Зульфикаров, Анатолий Иванов, Сергей Иванов, Фазиль Искандер, Александр Казанцев, Вениамин Каверин, Владимир Карпов, Пётр Кириченко, Юрий Кобрин, Вячеслав Кондратьев, Владимир Костров, Лев Котюков, Юрий Кузнецов, Марина Кудимова, Альберт Лиханов, Николай Леонов, Виль Липатов, Леонид Лиходеев, Елена Логунова, Игорь Ляпин, Михаил Львов, Михаил Матусовский, Эдуардас Межелайтис, Валерий Митрохин, Владимир Некляев, Лев Озеров, Борис Олейник, Борис Пильняк, Борис Можаев, Олеся Николаева, Евгений Носов, Лев Ошанин, Валерий Поволяев, Анатолий Приставкин, Виктор Пронин, Пётр Проскурин, Александр Проханов, Анатолий Пшеничный, Валентин Распутин, Эдвард Радзинский, Юрий Рябинин, Борис Рябухин, Святослав Рыбас, Михаил Светлов, Константин Симонов, Сергей Смирнов, Валентин Сорокин, Лариса Тараканова, Александр Твардовский, Юрий Трифонов, Николай Тряпкин, Дмитрий Фурманов, Сергей Устинов, Владимир Цыбин, Валерий Хайрюзов, Борис Чичибабин, Феликс Чуев, Олег Шестинский, Виктор Шкловский, Василий Шукшин, Илья Эренбург, Андрей Яхонтов…

А также более молодые Светлана Сёмина, Иван Алексеев, Сергей Тютюнник, Андрей Ильин, Анастасия Гостева, Михаил Занадворнов, Маргарита Мысина, Анна Малышева, Иосиф Гольман, Александр Андрюхин, Александр Экштейн. Все они сегодня — признанные мастера прозы и поэзии.

На протяжении многих лет авторами замечательных исторических очерков являются Светлана Бестужева-Лада, Евгения Белогорцева, Алла Зубкова, Ирина Опимах, Денис Логинов, Виктор Ом, Сергей Мануков. Сейчас на страницах издания — интервью с деятелями искусства (театра, кино), исторические очерки, анализ событий культурной и общественной жизни, материалы просветительского характера. В литературной секции представлены классические зарубежные и российские детективы, малоизвестная проза писателей «серебряного века» русской литературы, рассказы современных авторов.

Подписка

Подписные индексы:

  • каталог «Роспечать» — 70820;
  • каталог «Объединенный» — 88998;
  • каталог «Почта России» — 99406.

Напишите отзыв о статье "Смена (журнал)"

Ссылки

  • [smena-online.ru Официальный сайт]
  • [epic-hero.ru/2011/10/28/smena/ «Смена» понятий]

Отрывок, характеризующий Смена (журнал)

– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, – сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
– Да что, – отвечал камердинер, вздыхая, – и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, – говорила Мавра Кузминишна. – А что, очень нездоровы? – прибавила она.
Камердинер махнул рукой.
– Не чаем довезти! У доктора спросить надо. – И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Хорошо, – сказал доктор.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
– Господи Иисусе Христе! – проговорила она.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Господа ничего не скажут… – говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.


Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, что ожидает Москву.
Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, то есть сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили исполу, а за мужицкую лошадь платили пятьсот рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.
В степенном и старом доме Ростовых распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено; и в отношении цен вещей оказалось то, что тридцать подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1 го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что, отдай одну подводу, не было причины не отдать другую, все – отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.