События 17 июня 1953 года в ГДР

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
События 17 июня 1953 года в ГДР
Основной конфликт: Холодная война

Советский танк ИС-2 в Лейпциге, 17 июня 1953 г.
Дата

1617 июня 1953 года

Место

ГДР ГДР

Итог

Подавление восстания

Противники
СССР СССР

ГДР ГДР

Восточногерманские демонстранты
Командующие
Андрей Гречко неизвестно
Силы сторон
неизвестно неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно

События 17 июня 1953 года в ГДР — экономические выступления рабочих в июне 1953 года в Восточном Берлине, переросшие в политическую забастовку против правительства ГДР по всей стране. До 1990-х годов не были предметом изучения советских историков[1]. В официальной науке определялись как «фашистская вылазка»[1]. В постсоветской российской историографии ещё не выработано устоявшееся определение[2]; в отличие от западных коллег, которые пишут о «рабочем восстании» или «народном восстании», российские историки в основном пользуются формулировкой «события в ГДР 17 июня 1953 года»[3].





Причины и предпосылки кризиса

«Планомерное строительство социализма»

В июле 1952 года на II конференции Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) генеральный секретарь Вальтер Ульбрихт провозгласил курс на «планомерное строительство социализма», что сводилось к последовательной советизации восточногерманского строя: мерам против мелких собственников и частной торговли, массовой национализации предприятий.

От фермеров потребовали вступления в сельскохозяйственные кооперативы. В промышленности повышение налогов вело к вытеснению с рынка ещё существовавших частных предприятий. Деятельность многих мелких собственников криминализировалась. В течение года число заключённых выросло с 31 000 до 66 000 человек[4].

В сфере идеологии руководство также усилило классовую борьбу. Аресты в среде политиков из числа христианских демократов и либеральных демократов были призваны урезонить эти гражданские партии. Под предлогом обмена партдокументов СЕПГ провела чистку в своих рядах и избавилась от многих критически настроенных членов, прежде всего бывших социал-демократов[4].

Новая линия потребовала изменений в госаппарате. Административная реформа привела к усилению централизма. В конце июля 1952 года правительство ГДР упразднило 5 исторических «земель» и создало вместо них 14 округов. В соответствии с договоренностями союзников Восточный Берлин имел особый статус, но практически был 15-м округом.

Соответствующим образом была реформирована и система народного образования. В школах, высших школах и университетах был введён курс «Основы марксизма-ленинизма» как единственно верной теории общественного развития. Усилилось давление на протестантскую церковь.

Под влиянием советской стороны был принят план экономического развития, который предусматривал ускоренный рост тяжёлой промышленности. Его реализация отражалась на работе отраслей, выпускавших потребительские товары[5]. Правительству ГДР приходилось действовать в жёстких финансовых условиях, к тому же наличные резервы металла в значительной степени шли на изготовление оборудования для поставок в СССР в счёт репараций, для производства товаров народного потребления его не хватало.

В обстановке холодной войны росли расходы на поддержание государственной безопасности и создание национальной армии. 1 июля 1952 года началось формирование казарменной полиции, то есть собственных вооружённых сил. В 1952 году 11% госбюджета шло на военные расходы. 19% составляли репарации Советскому Союзу[6].

Милитаризация ГДР с 1952 года стала причиной глубокого экономического кризиса[6]. Жиры, мясо и сахар по-прежнему распределялись по карточкам. Высокие цены в магазинах госторга, в которых можно было без карточек купить дополнительные продукты, оказались для большинства рабочих не по карману. В 1952 году средняя заработная плата составляла 308 марок. В магазинах килограмм сахара стоил 12 марок, килограмм масла — 24 марки, килограмм свинины — 15 марок[4]. Это вело к парадоксальной ситуации рабочих. От них требовалось выполнение планов повышения производительности труда, тогда как их заработная плата не позволяла им обеспечить семьи элементарными вещами.

В апреле 1953 года, за два месяца до июньских событий, произошло повышение цен на общественный транспорт, одежду, обувь, хлебопродукты, мясо и содержащие сахар продукты[7]. По свидетельству участника тех событий, это уже тогда вызвало волну возмущения[8].

Рост недовольства населения выражался и в росте числа беженцев. Все больше людей, прежде всего высококвалифицированных кадров, покидали ГДР. В 1951 году — 165 648, в 1952 году — 182 393 человека[4]. «Утечка мозгов», в свою очередь, создавала новые экономические проблемы.

В конце мая 1953 года в стране создалась такая ситуация, когда условиями жизни — в разной степени и по разным причинам — были недовольны почти все слои населения[9]. Граждане ГДР ждали перемен[9].

«Новый курс»

После смерти Сталина в Политбюро ЦК КПСС росло недовольство политикой и стилем руководства Вальтера Ульбрихта. В отчётах, поступавших в Москву из Восточного Берлина, выражалось беспокойство о положении в ГДР. В то же время новое советское руководство хотело изменить политический курс в отношении Германии. Смена в руководстве произошла не только в Советском Союзе, но и в Соединённых Штатах. Заступивший в январе 1953 года на пост президент Эйзенхауэр пытался наладить новые отношения с Москвой[10]. В начале мая 1953 года в министерстве иностранных дел СССР по инициативе Лаврентия Берии началась разработка меморандума по германскому вопросу[10]. Кремлёвскому руководству было ясно, что Запад пойдёт на обсуждение германского вопроса лишь в том случае, если в политическом курсе ГДР появятся новые акценты[10]. СЕПГ предлагалось отказаться от курса на ускоренное строительство социализма и сосредоточиться на вопросах, которые могли способствовать объединению Германии. Предлагалось снизить объём обязательных госпоставок с крестьян на 10–15%, в особенности для зажиточных, дававших основную массу товарной продукции. Осуждались как «недопустимо торопливые» меры по вытеснению частного капитала из промышленности, торговли и сферы услуг. Властям ГДР предлагалось также строго соблюдать законность и в ближайшее время осуществить широкую амнистию[11].

Первый сигнал готовности к переговорам поступил 28 мая 1953 года. Им стал формальный роспуск Советской контрольной комиссии в ГДР и учреждение должности «Верховного комиссара», которым был назначен Владимир Семёнов[10]. Он тут же принялся за разработку распоряжения «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР», которое было принято 2 июня 1953 года Советом министров СССР. В тот же вечер делегация СЕПГ была вызвана в Москву, где Вальтер Ульбрихт, Отто Гротеволь и Фред Ольснер получили документ для ознакомления. На утреннем заседании 3 июня 1953 года Ульбрихт был подвергнут суровой критике; Политбюро ЦК КПСС настоятельно требовало быстрой и основательной смены политического курса СЕПГ во избежание протестов населения. 5 июня делегация ГДР в сопровождении Верховного комиссара СССР вернулась в Восточный Берлин. В последующие дни Семёнов постоянно присутствовал на заседаниях Политбюро СЕПГ, которое провозгласило «Новый курс». Речь шла о значительном снижении темпов построения социализма, об отмене многих перегибов экономического и политического характера[5]. Однако эти корректуры курса были предприняты слишком поздно.

Политика США в отношении ГДР

В июле 1952 года в США был разработан документ «Национальная стратегия в отношении Германии», утверждённый в августе под кодовым названием PSB D-21[12]. Наряду с мерами, направленными на усиление западной интеграции Федеративной республики, он также предусматривал меры к «сокращению советского потенциала в Восточной Германии»[12]. При этом в первую очередь Западный Берлин рассматривался как «витрина демократии» и место подготовки психологических операций против ГДР и других стран-сателлитов[12].

До начала 1953 года эти меры ограничивались прежде всего налаживанием разведывательных контактов и материально-финансовой поддержкой антикоммунистических организаций, которые действовали против ГДР[12]. Цель была обозначена довольно расплывчато: «подконтрольная подготовка к более активному сопротивлению»[13].

Подобного рода формулировки, по мнению историка Кристиана Ф. Остерманна, не позволяют сделать вывод о том, что американские спецслужбы целенаправленно работали на восстание размеров 17 июня[13]. На первом плане американских усилий стояла задача сохранить потенциал сопротивления в Восточной Германии и укрепить надежду «на освобождение от коммунистического господства»[13]. По этой причине нет ничего удивительного в том, что находившаяся под американским контролем радиостанция РИАС в Западном Берлине, рассматривалась как «эффективное средство прорыва железного занавеса»[14]. Передачи РИАС пользовались большой популярностью в Восточной Германии. По американским данным, их регулярно слушали 70 процентов восточных немцев[15]. По мнению первого американского Верховного комиссара Джона Макклоя, радиостанция была «духовным и психологическим центром сопротивления в закрытом регионе, которым управляли коммунисты»[16].

Повышение норм выработки

14 мая 1953 года 13-й пленум ЦК СЕПГ принял решение о 10-процентном повышении норм выработки в целях борьбы с экономическими трудностями. 28 мая Совет министров ГДР выполнил это решение, которое было опубликовано в следующей формулировке:

Правительство Германской Демократической Республики приветствует инициативу рабочих по повышению норм выработки. Оно благодарит всех трудящихся, которые повысили свои нормы, за их большое патриотическое дело. Одновременно оно отвечает на пожелание рабочих по пересмотру и повышению норм. Это генеральное повышение норм выработки является важным шагом на пути к созданию основ социализма[5][17].

Повышение норм предполагалось вводить постепенно и завершить к 30 июня, дню рождения Вальтера Ульбрихта.

При прежней зарплате рабочие должны были на 10% больше работать. Повышенные нормы вели к сокращению заработной платы до 25%. На фоне постоянного снижения уровня жизни это решение спровоцировало недовольства. 13 и 16 мая на сталелитейном заводе в Лейпциге бастовали 900 рабочих[4]. Небольшие стачки прошли на стройках и других предприятиях в Берлине. Акции постепенно приобрели политический характер. В целом, как сказано в одном из отчётов профсоюзов, преобладали «негативные дискуссии»[4].

Однако руководство профсоюзов, теоретически призванное стоять на страже интересов рабочих, высказалось в поддержку повышения норм. 16 июня 1953 года в профсоюзной газете «Трибуна» был опубликован комментарий с такими словами: «Да, решения о повышении норм являются абсолютно правильными»[18]. Этот комментарий в защиту повышения норм выработки стал последней каплей, переполнившей чашу недовольства рабочих[5].

Хронология

9 июня

9 июня забастовку против повышения норм выработки объявили сталевары в Хеннигсдорфе. Администрация предприятия назначила премию в 1000 марок за выявление руководителей забастовки, пятеро из них были арестованы.

В тот же день Политбюро ЦК СЕПГ дало указание правоохранительным органам начать немедленное освобождение из-под заключения всех тех, кто зимой 1952/1953 г. был арестован и осуждён за спекуляцию и другие экономические преступления. Объявлялось о либерализации режима на границе с ФРГ и о возврате имущества всем беженцам, пожелавшим вернуться в ГДР. Была пересмотрена в сторону большей скромности программа празднования 60-летия В. Ульбрихта[19].

11 июня

Газета «Нойес Дойчланд» опубликовала коммюнике Политбюро ЦК СЕПГ о введении «Нового курса». Оно было подготовлено главным редактором Рудольфом Херрнштадтом, который принадлежал к реформаторскому крылу партии. В документе в частности сообщалось об отмене с 15 июня апрельского повышения цен на мясо и искусственный мёд, возвращении выплаты дотаций рабочим на транспортные расходы. Подлежали отсрочке налоговые недоимки, возникшие в частном секторе до конца 1950 г. При этом коррективы курса обосновывались не материальным положением людей в ГДР, а «великой целью обеспечения единства Германии»[20].

Номер газеты был немедленно раскуплен и вскоре продавался по спекулятивной цене, превышавший номинальную в 30 раз (за экземпляр газеты давали до 5 марок). У значительной части населения сложилось впечатление, что СЕПГ под давлением западных держав и церкви решило отказаться от строительства социализма в пользу единой капиталистической Германии, воссоздание которой не за горами. Выходило, что «капиталистам» прощались все их прегрешения в бывшей ГДР, за что должны были расплатиться более интенсивным трудом простые рабочие. Низовые парторганизации СЕПГ, не получившие никаких инструкций ЦК, находились в растерянности и не знали, что объяснять рабочим[21].

В условиях отсутствия информации со стороны руководства партии возникали самые невероятные слухи, например, о том, что СЕПГ вскоре вновь будет разделена на СДПГ и КПГ, советские войска уже покидают территорию ГДР и на их место вступают американские и английские части. Резко возросло количество тех, кто демонстративно слушали передачи РИАС.

С другой стороны, в коммюнике ничего не говорилось о ключевом вопросе — пересмотре норм выработки.

12 июня

Рабочие народного предприятия «Юстус Пертес» в Готе в знак протеста развернули лицом к стене все портреты руководителей ГДР[4].

В городе Бранденбург пятеро рабочих частного транспортного предприятия пришли в 16 часов 30 минут в окружной суд и потребовали, в соответствии с провозглашённой политикой «Нового курса», освобождения своего хозяина Курта Теге, который содержался в предварительном заключении в связи с якобы нелегальной покупкой лошади[22]. До позднего вечера к рабочим присоединились около 2500 жителей города. Порядок был восстановлен к 23 часам. После совещания партийного руководства округа с советскими представителями Теге был освобождён и доставлен в свой дом[23].

На крупном строительном объекте Берлина, больнице в районе Фридрихсхайн, строители решили объявить забастовку из-за 10-процентного повышения норм. Забастовка была назначена на понедельник 15 июня.

13-14 июня

Рабочие требовали отмены повышения норм выработки и снижения цен в государственной розничной торговле на 40 %. На многих частных предприятиях, вновь возвращённых прежним владельцам, рабочие устраивали настоящие праздники. Такие встречи имели две причины: во многих случаях назначенные государством управленцы были некомпетентны. С другой стороны, рабочие ждали реставрации капитализма, прихода западных войск, и на этот случай хотели быть на хорошем счету перед хозяевами[24].

В субботу, 13 июня 1953 года, рабочие берлинского народного строительного предприятия «Индустрибау» отправились на прогулку по озеру Мюггельзе. На теплоходе «Будь готов!» собралось руководство, а на другом — «Триумф» плыли рядовые строители. На теплоходе «Триумф» шли оживленные дискуссии. Бригадиры решили объявить руководству, что они начнут забастовку, если повышение норм не будет отменено. В гостинице «Рюбецаль» строители продолжили дискуссию за пивом. В какой-то момент на стол вскочил один из бригадиров и объявил, что в понедельник, 15 июня, строители будут бастовать, если повышение норм выработки не будет отменено. Руководство предприятия сочло, что бригадир немного «перебрал» и не предприняло никаких «профилактических» мер[20].

15 июня

15 июня в Берлине среди строителей престижных строек на Сталин-аллее начались первые забастовки. Делегация рабочих подъехала на грузовике к Дому министерств и потребовала встречи с Отто Гротеволем. На вахте им сказали, что премьер-министра нет на месте. Их принял его референт Курт Амбре. Разговор прошёл в «дружеской обстановке»[18]. Руководитель делегации Макс Феттлинг передал письмо, в котором 300 строителей больницы Фридрихсхайн требовали до полудня 16 июня отменить сокращение заработной платы[18]. Через полтора часа делегация уехала. На следующий день она хотела приехать за ответом. Однако в районном руководстве СЕПГ решили, что письмо было явно написано «по указке из Западного Берлина»[18]. Подготовленные агитаторы должны были на следующий день объяснить рабочим, что ради построения социализма нужно согласиться с сокращением заработной платы[18].

События 16 июня

Около 7 часов утра 16 июня на стройке больницы Фридрихсхайн началось брожение[18]. В свежем номере профсоюзной газеты «Трибуна» был опубликован комментарий в поддержку повышения норм выработки. Строители восприняли его как ответ на письмо, которое они накануне передали Отто Гротеволю[18]. Среди них были и посланцы со стройки блок 40, гигантского жилого комплекса на Сталин-аллее. В это время директор больницы, возможно, без злого умысла, распорядился закрыть ворота стройки[18]. Рабочие с блока 40 полезли через забор. На Сталин-аллее прошёл слух: «Наших коллег заперли. Надо их освободить»[18]. В 10.25 народная полиция насчитала 700 демонстрантов[18]. Проходя мимо строительных участков, они громко скандировали: «Коллеги, присоединяйтесь, мы хотим быть свободными людьми!»[18] Демонстрация, численность которой в результате достигла 10 000 человек, направилась к Дому министерств на Лейпцигерштрассе[18]. Согласно оперативной сводке полиции, «население выступало отчасти за, отчасти против демонстрантов», которые требовали отмены повышения норм выработки[25].

Тем временем Политбюро СЕПГ, заседавшее в этот день, в срочном порядке приняло решение об отмене повышения норм[26]. В постановлении было сказано:

Политбюро считает абсолютно неправильным проведение административным путём 10-процентного повышения норм выработки на предприятиях народной индустрии. Повышение норм выработки может и должно проводиться не административнымим методами, а исключительно на основе убеждения и добровольности. Предлагается отменить как ошибочное введённое некоторыми министерствами повышение норм выработки. Совместно с профсоюзами пересмотреть решение правительства от 28 мая 1953 года[26].

В полдень об этом запоздалом решении Политбюро сообщило радио ГДР[27].

Около 14 часов перед Домом министерств начался митинг. Вышедший к забастовщикам министр металлургии и горнодобывающей промышленности Фриц Зельбман пытался успокоить демонстрантов и объявил о решении Политбюро[28]; но это не возымело успеха. Министр был освистан. Из оперативной сводки народной полиции: «14.35 На углу Лейпцигер штрассе и Вильгельмштрассе собрались строители. Оратор министерства, который, в частности, сказал: «Нам нужна народная армия», — был прерван криками строителей: «Долой народную армию!» Строители зачитали резолюцию, которую из-за шума сотрудники народной полиции не смогли понять»[25]. В резолюции, помимо экономических, выдвигались и политические требования — отставка правительства и тайные свободные выборы[5]. Из полицейских, призывавших демонстрантов разойтись, двое были избиты[28]. После того как секретарь по вопросам пропаганды городского правления СЕПГ Хайнц Брандт сделал соответствующие пояснения, в 16 часов рабочие стали расходиться[28]. Из 5000 человек около 1000 продолжили забастовку, из них около 900 строителей со строек аллеи Сталина, которые потребовали, чтобы к ним вышел премьер-министр Отто Гротеволь[28]. В 18.40 колонна из 800 человек достигла здания ЦК СЕПГ и выкрикивала лозунги «Долой эксплуатацию», «Долой правительство голода». Магистрат Большого Берлина послал машину с громкоговорителем и информировал демонстрантов о том, что решение правительства ГДР о повышении норм было отменено. Демонстранты захватили эту машину и сообщили по громкоговорителю о том, что на следующий день, 17 июня рано утром на Штраусбергской площади состоится митинг[29]. Одновременно раздались призывы к проведению всеобщей забастовки[29].

В совершенно секретном донесении представитель МВД СССР полковник Иван Фадейкин сообщал в Москву: «По наблюдениям агентуры в течение дня и вечером 16 июня с. г. со стороны бастующих не было выдвинуто ни одного лозунга против Советского Союза. Все выпады направлены исключительно против Правительства ГДР и СЕПГ... По имеющимся данным, в организации демонстрации активную роль играли лица из Западного Берлина»[30].

О волнениях строителей в Восточном Берлине радиостанция РИАС узнала с многочасовым опозданием, так как телефонная связь между Восточным и Западным Берлином была прервана в мае 1952 года[31]. Первое сообщение прозвучало в 13.30 в выпуске новостей: «Размах сегодняшних акций протеста на данный момент нельзя оценить»[31][32]. В 16.30 был передан подробный отчёт о митинге перед Домом министерств. В нём сообщалось о требованиях рабочих и о том, что членам правительства не удалось успокоить демонстрантов[31].

По воспоминаниям Эгона Бара, который в то время был немецким главным редактором РИАС, на радиостанцию пришла делегация забастовочного комитета и попросила зачитать по радио резолюцию[33][34]. Американский директор РИАС Гордон Эвинг не хотел идти на конфронтацию с советской стороной[35], тем не менее Бар якобы лично отредактировал требования делегатов[33][34]. Они были зачитаны по радио в 19.30[31][32]: 1. Выплата зарплат по старым нормам. 2. Немедленное увеличение прожиточного минимума. 3. Свободные и тайные выборы. 4. Гарантии ненаказания забастовщиков и их представителей[32]. Передачи об акциях протеста в Восточном Берлине радиостанция РИАС транслировала всю ночь. 17 июня с 5.36 в эфире четыре раза прозвучало заявление председателя профсоюзов Западного Берлина Эрнста Шарновского, поддержавшего «коллег из Восточного Берлина»[36].

При этом западному профсоюзному деятелю было запрещено открыто призвать население ГДР к всеобщей забастовке[36]. В своем заявлении он подчеркнул, что «людям в Восточной зоне и в Восточном Берлине» он может дать «хорошие советы», а не распоряжения[36]. Обращаясь к жителям Восточного Берлина, он сказал:

Не оставляйте их одних! Они борются не только за социальные права рабочих, но и за общие человеческие права всего населения восточной зоны. Присоединяйтесь к движению восточно-берлинских строителей, работников общественного транспорта и железнодорожников и занимайте свои Штраусбергские площади![36].

Сообщение о призыве рабочих Восточного Берлина к всеобщей забастовке было опубликовано 16 июня на первой полосе экстренного выпуска выходившей в Западном Берлине газеты «Дер Абенд»[37].

Однако руководство ГДР не понимало всей серьёзности положения[38]. На состоявшемся вечером 16 июня собрании актива берлинской партийной организации СЕПГ члены Политбюро ни одним словом не обмолвились о демонстрации рабочих и не дали партийному активу никаких указаний[38]. Официально повышение норм было отменено 21 июня 1953 года[39][40].

Вечером 16 июня в центре Восточного Берлина наблюдались многочисленные собрания демонстрантов[25]. Они срывали пропагандистские плакаты и скандировали «Долой СЕПГ»[25]. Обстановка накалялась. Не обошлось и без потасовок[25]. Ночью на всех крупных предприятиях были сформированы стачечные комитеты для проведения всеобщей забастовки[25]. Тем временем народная полиция и советские войска были приведены в состояние повышенной боевой готовности[25][41].

События 17 июня

Утром 17 июня в Берлине началась всеобщая забастовка. Уже в 7 часов на Штраусбергер плац собралась 10-тысячная толпа. Через французский сектор в центр Восточного Берлина из Хеннигсдорфа двинулась огромная колонна сталеваров. Между 11 и 11.30 была остановлена работа метро и городской электрички, чтобы воспрепятствовать быстрому прибытию многочисленных демонстрантов с окраин в центр. К полудню численность забастовщиков в городе достигла 150 000 человек[18]. Демонстранты требовали отставки правительства, отставки профсоюзного руководства, проведения свободных выборов, допуска к выборам западных партий, воссоединения Германии[42]. Большую популярность приобрели лозунги, направленные против руководителей ГДР Ульбрихта, Пика и Гротеволя: «Бородка, брюхо и очки — это не воля народа!» (на немецком языке он звучал в рифму) и «Козлобородый должен уйти!». Произошли столкновения и потасовки с полицейскими и ответственными работниками СЕПГ.

Гнев и недовольство рабочих выражались также в уничтожении пропагандистских плакатов. Толпа разгромила полицейский участок в Колумбус-хаусе на Потсдамской площади и подожгла газетный киоск. На границе советского и западного секторов города были демонтированы пограничные знаки и заграждения. В 11.10 полиция Западного Берлина, а в 11.20 полиция Восточного Берлина сообщила, что молодые люди сняли с Бранденбургских ворот красный флаг и разорвали его под ликование толпы.

Волнения перекинулись на всю Восточную Германию. В индустриальных центрах стихийно возникли забастовочные комитеты и советы рабочих, бравшие в свои руки власть на фабриках и заводах.

Стачечный комитет района Биттерфельд отправил в Берлин телеграмму следующего содержания:

Трудящиеся района Биттерфельд требуют немедленной отставки правительства, которое пришло к власти за счёт манипуляций на выборах, формирования временного демократического правительства, свободных и тайных выборов через четыре месяца, отхода немецкой полиции от зональных границ и немедленного прохода для всех немцев, немедленного освобождения политических заключённых, немедленной нормализации жизненного уровня без сокращения зарплат, допуска всех крупных немецких демократических партий, отказа от наказания бастующих, немедленного роспуска так называемой народной армии, разрешения на организацию партий, существующих в Западной Германии[43].

Осаде и штурму подверглись 250 общественных зданий[44], среди них были 5 окружных учреждений министерства госбезопасности, два окружных комитета СЕПГ, одна районная дирекция народной полиции, а также десяток зданий СЕПГ и профсоюзов, полицейские участки и канцелярии бургомистра[44]. Из 12 тюрем были освобождены около 1400 заключённых[44][45], из которых 1200 удалось снова посадить за решётку[45].

Хотя советские войска уже 17 июня в значительной степени контролировали ситуацию, на некоторых предприятиях протесты продолжались вплоть до середины июля. 10 и 11 июля бастовали рабочие на заводе «Carl Zeiss» в городе Йена, а 16 и 17 июля — на заводе «Buna» в Шкопау.

На 15-м пленуме СЕПГ 26 июля 1953 года Отто Гротеволь сообщил, что демонстрации и забастовки состоялись в 272 населённых пунктах из 10 000. В 1991 году на основе материалов министерства внутренних дел ГДР это число было исправлено на 373. Спустя ещё четыре года историки насчитали 563 населённых пункта, где происходили волнения. Согласно последним исследованиям, демонстрации и забастовки состоялись в не менее чем 701 населённом пункте ГДР[46]. Официальные власти ГДР оценили число участников движения протеста в 300 тысяч. По уточненным данным, в демонстрациях по всей стране участвовали около миллиона человек[47][48].

В округе Дрезден

Самые крупные акции протеста состоялись в городах Дрезден, Гёрлиц, Ниски и Риза. По данным Народной полиции, забастовки прошли в 14 из 17 районов округа[49].

В Дрездене на большинстве предприятий была прекращена работа. После обеда многие демонстранты отправились в центр города. Около 20 000 человек собрались на Театерплац, Постплац, Плац-дер-Айнхайт, а также перед Нойштадтским и главным вокзалами[49].

Наибольшая степень организованности была проявлена в Гёрлице, где рабочие образовали забастовочный комитет и целенаправленно заняли здания СЕПГ, госбезопасности, массовых организаций и тюрьму. Затем демонстранты направились к городской ратуше, сместили бургомистра и сформировали новый «городской комитет». Из тюрем были освобождены заключённые. Как и в Биттерфельде, рабочие выдвинули каталог политических требований, в том числе о пересмотре восточной границы ГДР по линии Одер-Нейссе. В целом в демонстрации приняли участие около 50 000 человек. Советские войска положили конец акциям протеста[49].

В округе Галле

Округ Галле стал одним из центров восстания. Все 22 района сообщили о забастовках и акциях протеста. Наряду со столицей округа главные события развернулись в таких промышленных центрах, как Лойна, Биттерфельд, Вольфен, Вайсенфельс и Айслебен, а также Кведлинбург и Кётен[50].

Особо следует отметить промышленный регион Биттерфельд, где забастовочный комитет координировал действия 30 000 бастующих[50]. В Биттерфельде рабочие целенаправленно и организованно заняли здания Народной полиции, городского управления, государственной безопасности и тюрьмы и тем самым парализовали государственный аппарат[50]. Столкновений с применением оружия не было по той причине, что начальник районного управления полиции Носсек утром объездил заводы в Вольфене и Биттерфельде и приказал хранить все виды оружия в комнатах хранения оружия и этим фактически обезоружил охрану заводов[51].

В Галле в 18 часов около 60 000 человек собрались на рыночной площади Халльмаркт в центре города. Советские танки разогнали демонстрантов. 4 человека были застрелены полицией[50].

В округе Гера

В городе Вайда вооружённые шахтёры устроили перестрелку с казарменной полицией (предшественницей Национальной народной армии)[52].

В городе Йена в акциях протеста участвовали от 10 000 до 20 000 человек. Демонстранты заняли здания районного управления СЕПГ, тюрьмы и госбезопасности. После объявления чрезвычайного положении в 16 часов советские оккупационные войска разогнали демонстрацию. Несмотря на это, большие демонстрационные группы ходили по центру города и призывали к продолжению акций протеста[52].

В округе Магдебург

Магдебург наряду с Берлином, Галле, Йеной, Гёрлицем и Лейпцигом был важным центром событий 17 июня 1953 года[53].

Около 9 часов утра в марше протеста приняли участие примерно 20 000 человек. Около 11 часов колонны демонстрантов собрались в центре города. Были заняты здания ССНМ и СЕПГ, профсоюзов и редакции газеты «Volksstimme»[53]. Перед управлением полиции и тюрьмой в районе Зуденбург возникли кровопролитные столкновения. Двое полицейских и один сотрудник госбезопасности погибли. Однако освободить заключённых не удалось из-за появления перед зданием тюрьмы советских солдат, которые применили огнестрельное оружие и застрелили трёх демонстрантов, среди них 16-летнюю девушку. Более сорока демонстрантов получили ранения, в том числе и тяжёлые[53].

После обеда демонстранты успешно штурмовали следственный изолятор Нойштадт и освободили 211 заключённых, среди них и обычных уголовников[53].

Подавление волнений

В ночь с 16 на 17 июня Вальтер Ульбрихт, Отто Гротеволь и министр госбезопасности Вильгельм Цайссер встретились в Карлсхорсте с Верховным комиссаром Владимиром Семёновым и командующим оккупационными войсками Андреем Гречко, чтобы обсудить и подготовить возможное применение полиции и армии. Оно было предусмотрено только для Берлина[54].

Гротеволь записал результат договоренностей: «Советские войска в готовности. Перед введением в действие согласование с Политбюро. По возможности полиция — только в крайнем случае войска»[55].

Основные части советских войск находились в это время на летних учениях. В ночь на 17 июня два полка 1-й механизированной дивизии и батальон 105-го полка министерства внутренних дел СССР были переброшены из района Кёнигс-Вустерхаузен в Карлсхорст на подкрепление 12-й танковой дивизии, которая там дислоцировалась[54]. Во многих других советских гарнизонах также была объявлена повышенная боевая готовность.

Около 10 часов утра 17 июня Семёнов позвонил в ЦК СЕПГ, где только что началось экстренное заседание Политбюро, и в целях безопасности вызвал все руководство в Карлсхорст[55]. В 11 часов 45 минут он объявил немецким товарищам, что Москва потребовала ввести чрезвычайное положение[55].

Около полудня против протестующих были брошены советские танки. Между 11:15 и 11:30 напротив Цейхгауза один рабочий попал под гусеницы танка. Вскоре на этом месте демонстранты поставили деревянный крест[56]. В 11:35 танки заняли позиции в районе Вильгельмштрассе и двинулись к Потсдамской площади. Вскоре после этого раздались первые выстрелы. Демонстранты кричали «Иван, вон отсюда!» «Домой, домой!» «Иван, пошёл домой!» Тяжелораненые были отправлены в больницы Западного Берлина[56]. При этом атак демонстрантов на советские танки и солдат почти не наблюдалось. На широко известных фотоснимках молодых людей, которые на Лейпцигер-штрассе бросают в танки камни и бутылки или пытаются повредить радиоантенны, запечатлено скорее исключение, а не правило[57].

В 13 часов военный комендант советского сектора Берлина генерал-майор Пётр Диброва объявил в городе чрезвычайное положение, которое было отменено 11 июля.

Для установления прочного общественного порядка в советском секторе Берлина приказываю:

1. С 13 часов 17-го июня 1953 года в советском секторе Берлина объявляется чрезвычайное положение.

2. Запрещаются все демонстрации, собрания, митинги и прочие скопления людей более трёх человек на улицах и площадях, а также в общественных зданиях.

3. Запрещается всяческое передвижение пешеходов и транспортных средств с 21 часа до 5 часов.

4. Нарушители этого приказа наказываются по законам военного времени.

Военный комендант советского сектора Большого Берлина

подп. Генерал-майор Диброва.

Чрезвычайное положение было введено в более 167 районах из 217. В 14 часов по радио было зачитано заявление премьер-министра Отто Гротеволя:

Мероприятия правительства Германской Демократической Республики по улучшению положения народа были отвечены фашистскими и другими реакционными элементами в Западном Берлине провокациями и тяжёлыми нарушениями порядка в демократическом секторе Берлина. Эти провокации должны осложнить установление единства Германии. Повод для оставления работы строителями в Берлине отпал после вчерашнего решения по вопросу о нормах. Волнения, которые после этого имели место, являются делом провокаторов и фашистских агентов зарубежных держав и их помощников из немецких капиталистических монополий. Эти силы недовольны демократической властью в Германской Демократической Республике, организующей улучшение положения населения. Правительство призывает население:

1. Поддержать мероприятия по немедленному восстановлению порядка в городе и создать условия для нормальной и спокойной работы на предприятиях.

2. Виновные в беспорядках будут привлечены к ответственности и строго наказаны. Призываем рабочих и всех честных граждан схватить провокаторов и передать их государственным органам.

3. Необходимо, чтобы рабочие и техническая интеллигенция в сотрудничестве с органами власти сами предприняли необходимые меры по восстановлению нормального рабочего процесса[58].

Днём 17 июня в Берлин позвонил Лаврентий Берия с возмущённым вопросом: «Почему Семёнов жалеет патроны?» Он потребовал от Верховного комиссара быстрого и жёсткого наведения порядка[59]. По воспоминаниям Семёнова, приказ Берии расстрелять двенадцать зачинщиков он лично заменил распоряжением «стрелять поверх голов демонстрантов»[59].

Всего в подавлении волнений участвовали 16 дивизий, из них только в Берлине три дивизии с 600 танками. Вечером 17 июня в городе действовали около 20 000 советских солдат и 15 000 служащих казарменной полиции[60].

Уже 24 июня в Берлине был организован митинг молодёжи в поддержку политики СЕПГ.

25 июня советские оккупационные власти объявили о прекращении действия чрезвычайного положения в ГДР, кроме Берлина, Магдебурга, Галле, Потсдама, Гёрлица, Дессау, Мерзебурга, Биттерфельда, Котбуса, Дрездена, Лейпцига, Геры и Йены. 29 июня чрезвычайное положение было отменено в Дрездене, Котбусе и Потсдаме.

Итоги и последствия

Жертвы

Официальные данные ГДР о жертвах 17 июня (25 человек) были занижены, а цифры, которые приводились на Западе (507 человек), завышены[61]. По уточненным данным Центра исторических исследований в Потсдаме, число жертв, подтвержденных источниками, составляет 55 человек, из них четыре женщины[62]. Ещё около 20 смертельных случаев так и не удалось расследовать[62].

34 демонстранта, в том числе - прохожих и зрителей, были расстреляны полицейскими ГДР или советскими солдатами с 17 по 23 июня, или скончались от полученных ран. 5 человек были приговорены советскими оккупационными властями к смертной казни и казнены. 2 человека были приговорены к смертной казни судами ГДР и казнены. 4 человека умерли в заключении. 4 человека покончили жизнь самоубийством в ходе расследования. 1 демонстрант скончался от сердечного приступа во время штурма полицейского участка. 17 июня были убиты 5 представителей органов безопасности, из них два полицейских и один сотрудник госбезопасности были расстреляны при защите тюрьмы, один сотрудник охраны был растерзан толпой и один полицейский по ошибке расстрелян советскими солдатами[62].

В отчёте верховного комиссара Семёнова в Москву сообщалось, что к 5 ноября 1953 года судами ГДР были осуждены 1240 «участников провокаций», среди которых были 138 бывших членов нацистских организаций и 23 жителя Западного Берлина. До конца января это число увеличилось до 1526 осуждённых: 2 были приговорены к смертной казни, 3 — к пожизненному заключению, 13 — на сроки 10 — 15 лет, 99 — на сроки 5 —10 лет, 994 — на сроки 1—5 лет и 546 на сроки до одного года[63].

Вильгельм Хагедорн

Вильгельм Хагедорн работал начальником охраны госторга в Ратенов. В 1951 году, подвыпив, он похвастался в трактире, что лично разоблачил 300 «фашистов» и «империалистических агентов». Вскоре после этого РИАС в одной из своих передач предупредила о сексоте Хагедорне. Таким образом, его имя стало ассоциироваться с репрессиями[64].

17 июня около 12 часов после окончания митинга на площади им. Карла Маркса демонстранты, увидев Хагедорна возле магазина, устроили на него настоящую охоту. Разъярённая толпа гонялась за ним по городу с криками «повесить его, собаку», а нагнав, била, терзала и топтала. В какой-то момент Хагедорну удалось спрятаться от преследователей на молокозаводе. Но когда за ним приехала карета скорой помощи, толпа перевернула машину и стала снова избивать свою жертву. С криком «топи его» Хагедорна бросили в канал. Несколько молодых людей били его веслами по голове. В этот момент наконец приехал наряд полиции. Полицейские достали Хагедорна из воды и отвезли в больницу, где он в тот же день скончался от ран[64].

22 июня районный суд в Потсдаме вынес приговор в отношении пяти обвиняемых по делу Хагедорна. Двое 18-летних были приговорены к смертной казни, а остальные к срокам от двух до восьми лет. Адвокаты обжаловали смертный приговор, против которого высказалось даже Политбюро СЕПГ[64]. 27 июня смертная казнь была заменена на 15-летнее тюремное заключение[64].

Хагедорн был единственной жертвой «линча» в ходе событий 17 июня 1953 года[65].

На надгробье под датами его рождения и смерти были выгравированы слова Юлиуса Фучика: «Люди, я любил вас. Будьте бдительны!» В 1997 году после общественного обсуждения надгробье было удалено[64].

Эрна Дорн

Так звали женщину, личность которой до сих пор точно не установлена. 22 июня 1953 года окружной суд в Галле приговорил её в качестве «зачинщицы» к смерти. Приговор был приведён в исполнение 1 октября 1953 года в Дрездене. 22 марта 1994 года прокуратура Галле отменила приговор как неправомочный[66][67].

Дело «комендантши концлагеря Равенсбрюк Эрны Дорн», которая 17 июня якобы выступала в Галле с «фашистскими тирадами» было легендой официальной пропаганды, пытавшейся представить события 17 июня «фашистским путчем»[66][67]. Немалую роль в этом сыграла новелла «Комендантша» Стефана Хермлина.

Якобы родом из Восточной Пруссии женщина под чужим именем приехала в Галле в ноябре 1945 года и в корыстных целях выдала себя за бывшую узницу концлагеря. В том же году она вступила в коммунистическую партию (с 1946 года СЕПГ) и вышла замуж за полицейского. В 1951 году она попала в тюрьму за воровство. Там Эрна Дорн стала рассказывать про себя невероятные истории — сначала про свою шпионскую деятельность, а затем про то, что её муж был комендантом концлагеря Равенсбрюк, а она сама служила секретаршей в гестапо. На основе показаний обвиняемой 21 мая 1953 года её приговорили к 15 годам тюремного заключения за преступления против человечности[66][67].

17 июня 1953 года около 16 часов в числе других заключённых Эрна Дорн была освобождена повстанцами. По её собственным словам, сначала она пошла в городскую миссию получить новую одежду, а потом отправилась на рынок. Многочисленные свидетели митинга на рыночной площади не видели никакой женщины на трибуне[66]. Все отчёты о действиях Эрны Дорн между 16 и 21 часом основывались исключительно на её собственных показаниях, которые она дала на допросе 18 июня. Однако уже 20 июня в печати её объявили «предводительницей»[66].

26 июня 1953 года в газете «Нойес Дойчланд» под заголовком «Эрна Дорн, она же Гертруд Рабештайн» на «зачинщицу из Галле» перенесли биографию жестокой надзирательницы концлагеря Равенсбрюк[66]. Однако Гертруд Рабештайн была осуждена к пожизненному заключению ещё в 1948 году и в июне 1953 года отбывала срок наказания в тюрьме в Вальдхайме[66].

Легенда о расстрелянных советских военнослужащих

Легенда[68] гласит: 28 июня 1953 года на лесной поляне близ Бидерица под Магдебургом были расстреляны 18 солдат 73-го стрелкового полка. Среди них ефрейтор Александр Щербина, рядовой Василий Дятковский и сержант Николай Тюляков. Ещё 23 советских военнослужащих были расстреляны в эти дни на скотобойне в Берлине-Фридрихсхайне[68].

16 июня 1954 года по инициативе группы русских эмигрантов в Целендорфе, в американском секторе Берлина, был сооружён скромный обелиск. На сером гранитном камне стоит надпись: «Русским офицерам и солдатам, которым пришлось умереть, потому что они отказались стрелять в борцов за свободу 17 июня 1953 года»[68].

Слух о расстреле советских военнослужащих, которые отказались выполнить приказ, был распространён летом 1953 года в листовке эмигрантской организации «Народно-трудовой союз российских солидаристов» (НТС)[68]. Эта организация холодной войны располагалась в Мюнхене, тесно сотрудничала с ЦРУ и содержала «революционный штаб» по борьбе с коммунизмом. На Западе, как и на Востоке, дезинформация была легальным средством борьбы.

Что касается подробностей истории о расстреле советских военнослужащих, то авторы в то время рассчитывали на то, что её никто не сможет проверить[68]. Свидетелем был объявлен советский майор Никита Роньшин[68]. Это реальный персонаж, который в конце апреля 1953 года (то есть за три месяца до событий[68]) через Западный Берлин перебежал к американцам. Однако НТС он описал подробности расстрела – как в лесу под Магдебургом, так и на берлинской скотобойне.

Историки, которые изначально с недоверием относились к истории НТС и Роньшина, с 1989 года пытались найти подтверждение в советских архивах, но так ничего и не нашли[68].

В августе 2000 года Управление по реабилитации Главной военной прокуратуры РФ сообщило, что российская сторона не располагает никакими данными о расстреле 41 военнослужащего[68]. Кроме того, 73-й стрелковый полк покинул Германию сразу после окончания войны[68].

Американская реакция на 17 июня 1953 года

Администрация Эйзенхауэра внимательно следила за углублением кризиса в ГДР[69]. Однако она склонялась к мнению о том, что руководство СССР и ГДР преодолеют кризис и выйдут из него окрепшими[12]. В то же время в государственном департаменте не осознавали волю к сопротивлению восточногерманского населения. В отчёте из Восточного Берлина в Вашингтон указывалось, что не следует ожидать, «что даже если их к этому призвать, восточные немцы хотели и могли бы совершить революцию, если такой призыв не будет сопровождаться западным объявлением войны или гарантиями западной военной поддержки»[70]. Ещё 2 июня 1953 года Верховная комиссия сообщала, что экономический кризис в ГДР представляется далеко не таким хаотичным, как это изображают в Западной Германии: «В настоящее время нет оснований полагать, что ситуация может приобрести катастрофические масштабы, или что правительство ГДР не сможет предотвратить катастрофу»[1]. ЦРУ также переоценило стабильность ГДР[71].

В результате события в Берлине застигли Вашингтон врасплох[72]. Информация о демонстрациях поступала в государственный департамент каждый час. Однако поначалу американцы не знали, кто стоял за демонстрантами[72]. Союзные и западногерманские наблюдатели думали, что акция была изощренным манёвром Советского Союза, чтобы снять непопулярного Вальтера Ульбрихта[72]. В Вашингтоне быстро поняли, что восстание предлагает «прекрасную пропагандистскую возможность»[73]. Однако конкретного плана, как реагировать на волнения, у государственного департамента не было[72].

Политика Вашингтона в отношении Германии в первые дни после восстания была отмечена суетливым акционизмом и разработкой планов[74]. Администрация Эйзенхауэра находилась под давлением событий. По сообщению ЦРУ ещё в первые дни восстания, американские наблюдатели в Берлине предупреждали, что может возникнуть впечатление, что правительство Эйзенхауэра «плетётся в хвосте дискуссии об объединении»[75].

Последствия

Кризис не ослабил, а наоборот укрепил позиции Ульбрихта. Против Ульбрихта и его сталинистского курса в СЕПГ и её руководстве существовала сильная оппозиция, имевшая все основания надеяться на поддержку из Москвы. Однако кризис позволил Ульбрихту провести чистку партии от своих противников, обвинённых в пассивности и социал-демократическом уклоне. До конца года произошла смена около 60 % руководящих работников окружных комитетов СЕПГ[39].

15 июля 1953 года министр юстиции ГДР Макс Фехнер, который в интервью газете «Нойес Дойчланд» от 30 июня высказался против преследования бастовавших рабочих за «антипартийное и антигосударственное поведение», был отстранен от должности, исключён из партии, арестован и приговорён к восьми годам тюремного заключения. 18 июля Политбюро ЦК СЕПГ приняло решение о снятии с должности министра государственной безопасности Вильгельма Цайссера. На 15-м пленуме ЦК СЕПГ 24—26 июля 1953 года Цайссер и главный редактор газеты «Нойес Дойчланд» Рудольф Херрнштадт были выведены из состава Политбюро и лишились всех партийных должностей.

21 июня 1953 года были восстановлены прежние нормы выработки и отменено сокращение заработной платы[39]; в октябре правительство понизило на 10—25 % цены на товары народного потребления[39]. СССР в свою очередь поспешил сократить требования репараций (теперь они составляли лишь 5 % бюджета ГДР), что также способствовало улучшению материального положения[39]. Однако бегство в ФРГ усилилось: если в 1952 году бежали более 182 тыс. человек, то в 1953 — более 331 тыс., в 1954 — более 184 тыс., в 1955 — более 252 тыс[76].

9 декабря 1953 года в ответ на события 17 июня были созданы «Боевые группы». Их члены дали клятву о «защите достижений государства рабочих и крестьян с оружием в руках».

Непосредственным последствием кризиса было также прекращение в 1954 году режима оккупации и обретение ГДР суверенитета.

Психологические последствия кризиса для жителей ГДР Вилли Брандт определил в своих мемуарах следующим образом:

Восставшим стало ясно, что они остались в одиночестве. Появились глубокие сомнения в искренности политики Запада. Противоречие между громкими словами и малыми делами запомнились всем и пошло на пользу власть имущим. В конце концов люди стали устраиваться как могли.

«Фашистский путч»

Власти ГДР объявили волнения результатом иностранного вмешательства. В заявлении ЦК СЕПГ от 21 июня 1953 года «Об обстановке и непосредственных задачах партии», зачитанном Гротеволем на 14-м пленуме ЦК СЕПГ, движение протеста характеризовалось как «фашистская авантюра» и «фашистская провокация». 17 июня было объявлено «заранее спланированным днём Х». Это определение снова всплыло в постановлении «Новый курс и задачи партии» 15-го пленума ЦК СЕПГ, состоявшегося 24—26 июля 1953 года. «Фашистский день Х» стал «попыткой фашистского путча», которую предприняли «фашистские провокаторы» в «демократическом секторе Берлина»:

Благодаря их агентам и другим подкупленным личностям, которые массово засылались в ГДР прежде всего из Западного Берлина, агрессивным силам немецкого и американского монополистического капитала удалось подвигнуть части населения на забастовку и на демонстрации в столице Берлине и некоторых населённых пунктах республики. 16 и 17 июня тысячи фашистских боевиков, а также много дезориентированных западноберлинских молодых людей организованными группами двинулись через границу секторов, распространяя листовки и поджигая магазины госторга и другие здания на Потсдамской площади. […] Тем не менее беспорядки произошли в целом только в 272 из примерно 10 000 общин ГДР, а именно только там, где империалистические тайные полиции имели свои базы или куда они могли засылать своих агентов[77].

В «Советской исторической энциклопедии» события 17 июня 1953 года в ГДР характеризовались следующим образом:

Строительство социализма в ГДР осуществлялось в обстановке ожесточенной классовой борьбы. Империалистические страны широко использовали в качестве плацдарма для проведения подрывной работы Западный Берлин. Враждебные элементы, опираясь на поддержку Западной Германии, США и других империалистических стран, попытались использовать трудности социалистического строительства для реставрации капиталистических порядков в ГДР. С этой целью 17 июня 1953 года был спровоцирован фашистский путч. В результате энергичного отпора населения, прежде всего рабочего класса, и помощи Советской Армии этот путч был успешно ликвидирован.

После объединения Германии в архиве министерства госбезопасности была найдена стенограмма совещания от 11—12 ноября 1953 года, на котором Эрнст Волльвебер, сменивший Цайссера на посту министра госбезопасности, самокритично признал:

Мы вынуждены констатировать, что нам до сих пор не удалось по поручению Политбюро выявить инспираторов и организаторов путча 17 июня. Нам до сих пор не удалось выполнить это поручение[78][79].

Идея, что кризис и волнения были инспирированы западными спецслужбами, до сих пор популярна в консервативной проправительственной российской прессе. В качестве подтверждения, например, указывается на якобы специально подготовленные группы, которые оперативно управлялись из Западного Берлина, призывы РИАС к всеобщей забастовке и наконец, что западногерманские власти предоставили транспорт для переброски демонстрантов[80].

Авторы книги «Советский Союз в локальных войнах и конфликтах» Сергей Лавренов и Игорь Попов вообще характеризуют события как «мармеладный бунт», утверждая, что взрыв негодования населения ГДР был спровоцирован повышением цен на мармелад, который, по их мнению, якобы составлял «чуть ли не основную часть завтрака немецкого рабочего»[81].

Наиболее известные участники

  • Хильда Беньямин (нем. Hilde Benjamin, 1902—1989), министр юстиции ГДР, выступала за жёсткие приговоры бастующим.
  • Эрна Дорн (нем. Erna Dorn, 1911—1953), якобы бывший комендант концлагеря и зачинщица, приговорена к смертной казни.
  • Макс Фехнер (нем. Max Fechner, 1892—1973), министр юстиции ГДР, высказался против судебного преследования бастующих рабочих и был приговорён к 8 годам каторжной тюрьмы.
  • Георг Гайдцик (нем. Georg Gaidzik, 1929—1953), народный полицейский, убит из огнестрельного оружия.
  • Герхард Хендлер (нем. Gerhard Händler, 1928—1953), народный полицейский, убит из огнестрельного оружия.
  • Эрнст Енрих (нем. Ernst Jennrich, 1911—1954), по распоряжению Хильды Беньямин был приговорён к смертной казни.
  • Отто Нушке (нем. Otto Nuschke, 1883—1957) — заместитель премьер-министра ГДР; 17 июня 1953 года был вытеснен демонстрантами в Западный Берлин[82], откуда он вернулся через двое суток.

Память о событиях

В Западном Берлине на кладбище-колумбарии Зеештрассе в районе Веддинг, где похоронены 11 берлинцев, погибших 17 июня 1953 года, был открыт мемориал. На каменной стене выгравирована надпись: «Жертвам 17 июня 1953 года».

Решением сената Западного Берлина от 22 июня 1953 года продолжение улицы Унтер-ден-Линден от Бранденбургских ворот до Кайзердамм Шарлоттенбургер-аллее получила название «улица 17 Июня».

В 1954 году 17 июня было объявлено в ФРГ национальным праздником и государственным выходным днём — «Днём немецкого единства». В 1990 году, после объединения Германии, праздник был перенесён на 3 октября.

См. также

Напишите отзыв о статье "События 17 июня 1953 года в ГДР"

Примечания

  1. 1 2 3 Водопьянова З. К., Филитов А. М. Почему Семёнов жалеет патроны? // Родина. 2002. № 10. С. 109
  2. Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы. Середина XX века. М., 2006, С. 159
  3. European researcher. 2011. No 3 (5), c. 267-273.
  4. 1 2 3 4 5 6 7 [www.BStU.bund.de/DE/Wissen/DDRGeschichte/17-juni-1953/Ursachen-des-Aufstands/_node.html BStU — Ursachen des Aufstands]. [www.webcitation.org/6Hd6VAoSp Архивировано из первоисточника 25 июня 2013].
  5. 1 2 3 4 5 Лавренов С. Я, Попов И. М. Глава 7. Берлинский кризис 1953 г. // [militera.lib.ru/h/lavrenov_popov/07.html Советский Союз в локальных войнах и конфликтах]. — М.: ACT, 2003. — 778 с. — ISBN 5–17–011662–4.
  6. 1 2 [www.BStU.bund.de/DE/Wissen/DDRGeschichte/17-juni-1953/Ursachen-des-Aufstands/_node.html#doc3852348bodyText4 BStU — Ursachen des Aufstands]. [www.webcitation.org/6Hd6VAoSp Архивировано из первоисточника 25 июня 2013].
  7. [www.dhm.de/~roehrig/ws9596/texte/kk/dhm/z1953.html «Der kalte Krieg — Zeittafel»] (нем.)
  8. [militera.lib.ru/memo/russian/litvin_ga3/08.html Литвин Г. А. «На развалинах третьего рейха, или маятник войны». — М.: Вперед, 1998]
  9. 1 2 Платошкин, стр. 253
  10. 1 2 3 4 Burghard Ciesla (Hg.): Freiheit wollen wir! Der 17. Juni 1953 in Brandenburg. Ch. Links Verlag, Berlin 2003, S. 30
  11. Платошкин, стр. 258
  12. 1 2 3 4 5 Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 116
  13. 1 2 3 Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 117
  14. цит.: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 117
  15. см.: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 117
  16. цит,: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 117
  17. Matthias Judt (Hrsg.): DDR-Geschichte in Dokumenten. Links Verlag, Berlin 1997, S. 152-153
  18. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [www.spiegel.de/spiegel/spiegelspecial/d-45964821.html SPIEGEL SPECIAL 1/2006 - Ein deutscher Aufstand]. Проверено 25 марта 2013. [www.webcitation.org/6FeA7uO3m Архивировано из первоисточника 5 апреля 2013].
  19. Платошкин, стр. 270
  20. 1 2 Платошкин, стр. 255
  21. Платошкин, стр. 249
  22. [www.berliner-zeitung.de/brandenburg/17--juni-1953-mit-den-panzern-kam-die-angst,10809312,22187762.html 17. Juni 1953: Mit den Panzern kam die Angst | Brandenburg — Berliner Zeitung]. [www.webcitation.org/6Hd6W8sGr Архивировано из первоисточника 25 июня 2013].
  23. Burghard Ciesla (Hg.): Freiheit wollen wir! Der 17. Juni 1953 in Brandenburg. Ch. Links Verlag, Berlin 2003, S. 89-91
  24. Платошкин, стр. 251
  25. 1 2 3 4 5 6 7 [www.17juni53.de/chronik/530616/53-06-16_pdvp-stab.html 17. Juni 1953 | LAGEBERICHT NR. 167 DES OPERATIVSTABES PDVP]. [www.webcitation.org/6HUZne9yG Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  26. 1 2 [www.bundesarchiv.de/oeffentlichkeitsarbeit/bilder_dokumente/00749/index-4.html.de Bundesarchiv - Der 17. Juni 1953]. Проверено 28 марта 2013. [www.webcitation.org/6FeA932LX Архивировано из первоисточника 5 апреля 2013].
  27. [www.17juni53.de/chronik/530616.html 17. Juni 1953 — Chronik — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  28. 1 2 3 4 Klaus-Dieter Müller, Joachim Scherrieble, Mike Schmeitzner (Hrsg.): Der 17. Juni 1953 im Spiegel sowjetischer Geheimdienstdokumente. Leipziger Universitätsverlag, Leipzig 2008, S. 34
  29. 1 2 Klaus-Dieter Müller, Joachim Scherrieble, Mike Schmeitzner (Hrsg.): Der 17. Juni 1953 im Spiegel sowjetischer Geheimdienstdokumente. Leipziger Universitätsverlag, Leipzig 2008, S. 35
  30. Klaus-Dieter Müller, Joachim Scherrieble, Mike Schmeitzner (Hrsg.): Der 17. Juni 1953 im Spiegel sowjetischer Geheimdienstdokumente. Leipziger Universitätsverlag, Leipzig 2008, S. 41
  31. 1 2 3 4 Roger Engelmann, Ilko-Sascha Kowalczuk (Hrsg.): Volkserhebung gegen den SED-Staat: Eine Bestandsaufnahme zum 17. Juni 1953. S. 87
  32. 1 2 3 [www.bstu.bund.de/DE/Wissen/DDRGeschichte/17-juni-1953/Aufstand-in-den-Bezirken/Berlin/rias.html BStU — Berlin — Die Sendungen des RIAS am 16. Juni 1953]. [www.webcitation.org/6HUZF2gQu Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  33. 1 2 [www.dradio.de/dkultur/sendungen/kulturinterview/456023/ Bahr RIAS war Katalysator des Aufstandes — Ex-Chefredakteur über die Rolle des Senders | Kulturinterview | Deutschlandradio Kultur]. [www.webcitation.org/6HUZFqq1v Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  34. 1 2 [www.handelsblatt.com/politik/deutschland/ex-minister-egon-bahr-erinnert-sich-an-den-17-juni-1953-wollen-sie-den-dritten-weltkrieg/2252630.html Ex-Minister Egon Bahr erinnert sich an den 17. Juni 1953: «Wollen Sie den Dritten Weltkrieg?» — Deutschland — Politik — Handelsblatt]. [www.webcitation.org/6HUZGprlN Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  35. Klaus Arnold,Christoph Classen (Hrsg.): Zwischen Pop und Propaganda: Radio in der DDR. Christoph Links Verlag, Berlin 2004, S. 217
  36. 1 2 3 4 [www.17juni53.de/chronik/530617.html 17. Juni 1953 - Chronik - Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung]. Проверено 27 марта 2013.
  37. [www.ndr.de/geschichte/chronologie/fuenfzigerjahre/ddraufstand20_p-16.html Der 17. Juni 1953 (Bild 16)| NDR.de - Geschichte - Chronologie - 50er-Jahre]. Проверено 27 марта 2013. [www.webcitation.org/6FeAEzag2 Архивировано из первоисточника 5 апреля 2013].
  38. 1 2 Новик Ф. И. Советская политика в отношении ГДР до и после 17 июня 1953 года (по документам Архива внешней политики Российской Федерации) // Россия и Германия. Вып. 2. М., 2001. С. 283
  39. 1 2 3 4 5 [www.17juni1953.com/folgen.html 17. Juni 1953 — Die Folgen]. [www.webcitation.org/6HUZI00t7 Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  40. www.dielinke-brandenburg.de/fileadmin/archiv/download/AG_Geschichte/Heft10_2.pdf
  41. [www.bpb.de/geschichte/deutsche-einheit/152600/der-17-juni-in-berlin bpb.de — Dossier 17. Juni 1953 — Der Aufstand — Der 17. Juni in Berlin]. [www.webcitation.org/6HUZImhJg Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  42. Платошкин, стр. 267
  43. [www.bpb.de/geschichte/deutsche-einheit/160052/sofortiger-ruecktritt-der-regierung-telegramm-des-streikkomitees-bitterfeld-an-die-ddr-regierung-17-juni-1953 "Sofortiger Rücktritt der Regierung“: Telegramm des Streikkomitees Bitterfeld an die DDR-Regierung, 17. Juni 1953. | bpb]. [www.webcitation.org/6HW73Y194 Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  44. 1 2 3 library.fes.de/FDGB-Lexikon/texte/sachteil/s/17._Juni_1953.html
  45. 1 2 [www.berlin.de/ba-mitte/aktuell/presse/archiv/20070611.1355.79419.html Gedenken an die Opfer des Volksaufstandes in der DDR vom 17. Juni 1953 — Berlin.de]. [www.webcitation.org/6HW74v1cn Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  46. [www.bpb.de/popup/popup_druckversion.html?guid=FPZZX0&page=2Karl Wilhelm Fricke. Die nationale Dimension des 17. Juni 1953] (нем.)
  47. [www.bundesstiftung-aufarbeitung.de/17juniausstellung-3963.html Bundesstiftung zur Aufarbeitung der SED-Diktatur | Arbeitsfelder | Ausstellungen | DDR-Volksaufstand vom 17. Juni 1953]. [www.webcitation.org/6HW765cGa Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  48. [www.berlin.de/tickets/suche/detail.php?id=721248 Wir wollen freie Menschen sein. (Der DDR-Volksaufstand vom 17. Juni 1953) — Veranstaltungsdetails — Berlin.de]. [www.webcitation.org/6HW77QHPa Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  49. 1 2 3 [www.17juni53.de/karte/dresden.html 17. Juni 1953 — Karte — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  50. 1 2 3 4 [www.17juni53.de/tote/halle.html 17. Juni 1953 — Homepage — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  51. [www.17juni53.de/karte/halle.html Bundeszentrale für politische Bildung]
  52. 1 2 [www.17juni53.de/karte/gera.html 17. Juni 1953 — Karte — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  53. 1 2 3 4 [www.17juni53.de/karte/magdeburg.html 17. Juni 1953 — Karte — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  54. 1 2 [www.17juni53.de/material/bpb/bedok011.html 17. Juni 1953 | Roter Stern über Deutschland]. [www.webcitation.org/6Hd6Z5C1t Архивировано из первоисточника 25 июня 2013].
  55. 1 2 3 [www.spiegel.de/spiegel/print/d-27333867.html DER SPIEGEL 24/2003 — Ein deutscher Aufstand]. [www.webcitation.org/6HW78mhEq Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  56. 1 2 [www.17juni53.de/karte/berlin_2.html 17. Juni 1953 — Karte — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  57. [www.BStU.bund.de/DE/Wissen/DDRGeschichte/17-juni-1953/Aufstand-in-den-Bezirken/Berlin/_node.html#doc1769392bodyText4 BStU — Berlin]. [www.webcitation.org/6HwIMOmJ6 Архивировано из первоисточника 7 июля 2013].
  58. www.17juni53.de/audio/track9.mp3
  59. 1 2 [www.spiegel.de/spiegel/print/d-9184712.html DER SPIEGEL 19/1995 — Bei Strafe des Untergangs]. [www.webcitation.org/6HwINRMtf Архивировано из первоисточника 7 июля 2013].
  60. [www.17juni53.de/chronik/530617_2.html 17. Juni 1953 — Chronik — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  61. [www.abendblatt.de/politik/deutschland/article258709/Juni-1953-Zahl-der-Opfer-korrigiert.html Juni 1953: Zahl der Opfer korrigiert — Politik — Deutschland — Hamburger Abendblatt]. [www.webcitation.org/6HW7CF3Ic Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  62. 1 2 3 [www.17juni53.de/tote/recherche.html 17. Juni 1953 — Homepage — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  63. [www.bpb.de/apuz/27597/die-nationale-dimension-des-17-juni-1953?p=2 Die nationale Dimension des 17. Juni 1953 | bpb]. [www.webcitation.org/6HUZOReWI Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  64. 1 2 3 4 5 [www.17juni53.de/tote/hagedorn.html 17. Juni 1953 — Homepage — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  65. [www.berliner-zeitung.de/berlin/17-juni-1953--haengt-ihn-auf--den-hund--,10809148,23367132.html 17.Juni 1953: „Hängt ihn auf, den Hund!“ | Berlin — Berliner Zeitung]. [www.webcitation.org/6HW7EFVkK Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  66. 1 2 3 4 5 6 7 [www.17juni53.de/tote/dorn.html 17. Juni 1953 — Homepage — Projektsite Bundeszentrale für politische Bildung, DeutschlandRadio, Zentrum für Zeithistorische Forschung].
  67. 1 2 3 [www.sovsekretno.ru/articles/id/1310/ Совершенно секретно]. [www.webcitation.org/6HW7Hs593 Архивировано из первоисточника 20 июня 2013].
  68. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [www.spiegel.de/politik/deutschland/volksaufstand-vom-17-juni-1953-die-legende-von-den-toten-russen-a-253126.html Volksaufstand vom 17. Juni 1953: Die Legende von den toten Russen - SPIEGEL ONLINE]. Проверено 25 марта 2013. [www.webcitation.org/6FeAFvqww Архивировано из первоисточника 5 апреля 2013].
  69. Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 119
  70. цит.: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 119
  71. см.: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 119
  72. 1 2 3 4 Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 122
  73. цит.: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 122
  74. Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 123
  75. цит.: Christian F. Ostermann: Amerikanische Politik und der 17. Juni 1953. In: Christoph Kleßmann, Bernd Stöver: 1953 – Krisenjahr des Kalten Krieges in Europa. Böhlau, Köln, Weimar 1999, S. 123
  76. [www.17juni1953.com/vorgeschichte.html Die Folgen //17.Juni 1953. Der Volksaufstand in Ostberlin. Verfasst von Jonatan Landau und Tobias Zehnder. Zürich. 2 Juni 2000] (нем.)
  77. цит.: Stefan Doernsberg: Kurze Geschichte der DDR. Berlin, 1965, S. 239, 241
  78. Christian Strobelt: Der 17. Juni 1953 und das Ministerium für Staatssicherheit. GRIN Verlag 2004, S. 23
  79. [www.bstu.bund.de/DE/Wissen/DDRGeschichte/17-juni-1953/Rolle-MfS/_node.html BStU — Die Rolle des MfS]. [www.webcitation.org/6Hd6Zq7pJ Архивировано из первоисточника 25 июня 2013].
  80. [www.vz.ru/society/2007/7/6/92510.html Восстание после Сталина. Оранжевое лето 1953 года. «Взгляд», 6.06.2007]
  81. [militera.lib.ru/h/lavrenov_popov/07.html ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА -[ Военная история ]- Лавренов С. Я, Попов И. М. Советский Союз в локальных войнах и конфликтах]. [www.webcitation.org/6HUZPbf11 Архивировано из первоисточника 19 июня 2013].
  82. [www.17juni53.de/audio/track18.mp3 интервью с радиостанцией RIAS]

Литература

  • Платошкин Н. Н. Жаркое лето 1953 года в Германии. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2004—380 с.
  • Лавренов С. Я., Попов И. М. [militera.lib.ru/h/lavrenov_popov/07.html Советский Союз в локальных войнах и конфликтах. Гл.7] — М.: Изд-тво АСТ, 2003. ISBN 5-17-011662-4
  • Wladimir Semjonow: Von Stalin bis Gorbatschow. Ein halbes Jahrhundert in diplomatischer Mission 1939-1991. Nicolaische Verlagsbuchhandlung, Berlin 1995.
  • Klaus-Dieter Müller, Joachim Scherrieble, Mike Schmeitzner (Hrsg.): Der 17. Juni 1953 im Spiegel sowjetischer Geheimdienstdokumente. Leipziger Universitätsverlag, Leipzig 2008.
  • Der Volksaufstand vom 17. Juni 1953. — in: Handbuch der Deutschen Geschichte. Klett-Cotta, 2009, 10. Aufl., Bd. 22, S.338-347. ISBN 3-608-60022-1 (Пособие по немецкой истории в 24 тт., изд. 10-е, том 22)  (нем.)

Ссылки

  • [www.sovsekretno.ru/magazines/article/1208 Жаркое лето 53-го] // sovsekretno.ru
  • [hro.org/node/2623 55 лет назад. Сталин-аллее]
  • [www.dw-world.de/dw/article/0,,893311,00.html Народное восстание с явными признаками революции] — «Немецкая волна», 16.06.2003
  • [www.dw-world.de/dw/article/0,,896134,00.html Первое народное восстание в социалистическом лагере] — «Немецкая волна», 17.06.2008
  • [www.vz.ru/society/2007/7/6/92510.html Восстание после Сталина. Оранжевое лето 1953 года.] — «Взгляд», 6.06.2007
  • [www.gsvg.ru/v.html 50 лет с восстания рабочих в Восточной Германии] — сайт ГСВГ.ру
  • Кречетников А. [www.bbc.co.uk/russian/international/2013/06/130613_germany_1953_uprising.shtml Восстание в ГДР: «мармелад» и свобода]. Русская служба Би-би-си (15 июня 2013). Проверено 16 июня 2013. [www.webcitation.org/6HPz5MRSG Архивировано из первоисточника 16 июня 2013].
На немецком языке
  • [www.17juni53.de/home/index.html Государственный федеральный Центр Политического образования ФРГ: Восстание 17 июня]  (нем.)
  • [www.bstu.bund.de/cln_043/nn_712832/DE/MfS-DDR-Geschichte/17-juni-1953/Chronologie/chronologie__node.html__nnn=true Хронология событий]  — Федеральное Ведомство по делам Штази ГДР (нем.)
  • [www.17juni53.de/material/regionen.html Хронология событий 11—18 июня по отдельным местам и регионам] — BpB  (нем.)
  • [www.stern.de/politik/historie/:Serie-Akte-17.-Juni-1953/508706.html?eid=508753 Восстание] — «Штерн», 04.06.2003  (нем.)
  • [www.ib.hu-berlin.de/~pbruhn/juniaugb.htm Воспоминания участника восстания Петера Бруна (Peter Bruhn)]  (нем.)
  • [www.17juni1953.com/index.html Йонатан Ландау, Тобиас Зандер. 17 июня 1953. Народное восстание в Восточном Берлине]  (нем.)
  • [www.volksaufstand1953.de/ Сайт Народное восстание1953.de участника событий Karl-Heinz Pahling]  (нем.)
  • [www.17juni1953.com/film.html Фильм: «Народное восстание 17 июня 1953 года»]  (нем.)
  • [www.ib.hu-berlin.de/~pbruhn/projjuni.htm Данные о «17 июня 1953 г — Библиография» Петера Бруна], Берлин 2003 ISBN 3-8305-0399-7  (нем.)
  • [www.planet-wissen.de/pw/Artikel,,,,,,,BF6FB97FE7AC12ECE030DB95FBC36715,,,,,,,,,,,,,,,.html Причины восстания 17 июня 1953. — ТВ-канал «Планета Знание»]
  • [www.zeit-geschichten.de/visuals/b_th_04.pdf События в Галле (хронология, фото)] — Визуальная история.de
  • [www.ib.hu-berlin.de/~pbruhn/juni1953.htm 17. Juni 1953]  (нем.) Поисковая система: Библиографическая база данных литературы.
  • [www.fr-online.de/in_und_ausland/politik/zeitgeschichte/der_17._juni_1953/232443_Das-Foto-zwischen-den-Schraubenziehern.html «Frankfurter Rundschau» о событиях в Ниски]

Отрывок, характеризующий События 17 июня 1953 года в ГДР

В Петербурге в это время в высших кругах, с большим жаром чем когда нибудь, шла сложная борьба партий Румянцева, французов, Марии Феодоровны, цесаревича и других, заглушаемая, как всегда, трубением придворных трутней. Но спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по старому; и из за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы напоминать трудность настоящего положения. Рассказывалось шепотом о том, как противоположно одна другой поступили, в столь трудных обстоятельствах, обе императрицы. Императрица Мария Феодоровна, озабоченная благосостоянием подведомственных ей богоугодных и воспитательных учреждений, сделала распоряжение об отправке всех институтов в Казань, и вещи этих заведений уже были уложены. Императрица же Елизавета Алексеевна на вопрос о том, какие ей угодно сделать распоряжения, с свойственным ей русским патриотизмом изволила ответить, что о государственных учреждениях она не может делать распоряжений, так как это касается государя; о том же, что лично зависит от нее, она изволила сказать, что она последняя выедет из Петербурга.
У Анны Павловны 26 го августа, в самый день Бородинского сражения, был вечер, цветком которого должно было быть чтение письма преосвященного, написанного при посылке государю образа преподобного угодника Сергия. Письмо это почиталось образцом патриотического духовного красноречия. Прочесть его должен был сам князь Василий, славившийся своим искусством чтения. (Он же читывал и у императрицы.) Искусство чтения считалось в том, чтобы громко, певуче, между отчаянным завыванием и нежным ропотом переливать слова, совершенно независимо от их значения, так что совершенно случайно на одно слово попадало завывание, на другие – ропот. Чтение это, как и все вечера Анны Павловны, имело политическое значение. На этом вечере должно было быть несколько важных лиц, которых надо было устыдить за их поездки во французский театр и воодушевить к патриотическому настроению. Уже довольно много собралось народа, но Анна Павловна еще не видела в гостиной всех тех, кого нужно было, и потому, не приступая еще к чтению, заводила общие разговоры.
Новостью дня в этот день в Петербурге была болезнь графини Безуховой. Графиня несколько дней тому назад неожиданно заболела, пропустила несколько собраний, которых она была украшением, и слышно было, что она никого не принимает и что вместо знаменитых петербургских докторов, обыкновенно лечивших ее, она вверилась какому то итальянскому доктору, лечившему ее каким то новым и необыкновенным способом.
Все очень хорошо знали, что болезнь прелестной графини происходила от неудобства выходить замуж сразу за двух мужей и что лечение итальянца состояло в устранении этого неудобства; но в присутствии Анны Павловны не только никто не смел думать об этом, но как будто никто и не знал этого.
– On dit que la pauvre comtesse est tres mal. Le medecin dit que c'est l'angine pectorale. [Говорят, что бедная графиня очень плоха. Доктор сказал, что это грудная болезнь.]
– L'angine? Oh, c'est une maladie terrible! [Грудная болезнь? О, это ужасная болезнь!]
– On dit que les rivaux se sont reconcilies grace a l'angine… [Говорят, что соперники примирились благодаря этой болезни.]
Слово angine повторялось с большим удовольствием.
– Le vieux comte est touchant a ce qu'on dit. Il a pleure comme un enfant quand le medecin lui a dit que le cas etait dangereux. [Старый граф очень трогателен, говорят. Он заплакал, как дитя, когда доктор сказал, что случай опасный.]
– Oh, ce serait une perte terrible. C'est une femme ravissante. [О, это была бы большая потеря. Такая прелестная женщина.]
– Vous parlez de la pauvre comtesse, – сказала, подходя, Анна Павловна. – J'ai envoye savoir de ses nouvelles. On m'a dit qu'elle allait un peu mieux. Oh, sans doute, c'est la plus charmante femme du monde, – сказала Анна Павловна с улыбкой над своей восторженностью. – Nous appartenons a des camps differents, mais cela ne m'empeche pas de l'estimer, comme elle le merite. Elle est bien malheureuse, [Вы говорите про бедную графиню… Я посылала узнавать о ее здоровье. Мне сказали, что ей немного лучше. О, без сомнения, это прелестнейшая женщина в мире. Мы принадлежим к различным лагерям, но это не мешает мне уважать ее по ее заслугам. Она так несчастна.] – прибавила Анна Павловна.
Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление в том, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.
– Vos informations peuvent etre meilleures que les miennes, – вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. – Mais je sais de bonne source que ce medecin est un homme tres savant et tres habile. C'est le medecin intime de la Reine d'Espagne. [Ваши известия могут быть вернее моих… но я из хороших источников знаю, что этот доктор очень ученый и искусный человек. Это лейб медик королевы испанской.] – И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и, видимо, сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.
– Je trouve que c'est charmant! [Я нахожу, что это прелестно!] – говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le heros de Petropol [героем Петрополя] (как его называли в Петербурге).
– Как, как это? – обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышания mot, которое она уже знала.
И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:
– L'Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, – сказал Билибин, – drapeaux amis et egares qu'il a trouve hors de la route, [Император отсылает австрийские знамена, дружеские и заблудшиеся знамена, которые он нашел вне настоящей дороги.] – докончил Билибин, распуская кожу.
– Charmant, charmant, [Прелестно, прелестно,] – сказал князь Василий.
– C'est la route de Varsovie peut etre, [Это варшавская дорога, может быть.] – громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, что он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, что значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может, выйдет очень хорошо, – думал он, – а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить». Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднося ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло.
– Всемилостивейший государь император! – строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. – «Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего, – вдруг ударил он на слове своего, – яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: «Осанна, благословен грядый!» – Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.
Билибин рассматривал внимательно свои ногти, и многие, видимо, робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шепотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф…» – прошептала она.
Князь Василий продолжал:
– «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Се образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества».
– Quelle force! Quel style! [Какая сила! Какой слог!] – послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.
– Vous verrez, [Вы увидите.] – сказала Анна Павловна, – что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.


Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана творцу благодарность за его помощь и за победу.
Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе все утро царствовало радостно праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною, и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.
Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около одного какого нибудь частного случая. Так теперь главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских, и в числе их названы Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире сгруппировалась около одного события – смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:
– Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!
– Что я вам говорил про Кутузова? – говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. – Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.
Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали за страдания неизвестности, в которой находился государь.
– Каково положение государя! – говорили придворные и уже не превозносили, как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protege Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того, к вечеру этого дня как будто все соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale [грудной ангины], но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le medecin intime de la Reine d'Espagne [лейб медик королевы испанской] предписал Элен небольшие дозы какого то лекарства для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.
Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.
На третий день после донесения Кутузова в Петербург приехал помещик из Москвы, и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoleance [визитов соболезнования] по случаю смерти его дочери, которые ему делали, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, что он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.
– Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.
Пока известие это было еще неофициально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:
«Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я все вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
«Князь Михаил Иларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 го сентября получил я через Ярославль, от московского главнокомандующего, печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».


Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по русски, но quoique etranger, Busse de c?ur et d'ame, [впрочем, хотя иностранец, но русский в глубине души,] как он сам говорил про себя.
Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по русски, чувствовал себя все таки растроганным, когда он явился перед notre tres gracieux souverain [нашим всемилостивейшим повелителем] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes eclairaient sa route [пламя которой освещало его путь].
Хотя источник chagrin [горя] г на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:
– M'apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [Какие известия привезли вы мне? Дурные, полковник?]
– Bien tristes, sire, – отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, – l'abandon de Moscou. [Очень дурные, ваше величество, оставление Москвы.]
– Aurait on livre mon ancienne capitale sans se battre? [Неужели предали мою древнюю столицу без битвы?] – вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.
Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, – именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор – потерять армию и Москву или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.
Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.
– L'ennemi est il en ville? [Неприятель вошел в город?] – спросил он.
– Oui, sire, et elle est en cendres a l'heure qu'il est. Je l'ai laissee toute en flammes, [Да, ваше величество, и он обращен в пожарище в настоящее время. Я оставил его в пламени.] – решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.
Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.
– Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, – сказал он, – que la providence exige de grands sacrifices de nous… Je suis pret a me soumettre a toutes ses volontes; mais dites moi, Michaud, comment avez vous laisse l'armee, en voyant ainsi, sans coup ferir abandonner mon ancienne capitale? N'avez vous pas apercu du decouragement?.. [Я вижу, полковник, по всему, что происходит, что провидение требует от нас больших жертв… Я готов покориться его воле; но скажите мне, Мишо, как оставили вы армию, покидавшую без битвы мою древнюю столицу? Не заметили ли вы в ней упадка духа?]
Увидав успокоение своего tres gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.
– Sire, me permettrez vous de vous parler franchement en loyal militaire? [Государь, позволите ли вы мне говорить откровенно, как подобает настоящему воину?] – сказал он, чтобы выиграть время.
– Colonel, je l'exige toujours, – сказал государь. – Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu'il en est. [Полковник, я всегда этого требую… Не скрывайте ничего, я непременно хочу знать всю истину.]
– Sire! – сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots [игры слов]. – Sire! j'ai laisse toute l'armee depuis les chefs jusqu'au dernier soldat, sans exception, dans une crainte epouvantable, effrayante… [Государь! Я оставил всю армию, начиная с начальников и до последнего солдата, без исключения, в великом, отчаянном страхе…]
– Comment ca? – строго нахмурившись, перебил государь. – Mes Russes se laisseront ils abattre par le malheur… Jamais!.. [Как так? Мои русские могут ли пасть духом перед неудачей… Никогда!..]
Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.
– Sire, – сказал он с почтительной игривостью выражения, – ils craignent seulement que Votre Majeste par bonte de c?ur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brulent de combattre, – говорил уполномоченный русского народа, – et de prouver a Votre Majeste par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoues… [Государь, они боятся только того, чтобы ваше величество по доброте души своей не решились заключить мир. Они горят нетерпением снова драться и доказать вашему величеству жертвой своей жизни, насколько они вам преданы…]
– Ah! – успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. – Vous me tranquillisez, colonel. [А! Вы меня успокоиваете, полковник.]
Государь, опустив голову, молчал несколько времени.
– Eh bien, retournez a l'armee, [Ну, так возвращайтесь к армии.] – сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, – et dites a nos braves, dites a tous mes bons sujets partout ou vous passerez, que quand je n'aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi meme, a la tete de ma chere noblesse, de mes bons paysans et j'userai ainsi jusqu'a la derniere ressource de mon empire. Il m'en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, – говорил государь, все более и более воодушевляясь. – Mais si jamais il fut ecrit dans les decrets de la divine providence, – сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, – que ma dinastie dut cesser de rogner sur le trone de mes ancetres, alors, apres avoir epuise tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croitre la barbe jusqu'ici (государь показал рукой на половину груди), et j'irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutot, que de signer la honte de ma patrie et de ma chere nation, dont je sais apprecier les sacrifices!.. [Скажите храбрецам нашим, скажите всем моим подданным, везде, где вы проедете, что, когда у меня не будет больше ни одного солдата, я сам стану во главе моих любезных дворян и добрых мужиков и истощу таким образом последние средства моего государства. Они больше, нежели думают мои враги… Но если бы предназначено было божественным провидением, чтобы династия наша перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моих руках, я отпущу бороду до сих пор и скорее пойду есть один картофель с последним из моих крестьян, нежели решусь подписать позор моей родины и моего дорогого народа, жертвы которого я умею ценить!..] Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.
– Colonel Michaud, n'oubliez pas ce que je vous dis ici; peut etre qu'un jour nous nous le rappellerons avec plaisir… Napoleon ou moi, – сказал государь, дотрогиваясь до груди. – Nous ne pouvons plus regner ensemble. J'ai appris a le connaitre, il ne me trompera plus… [Полковник Мишо, не забудьте, что я вам сказал здесь; может быть, мы когда нибудь вспомним об этом с удовольствием… Наполеон или я… Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет…] – И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо – quoique etranger, mais Russe de c?ur et d'ame – почувствовал себя в эту торжественную минуту – entousiasme par tout ce qu'il venait d'entendre [хотя иностранец, но русский в глубине души… восхищенным всем тем, что он услышал] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
– Sire! – сказал он. – Votre Majeste signe dans ce moment la gloire de la nation et le salut de l'Europe! [Государь! Ваше величество подписывает в эту минуту славу народа и спасение Европы!]
Государь наклонением головы отпустил Мишо.


В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губернских городах, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке маркитантше и тому подобное…
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.
По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.
За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.
Только тот, кто испытал это, то есть пробыл несколько месяцев не переставая в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз все это видел. В особенности то, что долго удивляло и радовало его, – это были женщины, молодые, здоровые, за каждой из которых не было десятка ухаживающих офицеров, и женщины, которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.
В самом веселом расположении духа Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал себе все то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто начисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.
Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который, видимо, забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.
От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за двадцать верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.
– Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашей матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, – сказал губернатор, отпуская его.
Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за двадцать верст на завод к помещику. Все в это первое время пребывания его в Воронеже было для Николая весело и легко, и все, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, все ладилось и спорилось.
Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.
Николай в два слова купил за шесть тысяч семнадцать жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.
Переодевшись, надушившись и облив голову холодной подои, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, [лучше поздно, чем никогда,] явился к губернатору.
Это был не бал, и не сказано было, что будут танцевать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы и что будут танцевать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.
Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы и что, как и во всем, что происходило в то время в России, была заметна какая то особенная размашистость – море по колено, трын трава в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.
Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.
Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец – офицер французской армии, и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его – русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это, и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.
Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь, после долгого лишения, опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старушки с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника, и называла его «Nicolas» и «ты».
Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своей ловкостью все губернское общество. Он удивил даже всех своей особенной, развязной манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своей манерой танцевать в этот вечер. Он никогда так не танцевал в Москве и счел бы даже неприличным и mauvais genre [дурным тоном] такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем нибудь необыкновенным, чем нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.
Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они хотя и не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся – то есть Николай с женой этого мужа. Муж, однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера, однако, по мере того как лицо жены становилось все румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось все грустнее и бледнее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.


Николай, с несходящей улыбкой на лице, несколько изогнувшись на кресле, сидел, близко наклоняясь над блондинкой и говоря ей мифологические комплименты.
Переменяя бойко положение ног в натянутых рейтузах, распространяя от себя запах духов и любуясь и своей дамой, и собою, и красивыми формами своих ног под натянутыми кичкирами, Николай говорил блондинке, что он хочет здесь, в Воронеже, похитить одну даму.
– Какую же?
– Прелестную, божественную. Глаза у ней (Николай посмотрел на собеседницу) голубые, рот – кораллы, белизна… – он глядел на плечи, – стан – Дианы…
Муж подошел к ним и мрачно спросил у жены, о чем она говорит.
– А! Никита Иваныч, – сказал Николай, учтиво вставая. И, как бы желая, чтобы Никита Иваныч принял участие в его шутках, он начал и ему сообщать свое намерение похитить одну блондинку.
Муж улыбался угрюмо, жена весело. Добрая губернаторша с неодобрительным видом подошла к ним.
– Анна Игнатьевна хочет тебя видеть, Nicolas, – сказала она, таким голосом выговаривая слова: Анна Игнатьевна, что Ростову сейчас стало понятно, что Анна Игнатьевна очень важная дама. – Пойдем, Nicolas. Ведь ты позволил мне так называть тебя?
– О да, ma tante. Кто же это?
– Анна Игнатьевна Мальвинцева. Она слышала о тебе от своей племянницы, как ты спас ее… Угадаешь?..
– Мало ли я их там спасал! – сказал Николай.
– Ее племянницу, княжну Болконскую. Она здесь, в Воронеже, с теткой. Ого! как покраснел! Что, или?..
– И не думал, полноте, ma tante.
– Ну хорошо, хорошо. О! какой ты!
Губернаторша подводила его к высокой и очень толстой старухе в голубом токе, только что кончившей свою карточную партию с самыми важными лицами в городе. Это была Мальвинцева, тетка княжны Марьи по матери, богатая бездетная вдова, жившая всегда в Воронеже. Она стояла, рассчитываясь за карты, когда Ростов подошел к ней. Она строго и важно прищурилась, взглянула на него и продолжала бранить генерала, выигравшего у нее.
– Очень рада, мой милый, – сказала она, протянув ему руку. – Милости прошу ко мне.
Поговорив о княжне Марье и покойнике ее отце, которого, видимо, не любила Мальвинцева, и расспросив о том, что Николай знал о князе Андрее, который тоже, видимо, не пользовался ее милостями, важная старуха отпустила его, повторив приглашение быть у нее.
Николай обещал и опять покраснел, когда откланивался Мальвинцевой. При упоминании о княжне Марье Ростов испытывал непонятное для него самого чувство застенчивости, даже страха.
Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и, сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.
– Знаешь, mon cher, – сказала губернаторша с серьезным выражением маленького доброго лица, – вот это тебе точно партия; хочешь, я тебя сосватаю?
– Кого, ma tante? – спросил Николай.
– Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему, нет, – княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.
– Совсем нет, – как бы обидевшись, сказал Николай. – Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, – сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, что он говорит.
– Так помни же: это не шутка.
– Какая шутка!
– Да, да, – как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. – А вот что еще, mon cher, entre autres. Vous etes trop assidu aupres de l'autre, la blonde. [мой друг. Ты слишком ухаживаешь за той, за белокурой.] Муж уж жалок, право…
– Ах нет, мы с ним друзья, – в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого нибудь не весело.
«Что я за глупость сказал, однако, губернаторше! – вдруг за ужином вспомнилось Николаю. – Она точно сватать начнет, а Соня?..» И, прощаясь с губернаторшей, когда она, улыбаясь, еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», – он отвел ее в сторону:
– Но вот что, по правде вам сказать, ma tante…
– Что, что, мой друг; пойдем вот тут сядем.
Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые и не рассказал бы матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспоминал об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия.
– Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой, но мне мысль одна эта противна, жениться из за денег.
– О да, понимаю, – сказала губернаторша.
– Но княжна Болконская, это другое дело; во первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило что это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как то все так случалось: не встречались. И во время, когда Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтобы я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё… Да, вот что. Я никому не говорил этого и не скажу. А вам только.
Губернаторша пожала его благодарно за локоть.
– Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней… Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, – нескладно и краснея говорил Николай.
– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.
Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.
– Все таки, ma tante, этого не может быть, – со вздохом сказал он, помолчав немного. – Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять, она теперь в трауре. Разве можно об этом думать?
– Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a maniere et maniere, [На все есть манера.] – сказала губернаторша.
– Какая вы сваха, ma tante… – сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.


Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника – все это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, все сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат – единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.
Когда на другой день после своего вечера губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что, хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, все таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, – княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.
В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, что он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своей порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плерезы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.
Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом.
– Вы его видели, тетушка? – сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна.
Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостной улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские грудные звуки. M lle Bourienne, бывшая в гостиной, с недоумевающим удивлением смотрела на княжну Марью. Самая искусная кокетка, она сама не могла бы лучше маневрировать при встрече с человеком, которому надо было понравиться.
«Или ей черное так к лицу, или действительно она так похорошела, и я не заметила. И главное – этот такт и грация!» – думала m lle Bourienne.
Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более, чем m lle Bourienne, удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотой выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование – все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.
Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.
Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонять разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.
Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственной ему проницательной наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, что он приготавливал, а то, что мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.
Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил за любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика.
Княжна Марья не выезжала по случаю траура, а Николай не считал приличным бывать у них; но губернаторша все таки продолжала свое дело сватовства и, передав Николаю то лестное, что сказала про него княжна Марья, и обратно, настаивала на том, чтобы Ростов объяснился с княжной Марьей. Для этого объяснения она устроила свиданье между молодыми людьми у архиерея перед обедней.
Хотя Ростов и сказал губернаторше, что он не будет иметь никакого объяснения с княжной Марьей, но он обещался приехать.
Как в Тильзите Ростов не позволил себе усомниться в том, хорошо ли то, что признано всеми хорошим, точно так же и теперь, после короткой, но искренней борьбы между попыткой устроить свою жизнь по своему разуму и смиренным подчинением обстоятельствам, он выбрал последнее и предоставил себя той власти, которая его (он чувствовал) непреодолимо влекла куда то. Он знал, что, обещав Соне, высказать свои чувства княжне Марье было бы то, что он называл подлость. И он знал, что подлости никогда не сделает. Но он знал тоже (и не то, что знал, а в глубине души чувствовал), что, отдаваясь теперь во власть обстоятельств и людей, руководивших им, он не только не делает ничего дурного, но делает что то очень, очень важное, такое важное, чего он еще никогда не делал в жизни.
После его свиданья с княжной Марьей, хотя образ жизни его наружно оставался тот же, но все прежние удовольствия потеряли для него свою прелесть, и он часто думал о княжне Марье; но он никогда не думал о ней так, как он без исключения думал о всех барышнях, встречавшихся ему в свете, не так, как он долго и когда то с восторгом думал о Соне. О всех барышнях, как и почти всякий честный молодой человек, он думал как о будущей жене, примеривал в своем воображении к ним все условия супружеской жизни: белый капот, жена за самоваром, женина карета, ребятишки, maman и papa, их отношения с ней и т. д., и т. д., и эти представления будущего доставляли ему удовольствие; но когда он думал о княжне Марье, на которой его сватали, он никогда не мог ничего представить себе из будущей супружеской жизни. Ежели он и пытался, то все выходило нескладно и фальшиво. Ему только становилось жутко.


Страшное известие о Бородинском сражении, о наших потерях убитыми и ранеными, а еще более страшное известие о потере Москвы были получены в Воронеже в половине сентября. Княжна Марья, узнав только из газет о ране брата и не имея о нем никаких определенных сведений, собралась ехать отыскивать князя Андрея, как слышал Николай (сам же он не видал ее).
Получив известие о Бородинском сражении и об оставлении Москвы, Ростов не то чтобы испытывал отчаяние, злобу или месть и тому подобные чувства, но ему вдруг все стало скучно, досадно в Воронеже, все как то совестно и неловко. Ему казались притворными все разговоры, которые он слышал; он не знал, как судить про все это, и чувствовал, что только в полку все ему опять станет ясно. Он торопился окончанием покупки лошадей и часто несправедливо приходил в горячность с своим слугой и вахмистром.
Несколько дней перед отъездом Ростова в соборе было назначено молебствие по случаю победы, одержанной русскими войсками, и Николай поехал к обедне. Он стал несколько позади губернатора и с служебной степенностью, размышляя о самых разнообразных предметах, выстоял службу. Когда молебствие кончилось, губернаторша подозвала его к себе.
– Ты видел княжну? – сказала она, головой указывая на даму в черном, стоявшую за клиросом.
Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из под шляпы, сколько по тому чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед выходом из церкви.
Николай с удивлением смотрел на ее лицо. Это было то же лицо, которое он видел прежде, то же было в нем общее выражение тонкой, внутренней, духовной работы; но теперь оно было совершенно иначе освещено. Трогательное выражение печали, мольбы и надежды было на нем. Как и прежде бывало с Николаем в ее присутствии, он, не дожидаясь совета губернаторши подойти к ней, не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви, подошел к ней и сказал, что он слышал о ее горе и всей душой соболезнует ему. Едва только она услыхала его голос, как вдруг яркий свет загорелся в ее лице, освещая в одно и то же время и печаль ее, и радость.
– Я одно хотел вам сказать, княжна, – сказал Ростов, – это то, что ежели бы князь Андрей Николаевич не был бы жив, то, как полковой командир, в газетах это сейчас было бы объявлено.
Княжна смотрела на него, не понимая его слов, но радуясь выражению сочувствующего страдания, которое было в его лице.
– И я столько примеров знаю, что рана осколком (в газетах сказано гранатой) бывает или смертельна сейчас же, или, напротив, очень легкая, – говорил Николай. – Надо надеяться на лучшее, и я уверен…
Княжна Марья перебила его.
– О, это было бы так ужа… – начала она и, не договорив от волнения, грациозным движением (как и все, что она делала при нем) наклонив голову и благодарно взглянув на него, пошла за теткой.
Вечером этого дня Николай никуда не поехал в гости и остался дома, с тем чтобы покончить некоторые счеты с продавцами лошадей. Когда он покончил дела, было уже поздно, чтобы ехать куда нибудь, но было еще рано, чтобы ложиться спать, и Николай долго один ходил взад и вперед по комнате, обдумывая свою жизнь, что с ним редко случалось.
Княжна Марья произвела на него приятное впечатление под Смоленском. То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях, и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание. В Воронеже, во время его посещения, впечатление это было не только приятное, но сильное. Николай был поражен той особенной, нравственной красотой, которую он в этот раз заметил в ней. Однако он собирался уезжать, и ему в голову не приходило пожалеть о том, что уезжая из Воронежа, он лишается случая видеть княжну. Но нынешняя встреча с княжной Марьей в церкви (Николай чувствовал это) засела ему глубже в сердце, чем он это предвидел, и глубже, чем он желал для своего спокойствия. Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия. В мужчинах Ростов терпеть не мог видеть выражение высшей, духовной жизни (оттого он не любил князя Андрея), он презрительно называл это философией, мечтательностью; но в княжне Марье, именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность.
«Чудная должна быть девушка! Вот именно ангел! – говорил он сам с собою. – Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?» И невольно ему представилось сравнение между двумя: бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров, которых не имел Николай и которые потому он так высоко ценил. Он попробовал себе представить, что бы было, если б он был свободен. Каким образом он сделал бы ей предложение и она стала бы его женою? Нет, он не мог себе представить этого. Ему делалось жутко, и никакие ясные образы не представлялись ему. С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано, и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.
Мечтания о Соне имели в себе что то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно.
«Как она молилась! – вспомнил он. – Видно было, что вся душа ее была в молитве. Да, это та молитва, которая сдвигает горы, и я уверен, что молитва ее будет исполнена. Отчего я не молюсь о том, что мне нужно? – вспомнил он. – Что мне нужно? Свободы, развязки с Соней. Она правду говорила, – вспомнил он слова губернаторши, – кроме несчастья, ничего не будет из того, что я женюсь на ней. Путаница, горе maman… дела… путаница, страшная путаница! Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения! – начал он вдруг молиться. – Да, молитва сдвинет гору, но надо верить и не так молиться, как мы детьми молились с Наташей о том, чтобы снег сделался сахаром, и выбегали на двор пробовать, делается ли из снегу сахар. Нет, но я не о пустяках молюсь теперь», – сказал он, ставя в угол трубку и, сложив руки, становясь перед образом. И, умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился. Слезы у него были на глазах и в горле, когда в дверь вошел Лаврушка с какими то бумагами.
– Дурак! что лезешь, когда тебя не спрашивают! – сказал Николай, быстро переменяя положение.
– От губернатора, – заспанным голосом сказал Лаврушка, – кульер приехал, письмо вам.
– Ну, хорошо, спасибо, ступай!
Николай взял два письма. Одно было от матери, другое от Сони. Он узнал их по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.
– Нет, это не может быть! – проговорил он вслух. Не в силах сидеть на месте, он с письмом в руках, читая его. стал ходить по комнате. Он пробежал письмо, потом прочел его раз, другой, и, подняв плечи и разведя руками, он остановился посреди комнаты с открытым ртом и остановившимися глазами. То, о чем он только что молился, с уверенностью, что бог исполнит его молитву, было исполнено; но Николай был удивлен этим так, как будто это было что то необыкновенное, и как будто он никогда не ожидал этого, и как будто именно то, что это так быстро совершилось, доказывало то, что это происходило не от бога, которого он просил, а от обыкновенной случайности.
Тот, казавшийся неразрешимым, узел, который связывал свободу Ростова, был разрешен этим неожиданным (как казалось Николаю), ничем не вызванным письмом Сони. Она писала, что последние несчастные обстоятельства, потеря почти всего имущества Ростовых в Москве, и не раз высказываемые желания графини о том, чтобы Николай женился на княжне Болконской, и его молчание и холодность за последнее время – все это вместе заставило ее решиться отречься от его обещаний и дать ему полную свободу.
«Мне слишком тяжело было думать, что я могу быть причиной горя или раздора в семействе, которое меня облагодетельствовало, – писала она, – и любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным и знать, что несмотря ни на что, никто сильнее не может вас любить, как ваша Соня».
Оба письма были из Троицы. Другое письмо было от графини. В письме этом описывались последние дни в Москве, выезд, пожар и погибель всего состояния. В письме этом, между прочим, графиня писала о том, что князь Андрей в числе раненых ехал вместе с ними. Положение его было очень опасно, но теперь доктор говорит, что есть больше надежды. Соня и Наташа, как сиделки, ухаживают за ним.
С этим письмом на другой день Николай поехал к княжне Марье. Ни Николай, ни княжна Марья ни слова не сказали о том, что могли означать слова: «Наташа ухаживает за ним»; но благодаря этому письму Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения.
На другой день Ростов проводил княжну Марью в Ярославль и через несколько дней сам уехал в полк.


Письмо Сони к Николаю, бывшее осуществлением его молитвы, было написано из Троицы. Вот чем оно было вызвано. Мысль о женитьбе Николая на богатой невесте все больше и больше занимала старую графиню. Она знала, что Соня была главным препятствием для этого. И жизнь Сони последнее время, в особенности после письма Николая, описывавшего свою встречу в Богучарове с княжной Марьей, становилась тяжелее и тяжелее в доме графини. Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне.
Но несколько дней перед выездом из Москвы, растроганная и взволнованная всем тем, что происходило, графиня, призвав к себе Соню, вместо упреков и требований, со слезами обратилась к ней с мольбой о том, чтобы она, пожертвовав собою, отплатила бы за все, что было для нее сделано, тем, чтобы разорвала свои связи с Николаем.
– Я не буду покойна до тех пор, пока ты мне не дашь этого обещания.
Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает все, что она на все готова, но не дала прямого обещания и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собой для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства, и она привыкла и любила жертвовать собой. Но прежде во всех действиях самопожертвованья она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтобы отказаться от того, что для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе и все таки всеми любимой. И в первый раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг начинало вырастать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства Соня невольно, выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.
Хлопоты и ужас последних дней пребывания Ростовых в Москве заглушили в Соне тяготившие ее мрачные мысли. Она рада была находить спасение от них в практической деятельности. Но когда она узнала о присутствии в их доме князя Андрея, несмотря на всю искреннюю жалость, которую она испытала к нему и к Наташе, радостное и суеверное чувство того, что бог не хочет того, чтобы она была разлучена с Nicolas, охватило ее. Она знала, что Наташа любила одного князя Андрея и не переставала любить его. Она знала, что теперь, сведенные вместе в таких страшных условиях, они снова полюбят друг друга и что тогда Николаю вследствие родства, которое будет между ними, нельзя будет жениться на княжне Марье. Несмотря на весь ужас всего происходившего в последние дни и во время первых дней путешествия, это чувство, это сознание вмешательства провидения в ее личные дела радовало Соню.
В Троицкой лавре Ростовы сделали первую дневку в своем путешествии.
В гостинице лавры Ростовым были отведены три большие комнаты, из которых одну занимал князь Андрей. Раненому было в этот день гораздо лучше. Наташа сидела с ним. В соседней комнате сидели граф и графиня, почтительно беседуя с настоятелем, посетившим своих давнишних знакомых и вкладчиков. Соня сидела тут же, и ее мучило любопытство о том, о чем говорили князь Андрей с Наташей. Она из за двери слушала звуки их голосов. Дверь комнаты князя Андрея отворилась. Наташа с взволнованным лицом вышла оттуда и, не замечая приподнявшегося ей навстречу и взявшегося за широкий рукав правой руки монаха, подошла к Соне и взяла ее за руку.
– Наташа, что ты? Поди сюда, – сказала графиня.
Наташа подошла под благословенье, и настоятель посоветовал обратиться за помощью к богу и его угоднику.
Тотчас после ухода настоятеля Нашата взяла за руку свою подругу и пошла с ней в пустую комнату.
– Соня, да? он будет жив? – сказала она. – Соня, как я счастлива и как я несчастна! Соня, голубчик, – все по старому. Только бы он был жив. Он не может… потому что, потому… что… – И Наташа расплакалась.
– Так! Я знала это! Слава богу, – проговорила Соня. – Он будет жив!
Соня была взволнована не меньше своей подруги – и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она, рыдая, целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» – думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.
Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты, и видно было, как он ровно дышал.
– Ах, Наташа! – вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.
– Что? что? – спросила Наташа.
– Это то, то, вот… – сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.
Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, что ей говорили.
– Помнишь ты, – с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, – помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела… В Отрадном, на святках… Помнишь, что я видела?..
– Да, да! – широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что то о князе Андрее, которого она видела лежащим.
– Помнишь? – продолжала Соня. – Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, – говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, – и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, – говорила Соня, убеждаясь, по мере того как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, что ей пришло в голову; но то, что она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, что она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.