Советско-финская война (1939—1940)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Советско-финская война (1939—1940)
Основной конфликт: Вторая мировая война

Финские лыжники на позиции
Дата

30 ноября 1939 года12 марта 1940 года

Место

Восточная Финляндия, Карелия, Мурманская область

Итог

Московский договор (1940)

Изменения

см. раздел «Завершение войны и заключение мира»

Противники
Финляндия Финляндия

при поддержке:
Эстония Эстония
Великобритания Великобритания
и другие

СССР
Командующие
К. Г. Э. Маннергейм
Ялмар Сииласвуо
К. Е. Ворошилов

С. К. Тимошенко

Силы сторон
По финским данным
на 30 ноября 1939:

250 тысяч солдат
30 танков
130 самолётов[1][2]

По российским источникам
на 30 ноября 1939, регулярные войска:

265 тысяч человек
194 железобетонных бункеров и 805 дерево-каменно-земляных огневых точек
534 орудия (без учёта береговых батарей)
64 танка
270 самолётов
29 кораблей

на 30 ноября 1939:

425 640 солдат
2876 орудий и миномётов
2289 танков
2446 самолётов[3]

На начало марта 1940:
760 578 солдат[4]

Потери
По финским данным:
25 904 убитых[5]
43 557 раненых[6]
1000 пленных[7]
По российским источникам:
до 95 тысяч[8] солдат убитыми
45 тысяч ранеными
806 пленными
126 875 убито и умерло на этапах санитарной эвакуации, в том числе:
16 292 умерло от ран и болезней в госпиталях,
39 369 пропало без вести
264 908 санитарных потерь[4]
  Советско-финская война (1939—1940)
 
Войны независимой Финляндии
Гражданская война Первая советско-финская война Вторая советско-финская война Советско-финская война 1939—1940 годов Советско-финская война 1941—1944 годов Лапландская война

Сове́тско-фи́нская война́ 1939—1940 годов (Советско-финля́ндская война, фин. talvisota — Зи́мняя война[9], швед. vinterkriget) — война между СССР и Финляндией в период с 30 ноября 1939 года по 12 марта 1940 года.

26 ноября 1939 года правительство СССР направило ноту протеста правительству Финляндии по поводу артиллерийского обстрела, который, по заявлению советской стороны, был совершён с финляндской территории. Ответственность за начало военных действий советской стороной была полностью возложена на Финляндию. Война завершилась подписанием Московского мирного договора. В составе СССР оказалось 11 % территории Финляндии (со вторым по величине городом Выборгом). 430 тысяч финских жителей были принудительно переселены Финляндией из прифронтовых районов вглубь страны и лишились своего имущества.

По мнению ряда историков, эта наступательная операция СССР против Финляндии относится ко Второй мировой войне[10]. Начало военных действий привело к тому, что в декабре 1939 года СССР как агрессор был исключён из Лиги Наций[11].





Содержание

Предыстория

События 1917—1937 годов

6 декабря 1917 года финский сенат объявил Финляндию независимым государством. 18 (31) декабря 1917 года Совет народных комиссаров РСФСР обратился во Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) с предложением признать независимость Финляндской Республики. 22 декабря 1917 года (4 января 1918) ВЦИК постановил признать независимость Финляндии[12]. В январе 1918 года в Финляндии началась гражданская война, в которой «красным» (финским социалистам) при поддержке РСФСР противостояли «белые», поддерживаемые Германией и Швецией. Война закончилась победой «белых». После победы в Финляндии войска финских «белых» оказывали поддержку сепаратистскому движению в Восточной Карелии. Начавшаяся первая советско-финская война в ходе уже гражданской войны в России длилась до 1920 года, когда был заключён Тартуский (Юрьевский) мирный договор. Некоторые финские политики, такие, как Юхо Паасикиви, расценили этот договор как «слишком хороший мир», полагая, что великие державы идут на компромисс только при сильной необходимости. К. Маннергейм, бывшие активисты и лидеры сепаратистов в Карелии — наоборот, считали этот мир позором и предательством соотечественников[13], а представитель Ребол Ханс Хокон (Боби) Сивен (фин. H. H.(Bobi) Siven) в знак протеста застрелился[14]. Маннергейм в своей «клятве меча» публично высказался за завоевание Восточной Карелии, не входившей ранее в состав княжества Финляндского.

Тем не менее отношения между Финляндией и СССР после советско-финских войн 1918—1922 годов, по результатам которых к Финляндии в Заполярье отошла Печенгская область (Петсамо), а также западная часть полуострова Рыбачьего и большая часть полуострова Среднего, не были дружественными, однако и открыто враждебными тоже.

В конце 1920-х — начале 1930-х годов идея всеобщего разоружения и безопасности, нашедшая своё воплощение в создании Лиги Наций, преобладала в правительственных кругах Западной Европы, особенно в Скандинавии. Дания разоружилась полностью, а Швеция и Норвегия существенно сократили свои вооружения. В Финляндии правительство и большинство депутатов парламента последовательно срезали расходы на оборону и вооружения. Начиная с 1927 года для экономии вообще не проводились войсковые учения. Выделяемых денег едва хватало на содержание армии. Расходы на обеспечение вооружениями парламент не рассматривал. Танков и военной авиации не было.

Тем не менее, был создан Совет обороны, который 10 июля 1931 года возглавил Карл Густав Эмиль Маннергейм. Он был твёрдо убеждён в том, что, пока у власти в СССР находится правительство большевиков, ситуация в нём чревата самыми серьёзными последствиями для всего мира, в первую очередь для Финляндии: «Чума, идущая с востока, может оказаться заразной»[15]. В состоявшемся в том же году разговоре с Ристо Рюти, тогда управляющим Банком Финляндии и известным деятелем Прогрессивной партии Финляндии, Маннергейм изложил свои соображения о необходимости скорейшего создания военной программы и её финансирования. Однако Рюти, выслушав аргументацию, задал вопрос: «Но какая польза от предоставления военному ведомству таких больших сумм, если войны не предвидится?».

В августе 1931 года после инспекции оборонительных сооружений линии Энкеля, созданной в 1920-х годах, Маннергейм убедился в её непригодности к условиям современной войны как из-за неудачного расположения, так и разрушения временем.

В 1932 году Тартуский мирный договор был дополнен пактом о ненападении и продлён до 1945 года.

В бюджете Финляндии 1934 года, принятом после подписания в августе 1932 года договора о ненападении с СССР, статья о постройке оборонительных сооружений на Карельском перешейке была вычеркнута.

В. Таннер заметил, что социал-демократическая фракция парламента «…по-прежнему считает, что обязательным условием сохранения самостоятельности страны является такой прогресс благосостояния народа и общих условий его жизни, при котором каждый гражданин понимает, что это стоит всех затрат на оборону».

Свои усилия Маннергейм описывал как «тщетную попытку протащить канат сквозь узкую и заполненную смолой трубу». Ему казалось, что все его инициативы по сплочению финского народа в целях заботы о своём доме и обеспечения своего будущего встречают глухую стену непонимания и безразличия. И он подал прошение об отстранении от занимаемой должности[15].

Переговоры 1938—1939 годов

Переговоры Ярцева в 1938—1939 годах

Переговоры были начаты по инициативе СССР, первоначально они велись в секретном режиме, что устраивало обе стороны: Советский Союз предпочитал официально сохранять «свободу рук» в условиях неясной перспективы в отношениях с западными странами, а для финских официальных лиц оглашение факта переговоров было неудобно с точки зрения внутренней политики, так как население Финляндии в основном отрицательно относилось к СССР.

14 апреля 1938 года в Хельсинки, в посольство СССР в Финляндии, прибыл второй секретарь Борис Ярцев[16]. Он встретился сразу с министром иностранных дел Рудольфом Холсти и изложил позицию СССР: правительство СССР уверено, что Германия планирует нападение на СССР и в эти планы входит боковой удар через Финляндию. Поэтому отношение Финляндии к высадке немецких войск так важно для СССР. Красная армия не будет ждать на границе, если Финляндия позволит высадку. С другой стороны, если Финляндия окажет немцам сопротивление, СССР окажет ей военную и хозяйственную помощь, поскольку Финляндия не способна сама отразить немецкую высадку[17]. В течение пяти последующих месяцев он проводил многочисленные беседы, в том числе с премьер-министром Каяндером и министром финансов Вяйнё Таннером. Гарантий финской стороны в том, что Финляндия не позволит нарушить свою территориальную неприкосновенность и вторгнуться в Советскую Россию через её территорию, было недостаточно для СССР[18]. СССР требовал секретного соглашения, обязательного при нападении Германии своего участия в обороне финского побережья, строительства укреплений на Аландских островах и размещения советских военных баз для флота и авиации на острове Гогланд (фин. Suursaari). Территориальных требований не выдвигалось. Финляндия отвергла предложения Ярцева в конце августа 1938 года.

В марте 1939 года СССР официально заявил, что желает арендовать на 30 лет острова Гогланд, Лавансаари (ныне Мощный), Тютярсаари и Сескар. Уже позже, в качестве компенсации, предложили Финляндии территории в Восточной Карелии[19]. Маннергейм был готов отдать острова, поскольку их всё равно практически невозможно было ни оборонять, ни использовать для охраны Карельского перешейка[20]. Однако переговоры были безрезультатными и прекратились 6 апреля 1939 года.

23 августа 1939 года СССР и Германия заключили Договор о ненападении. По секретному дополнительному протоколу к Договору Финляндия была отнесена к сфере интересов СССР. Таким образом договаривающиеся стороны — нацистская Германия и Советский Союз — предоставили друг другу гарантии невмешательства на случай войны. Германия начала Вторую мировую войну нападением на Польшу спустя неделю, 1 сентября 1939 года. Войска СССР вторглись на территорию Польши 17 сентября.

С 28 сентября по 10 октября СССР заключил договоры о взаимопомощи с Эстонией, Латвией и Литвой, согласно которым эти страны предоставили СССР свою территорию для размещения советских военных баз.

5 октября СССР предложил Финляндии рассмотреть возможность заключения с СССР аналогичного пакта о взаимопомощи. Правительство Финляндии заявило, что заключение такого пакта противоречило бы занятой им позиции абсолютного нейтралитета. К тому же договор о ненападении между СССР с Германией уже устранил основную причину требований Советского Союза к Финляндии — опасность нападения Германии через территорию Финляндии.

Московские переговоры о территории Финляндии

5 октября 1939 финские представители были приглашены в Москву для переговоров «по конкретным политическим вопросам». Переговоры проходили в три этапа: 12—14 октября, 3—4 ноября и 9 ноября.

Первый раз Финляндию представлял посланник, государственный советник Ю. К. Паасикиви, посол Финляндии в Москве Аарно Коскинен, чиновник министерства иностранных дел Йохан Нюкопп и полковник Аладар Паасонен. Во второй и третьей поездке уполномоченным вести переговоры наряду с Паасикиви был министр финансов Таннер. В третьей поездке добавился государственный советник Р. Хаккарайнен[22].

На этих переговорах впервые зашла речь о близости границы к Ленинграду. Иосиф Сталин заметил: «Мы ничего не можем поделать с географией, так же, как и вы… Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придётся отодвинуть от него подальше границу»[23].

Представленный советской стороной вариант соглашения выглядел следующим образом:

  1. Финляндия переносит границу на 90 км от Ленинграда.
  2. Финляндия соглашается сдать в аренду СССР сроком на 30 лет полуостров Ханко для постройки военно-морской базы и размещения там четырёхтысячного воинского контингента для её обороны.
  3. Советскому военному флоту предоставляются порты на полуострове Ханко в самом Ханко и в Лаппохья (фин.)
  4. Финляндия передаёт СССР острова Гогланд, Лаавансаари (ныне Мощный), Тютярсаари и Сейскари.
  5. Существующий советско-финляндский пакт о ненападении дополняется статьёй о взаимных обязательствах не вступать в группировки и коалиции государств, враждебные той или другой стороне.
  6. Оба государства разоружают свои укрепления на Карельском перешейке.
  7. СССР передаёт Финляндии территорию в Карелии общей площадью вдвое больше полученной финской (5 529 км²).
  8. СССР обязуется не возражать против вооружения Аландских островов собственными силами Финляндии.

СССР предложил обмен территориями, при котором Финляндия получила бы более обширные территории в Восточной Карелии в Реболах и в Пораярви.

СССР обнародовал свои требования до третьей встречи в Москве. Заключившая с СССР договор о ненападении Германия посоветовала финнам на них согласиться. Герман Геринг дал понять министру иностранных дел Финляндии Эркко, что требования о военных базах надо бы принять и на помощь Германии надеяться не стоит[24].

Государственный совет не пошёл на выполнение всех требований СССР, так как общественное мнение и парламент были против. Вместо этого был предложен компромиссный вариант — Советскому Союзу были предложены острова Суурсаари (Гогланд), Лавенсари (Мощный), Большой Тютерс и Малый Тютерс, Пенисаари (Малый), Сескар и Койвисто (Березовый) — цепочки островов, которая тянется вдоль основного судоходного фарватера в Финском заливе[25], и ближайших к Ленинграду территорий в Териоках и Куоккала (ныне Зеленогорск и Репино), углублённых в советскую территорию. Московские переговоры прекратились 9 ноября 1939 года.[26][27]

Ранее подобное предложение было сделано прибалтийским странам, и они согласились предоставить СССР военные базы на своей территории. Финляндия же выбрала другое: отстаивать неприкосновенность своей территории. 10 октября из резерва были призваны солдаты на внеплановые учения, что означало полную мобилизацию[28][29][30].

Швеция дала ясно понять о своей позиции нейтралитета, а со стороны других государств не поступило серьёзных заверений о помощи[15].

С середины 1939 года в СССР начались военные приготовления. В июне−июле на Главном военном совете СССР обсуждался оперативный план нападения на Финляндию, и с середины сентября начинается сосредоточение частей Ленинградского военного округа вдоль границы[31].

В Финляндии достраивалась «линия Маннергейма». 7−12 августа на Карельском перешейке были проведены крупные военные учения, на которых отрабатывалось отражение нападения со стороны СССР. Были приглашены все военные атташе, кроме советского[32].

Финское правительство отказывалось принимать советские условия — так как, по их мнению, эти условия далеко выходили за рамки вопроса обеспечения безопасности Ленинграда, — в то же время пытаясь добиться заключения советско-финского торгового соглашения и согласия СССР на вооружение Аландских островов, демилитаризованный статус которых регулировался Аландской конвенцией 1921 года. К тому же финны не желали отдавать СССР свою единственную защиту от возможного советского нападения — полосу укреплений на Карельском перешейке, известную как «линия Маннергейма»[33].

Финны настаивали на своём, хотя 23—24 октября Сталин несколько смягчил позицию в отношении территории Карельского перешейка и численности предполагаемого гарнизона полуострова Ханко. Но и эти предложения были отклонены. «Вы что, хотите спровоцировать конфликт?» /В. Молотов/. Маннергейм при поддержке Паасикиви продолжал настаивать перед своим парламентом о необходимости поиска компромисса, заявив, что армия продержится в обороне не более двух недель, но безрезультатно.

31 октября, выступая на сессии Верховного Совета, Молотов изложил суть советских предложений, при этом намекнув, что жёсткая линия, занятая финской стороной, якобы вызвана вмешательством сторонних государств. Финская общественность, впервые узнав о требованиях советской стороны, категорически выступила против каких-либо уступокК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3362 дня].

Возобновившиеся в Москве 3 ноября переговоры сразу зашли в тупик. С советской стороны последовало заявление: «Мы, гражданские люди, не достигли никакого прогресса. Теперь слово будет предоставлено солдатам».

Однако Сталин на следующий день пошёл на уступки, предложив вместо аренды полуострова Ханко купить его или даже арендовать у Финляндии вместо него какие-нибудь прибрежные острова. Таннер, бывший тогда министром финансов и входивший в состав финской делегации, также считал, что эти предложения открывают путь к достижению договорённости. Но правительство Финляндии стояло на своёмК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3362 дня].

3 ноября 1939 года советская газета «Правда» написала: «Мы отбросим к чёрту всякую игру политических картёжников и пойдём своей дорогой, несмотря ни на что, мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всяческие препятствия на пути к цели»[34]. В этот же день войска Ленинградского военного округа и Балтийский флот получили директивы о подготовке боевых действий против Финляндии[35]. На последней встрече Сталин, по крайней мере внешне, проявлял искреннее желаниеК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2878 дней] добиться компромисса в вопросе о военных базах. Но финны отказались его обсуждать, и 13 ноября отбыли в Хельсинки.

Наступило временное затишье, которое финское правительство посчитало подтверждением правильности своей позиции.

26 ноября в «Правде» появилась статья «Шут гороховый на посту премьера», которая стала сигналом к началу антифинской пропагандистской кампании. В тот же день произошёл артиллерийский обстрел территории СССР у населённого пункта Майнила. Руководством СССР вина за этот инцидент была возложена на Финляндию[36]. В советских органах информации к широко используемым для именования враждебных элементов терминам «белогвардеец», «белополяк», «белоэмигрант» был добавлен новый — «белофинн».

28 ноября было объявлено о денонсации Договора о ненападении с Финляндией[37], а 30 ноября советским войскам был дан приказ к переходу в наступление.

Причины войны

Согласно заявлениям советской стороны, целью СССР было добиться военным путём того, чего не удалось сделать мирным: обеспечить безопасность Ленинграда, который находился в опасной близости от границы и в случае начала войны (в которой Финляндия была готова предоставить свою территорию врагам СССР в качестве плацдарма) неминуемо был бы захвачен в первые дни (или даже часы). В 1931 году Ленинград был выделен из области и стал городом республиканского подчинения. Часть границ некоторых подчинённых Ленсовету территорий являлась одновременно границей между СССР и Финляндией[38].

Правильно ли поступили Правительство и Партия, что объявили войну Финляндии? Этот вопрос специально касается Красной Армии.
Нельзя ли было обойтись без войны? Мне кажется, что нельзя было. Невозможно было обойтись без войны. Война была необходима, так как мирные переговоры с Финляндией не дали результатов, а безопасность Ленинграда надо было обеспечить безусловно, ибо его безопасность есть безопасность нашего Отечества. Не только потому, что Ленинград представляет процентов 30-35 оборонной промышленности нашей страны и, стало быть, от целостности и сохранности Ленинграда зависит судьба нашей страны, но и потому, что Ленинград есть вторая столица нашей страны.

Правда, самые первые требования СССР в 1938 году не упоминали Ленинграда и не требовали переноса границы. Требования об аренде Ханко, находящегося за сотни километров на запад, увеличивали безопасность Ленинграда. Постоянным в требованиях было только следующее: получить военные базы на территории Финляндии и вблизи её побережья и обязать её не просить помощи у третьих стран.

Уже во время войны сложилось две концепции, которые обсуждаются до сих пор: одна, что СССР преследовал заявленные цели (обеспечение безопасности Ленинграда), вторая — что истинной целью СССР была советизация Финляндии.

Однако на сегодняшний день существует иное разделение концепций, а именно: по принципу отнесения военного конфликта как отдельной войны или части Второй мировой войны, которые, в свою очередь, представляют СССР как миролюбивую страну или как агрессора и союзника Германии. При этом, согласно этим концепциям, советизация Финляндии являлась лишь прикрытием для подготовки СССР молниеносного вторжения и освобождения Европы от германской оккупации с последующей советизацией всей Европы и оккупированной Германией части африканских стран.

М. И. Семиряга отмечает, что накануне войны у обеих стран были претензии друг к другу. Финны боялись сталинского режима и хорошо знали о репрессиях против советских финнов и карел в конце 1930-х годов, закрытии финских школ и так далее. В СССР, в свою очередь, знали о деятельности ультранационалистических финских организаций, ставивших своей целью «вернуть» Советскую Карелию. Москву тревожило также одностороннее сближение Финляндии с западными странами и прежде всего с Германией, на которое Финляндия шла, в свою очередь, из-за того, что видела в СССР главную угрозу для себя. Президент Финляндии П. Э. Свинхувуд в 1937 году заявил в Берлине, что «враг России должен быть всегда другом Финляндии». В беседе с германским посланником он сказал: «Русская угроза для нас будет существовать постоянно. Поэтому для Финляндии хорошо, что Германия будет сильной». В СССР подготовка к военному конфликту с Финляндией началась в 1936 году. 17 сентября 1939 года СССР выразил поддержку финскому нейтралитету, но буквально в те же дни (11—14 сентября) начал частичную мобилизацию в Ленинградском военном округе, что ясно свидетельствовало о подготовке силового решения[39].

Как считает А. Шубин, до подписания советско-германского пакта СССР несомненно стремился лишь к обеспечению безопасности Ленинграда. Заверения Хельсинки в своем нейтралитете Сталина не удовлетворяли, так как он, во-первых, считал финское правительство враждебно настроенным и готовым присоединиться к любой внешней агрессии против СССР, а во-вторых (и это подтвердили дальнейшие события), сам по себе нейтралитет малых стран не гарантировал, что они не могут быть использованы как плацдарм для нападения (в результате оккупации). После подписания пакта Молотова-Риббентропа требования СССР ужесточились, и здесь уже возникает вопрос, к чему на самом деле стремился Сталин на этом этапе. Теоретически, предъявляя свои требования осенью 1939 года, Сталин мог планировать провести в ближайший год в Финляндии: а) советизацию и включение в СССР (как это случилось со странами Прибалтики в 1940 году), либо б) коренное общественное переустройство с сохранением формальных признаков независимости и политического плюрализма (как это было сделано после войны в восточноевропейских так называемых «странах народной демократии», либо в) Сталин мог планировать пока лишь усиление своих позиций на северном фланге возможного театра военных действий, не рискуя пока вмешиваться во внутренние дела Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы[40]. М. Семиряга считает, что для определения характера войны против Финляндии «не обязательно анализировать переговоры осени 1939 года. Для этого нужно просто знать общую концепцию мирового коммунистического движения Коминтерна и сталинскую концепцию — великодержавные претензии на те регионы, которые раньше входили в состав Российской империи… А цели были — присоединить в целом всю Финляндию. И ни к чему разговоры о 35 километрах до Ленинграда, 25 километрах до Ленинграда…»[41] Финский историк О. Маннинен считает, что Сталин стремился поступить с Финляндией по тому же сценарию, который в конечном итоге был осуществлён со странами Балтии. «Желание Сталина „решить вопросы мирным способом“ было желанием мирно создать в Финляндии социалистический режим. И в конце ноября, начиная войну, он хотел добиться того же при помощи оккупации. „Сами рабочие“ должны были решить — присоединиться к СССР или основать своё социалистическое государство». Однако, отмечает О. Маннинен, поскольку эти планы Сталина не были формально зафиксированы, этот взгляд всегда останется в статусе предположения, а не доказуемого факта[42]. Также существует версия, что, выдвигая претензии на приграничные земли и военную базу, Сталин, подобно Гитлеру в Чехословакии, стремился сначала разоружить соседа, отняв у него укреплённую территорию, а затем захватить его[3][43].

Важным аргументом в пользу теории советизации Финляндии как цели войны является тот факт, что на второй день войны на территории СССР было создано марионеточное Терийокское правительство, возглавляемое финским коммунистом Отто Куусиненом. 2 декабря советское правительство подписало с правительством Куусинена договор о взаимопомощи и, по словам Рюти, отказалось от каких-либо контактов с законным правительством Финляндии во главе с Ристо Рюти[44].

С большой долей уверенности можно предположить: если бы дела на фронте шли в соответствии с оперативным планом, то это «правительство» прибыло бы в Хельсинки с определённой политической целью — развязать в стране гражданскую войну. Ведь обращение ЦК компартии Финляндии прямо призывало […] свергнуть «правительство палачей». В обращении Куусинена к солдатам «Финляндской народной армии» прямо говорилось, что им доверена честь водрузить знамя «Демократической Финляндской Республики» на здании дворца президента в Хельсинки.
[…]
Однако в реальности это «правительство» использовалось лишь как средство, правда не очень действенное, для политического давления на законное правительство Финляндии. Эту свою скромную роль оно и выполнило, что, в частности, подтверждается заявлением Молотова шведскому посланнику в Москве Ассарссону 4 марта 1940 года о том, что если правительство Финляндии будет по-прежнему возражать против передачи Советскому Союзу Выборга и Сортавала, то последующие советские условия мира будут ещё более жёсткими и СССР пойдёт тогда на окончательное соглашение с «правительством» Куусинена

М. И. Семиряга. Тайны сталинской дипломатии. 1941—1945[45].

Были предприняты и ряд других мер, в частности, среди советских документов кануна войны есть подробные инструкции об организации «Народного фронта» на оккупированных территориях. М. Мельтюхов, на этом основании, видит в советских действиях стремление советизировать Финляндию через промежуточный этап левого «народного правительства»[46]. С. Беляев считает, что решение о советизации Финляндии не является свидетельством изначального плана захвата Финляндии, но было принято только накануне войны ввиду провала попыток договориться об изменении границы[42].

По мнению А. Шубина, позиция Сталина осенью 1939 года была ситуативной, и он маневрировал между программой-минимум — обеспечением безопасности Ленинграда, и программой-максимум — установлением контроля над Финляндией. Непосредственно к советизации Финляндии, как и стран Балтии, Сталин в тот момент не стремился, так как не знал, чем кончится война на Западе (действительно, в Балтии решительные шаги в направлении советизации были сделаны лишь в июне 1940 года, то есть сразу же после того как обозначился разгром Франции). Сопротивление Финляндии советским требованиям заставило его пойти на жёсткий силовой вариант в невыгодный для него момент (зимой). В конечном итоге он обеспечил себе, по крайней мере, выполнение программы-минимум[3].

По свидетельству Ю. А. Жданова, Сталин ещё в середине 1930-х годов в частном разговоре заявлял о плане («далёкого будущего») перенесения столицы в Ленинград, отмечая при этом его близость к границе[47].

Стратегические планы сторон

План СССР

План войны с Финляндией предусматривал развёртывание боевых действий на трёх направлениях. Первым из них было направление удара на Карельском перешейке, где предполагалось вести прямой прорыв полосы финской обороны (которая в ходе войны получила название «линии Маннергейма») в направлении на Выборг, и севернее Ладожского озера .

Вторым направлением была центральная Карелия, соседствующая с той частью Финляндии, где её широтная протяженность была наименьшей. Предполагалось здесь, в Районе Суомуссалми — Раате разрезать территорию страны надвое и войти на побережье Ботнического залива в город Оулу. Для парада в городе предназначалась отборная и хорошо экипированная 44-я дивизия.[48]

Наконец, с целью недопущения контрударов и возможной высадки десантов западных союзников Финляндии со стороны Баренцева моря предполагалось вести боевые действия в Лапландии.

Главным направлением считалось направление на Выборг — между Вуоксой и побережьем Финского залива. Здесь, после успешного прорыва линии обороны (либо обхода линии с севера) Красная Армия получала возможность ведения войны на удобной для действия танков территории, не имеющей серьёзных долговременных укреплений. В таких условиях значительное преимущество в живой силе и подавляющее — в технике могло проявиться максимально полным образом. Предполагалось после прорыва укреплений провести наступление на Хельсинки и добиться полного прекращения сопротивления. Параллельно планировались действия Балтийского флота и выход к границе Норвегии в Заполярье. Это позволило бы обеспечить в будущем быстрый захват Норвегии и прекратить поставки железной руды в Германию.

План опирался на неверное представление о слабости финской армии и неспособности её к длительному сопротивлению. Также неверными оказалась и оценка численности финских войск: «считалось, что финская армия в военное время будет иметь до 10 пехотных дивизий и десятка полтора отдельных батальонов»[49]. Кроме того, советское командование не располагало сведениями о линии укреплений на Карельском перешейке, к началу войны имея о них лишь «отрывочные агентурные данные»[50]. Так, даже в разгар боёв на Карельском перешейке, Мерецков сомневался в том, что у финнов есть долговременные сооружения, хотя ему докладывали о существовании дотов «Поппиус» (Sj4) и «Миллионер» (Sj5)[49].

План Финляндии

На правильно определённом Маннергеймом направлении главного удара предполагалось задерживать противника как можно более длительное время.

План обороны финнов севернее Ладожского озера заключался в том, чтобы остановить противника на линии Кителя (район Питкяранты) — Леметти (у озера Сюскюярви). В случае необходимости русские должны были быть остановлены севернее у озера Суоярви на эшелонированных позициях. Сюда перед войной была проведена железнодорожная ветка от железнодорожной магистрали Ленинград-Мурманск и созданы крупные запасы боеприпасов, топлива. Поэтому неожиданностью для финнов был ввод в бои на северном берегу Ладоги семи дивизий, число которых было доведено до 10.[48]

Финское командование рассчитывало, что все принятые меры гарантируют быструю стабилизацию фронта на Карельском перешейке и активное сдерживание на северном участке границы. Считалось, что финская армия сумеет самостоятельно сдерживать противника до полугода. По стратегическому плану предполагалось дождаться помощи от Запада, после чего провести контрнаступление в Карелии.

Вооружённые силы противников

Соотношение сил к 30 ноября 1939 года[3]:

Дивизии,
расчётные
Личный
состав
Орудия и
миномёты
Танки Самолёты
Финская армия 14 265 000 534 26 270
Красная Армия 24 425 640 2876 2289 2446
Соотношение 1:1,7 1:1,6 1:5,4 1:88 1:9,1

Финская армия вступала в войну плохо вооружённой — в списке ниже указано, на сколько дней войны хватало имевшихся на складах запасов:

  • патронов для винтовок, автоматов и пулемётов — на 2,5 месяца;
  • снарядов для миномётов, полевых пушек и гаубиц — на 1 месяц;
  • горюче-смазочных материалов — на 2 месяца;
  • авиационного бензина — на 1 месяц.

Военная промышленность Финляндии была представлена одним государственным патронным заводом, одним пороховым и одним артиллерийским. Подавляющее превосходство СССР в авиации позволяло быстро вывести из строя или существенно осложнить работу всех трёх.

В состав финской дивизии входили: штаб, три пехотных полка, одна лёгкая бригада, один полк полевой артиллерии, две инженерные роты, одна рота связи, одна сапёрная рота, одна интендантская рота.
В состав советской дивизии входили: три пехотных полка, один полк полевой артиллерии, один полк гаубичной артиллерии, одна батарея противотанковых орудий, один батальон разведки, один батальон связи, один инженерный батальон.

Финская дивизия уступала советской как по численности (14 200 против 17 500), так и по огневой мощи, что видно из следующей сопоставительной таблицы:

Оружие Финская
дивизия
Советская
дивизия
Винтовок 11 000 14 000
Пистолет-пулемётов 250
Автоматических и полуавтоматических винтовок 250 419
Пулемётов 7,62 мм 116 200
Пулемётов 12,7 мм 6
Зенитных пулемётов (четырёхствольных) 32
Ружейных гранатомётов Дьяконова 261
Миномётов 81−82 мм 18 18
Миномётов 120 мм 12
Полевая артиллерия (орудия калибра 37−45 мм) 18 48
Полевая артиллерия (орудия калибра 75−90 мм) 24 38
Полевая артиллерия (орудия калибра 105−152 мм) 12 40
Танки 40-50
Бронемашины 15

Советская дивизия по совокупной огневой мощи пулемётов и миномётов в два раза превосходила финскую, а по огневой мощи артиллерии — в три раза. В Красной армии не было на вооружении пистолетов-пулемётов, но это частично компенсировалось наличием автоматических и полуавтоматических винтовок. Артиллерийская поддержка советских дивизий осуществлялась по запросам высшего командования; в их распоряжении имелись многочисленные танковые бригады, а также неограниченное количество боеприпасов[48].

На Карельском перешейке рубежом обороны Финляндии была «линия Маннергейма», состоящая из нескольких укреплённых оборонительных полос с бетонными и древоземляными огневыми точками, ходами сообщения, противотанковыми преградами. В состоянии боеготовности там находилось 74 старых (c 1924 года) одно-амбразурных пулемётных ДОТ фронтального огня, 48 новых и модернизированных ДОТ, имевших от одной до четырёх пулемётных амбразур фланкирующего огня, 7 артиллерийских ДОТ и один пулемётно-артиллерийский капонир. В общей сложности — 130 долговременных огневых сооружений были расположены по линии длиною около 140 км от берега Финского залива до Ладожского озера[51]. В 1939 году были созданы наиболее современные укрепления. Однако их число не превышало 10, поскольку их сооружение было на пределе финансовых возможностей государства, а народ назвал их из-за высокой стоимости «миллионниками».

Северный берег Финского залива был укреплён многочисленными артбатареями на берегу и на прибрежных островах. Был заключён секретный договор между Финляндией и Эстонией о военном сотрудничестве. Одним из элементов должна была служить координация огня финских и эстонских батарей с целью полного блокирования советского флота[52]. Этот план не сработал: Эстония к началу войны предоставила свои территории для военных баз СССР[53], которые использовались советской авиацией для авиаударов по Финляндии[54].

На Ладожском озере финны также располагали береговой артиллерией и боевыми кораблями. Участок границы севернее Ладожского озера укреплён не был. Здесь заблаговременно велась подготовка к партизанским действиям, для которых были все условия: лесисто-болотистая местность, где невозможно нормальное использование боевой техники, узкие грунтовые дороги и покрытые льдом озёра, на которых войска противника очень уязвимы. В конце 30-х годов в Финляндии было построено много аэродромов для принятия самолётов западных союзников[48].

Финляндия начала строительство военно-морского флота с закладки броненосцев береговой обороны (иногда неправильно называемые «линкорами»), приспособленных для маневрирования и ведения боя в шхерах. Их основные измерения: водоизмещение — 4000 т, скорость хода — 15,5 узла, вооружение — 4×254 мм, 8х105 мм[55]. Броненосцы «Ильмаринен» и «Вяйнямёйнен» были заложены в августе 1929 года, приняты в состав ВМС Финляндии в декабре 1932 года.

Повод к войне и разрыв отношений

Официальным поводом к войне стал «Майнильский инцидент»: 26 ноября 1939 года советское правительство обратилось к правительству Финляндии с официальной нотой, в которой заявлялось, что «26 ноября, в 15 часов 45 минут, наши войска, расположенные на Карельском перешейке у границы Финляндии, около села Майнила, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнём. Всего было произведено семь орудийных выстрелов, в результате чего убито трое рядовых и один младший командир, ранено семь рядовых и двое из командного состава. Советские войска, имея строгое приказание не поддаваться провокации, воздержались от ответного обстрела». Нота была составлена в умеренных выражениях и требовала отвода финских войск на 20-25 км от границы во избежание повторения инцидентов. Тем временем финские пограничники спешно провели расследование инцидента, тем более что пограничные посты были свидетелями обстрела. Ответной нотой финны заявили, что обстрел был зафиксирован финскими постами, выстрелы были произведены с советской стороны, по наблюдениям и оценкам финнов с расстояния около 1,5-2 км на юго-восток от места падения снарядов, что на границе у финнов есть только пограничные войска и нет орудий, тем более дальнобойных, но что Хельсинки готов приступить к переговорам об обоюдном отводе войск и начать совместное расследование инцидента. Ответная нота СССР гласила: «отрицание со стороны правительства Финляндии факта возмутительного артиллерийского обстрела финскими войсками советских войск, повлекшего за собой жертвы, не может быть объяснено иначе, как желанием ввести в заблуждение общественное мнение и поиздеваться над жертвами обстрела. <…> Отказ правительства Финляндии отвести войска, совершившие злодейский обстрел советских войск, и требование об одновременном отводе финских и советских войск, исходящие формально из принципа равенства сторон, изобличают враждебное желание правительства Финляндии держать Ленинград под угрозой». СССР объявил о своем выходе из Пакта о ненападении с Финляндией, мотивируя это тем, что сосредоточение финских войск под Ленинградом создает угрозу городу и является нарушением пакта.[56].

Вечером 29 ноября финляндский посланник в Москве Аарно Юрьё-Коскинен (фин. Aarno Yrjö-Koskinen) был вызван в Народный комиссариат иностранных дел, где заместитель наркома В. П. Потёмкин вручил ему новую ноту. В ней говорилось, что, ввиду сложившегося положения, ответственность за которое ложится на правительство Финляндии, правительство СССР признало необходимым немедленно отозвать из Финляндии своих политических и хозяйственных представителей. Это означало разрыв дипломатических отношений. В тот же день финны отметили нападение на их пограничников у Петсамо[15].

Утром 30 ноября был сделан и последний шаг. Как говорилось в официальном сообщении, «по приказу Главного Командования Красной Армии, ввиду новых вооруженных провокаций со стороны финской военщины, войска Ленинградского военного округа в 8 часов утра 30 ноября перешли границу Финляндии на Карельском перешейке и в ряде других районов».[57]. В тот же день советская авиация бомбила и обстреляла из пулеметов Хельсинки; при этом, в результате ошибки летчиков, пострадали в основном жилые рабочие кварталы. В ответ на протесты европейских дипломатов Молотов заявил, что советские самолеты сбрасывали на Хельсинки хлеб для голодающего населения (после чего советские бомбы стали называть в Финляндии «Молотовскими хлебными корзинами»)[39][58][59]. При этом официального объявления войны так и не последовало.

В советской пропаганде, а затем и историографии ответственность за начало войны возлагалась на Финляндию и страны Запада: «Некоторого временного успеха империалисты смогли добиться в Финляндии. Им удалось в конце 1939 года спровоцировать финских реакционеров на войну против СССР»[60][61].

Маннергейм, располагавший как главнокомандующий наиболее достоверными данными об инциденте под Майнила, сообщает:

…И вот провокация, которую я ожидал с середины октября, свершилась. Когда я лично побывал 26 октября на Карельском перешейке, генерал Неннонен заверил меня, что артиллерия полностью отведена за линию укреплений, откуда ни одна батарея не в силах произвести выстрел за пределы границы… …Нам не пришлось долго ждать претворения в жизнь слов Молотова, произнесённых на московских переговорах: «Вести разговоры теперь наступит очередь солдат». 26 ноября Советский Союз организовал провокацию, известную ныне под названием «Выстрелы в Майнила»… Во время войны 1941—1944 годов пленные русские детально описали, как была организована неуклюжая провокация…[15]

Н. С. Хрущёв рассказывает, что поздней осенью (по смыслу именно 26 ноября) он обедал в квартире Сталина вместе с Молотовым и Куусиненом. Между последними шёл разговор об осуществлении уже принятого решения — предъявлении Финляндии ультиматума; тогда же Сталин заявил, что Куусинен возглавит новую Карело-Финскую ССР с присоединением «освобожденных» финских районов. Сталин считал, «что после того, как Финляндии будут предъявлены ультимативные требования территориального характера и в случае, если она их отвергнет, придется начать военные действия», заметив: «сегодня начнется это дело». Сам Хрущев считал (в согласии с настроением Сталина, как он утверждает), что «достаточно громко сказать им <финнам>, если же не услышат, то разок выстрелить из пушки, и финны поднимут руки вверх, согласятся с требованиями». В Ленинград был заранее послан замнаркома обороны маршал Г. И. Кулик (артиллерист) для организации провокации. Хрущев, Молотов и Куусинен долго сидели у Сталина, ожидая ответа финнов; все были уверены, что Финляндия испугается и согласится на советские условия[62].

При этом следует отметить, что внутренняя советская пропаганда не афишировала Майнильский инцидент, служивший откровенно формальным поводом: она делала акцент на то, что Советский Союз совершает освободительный поход в Финляндию, чтобы помочь финским рабочим и крестьянам свергнуть гнёт капиталистов. Ярким примером является песня «Принимай нас, Суоми-красавица»:

Мы приходим помочь вам расправиться,
Расплатиться с лихвой за позор.
Принимай нас, Суоми — красавица,
В ожерелье прозрачных озёр!

При этом упоминание в тексте «невысокого солнышка осени» дает повод к предположению, что текст был написан загодя в расчёте на более раннее начало войны[63].

Война

После разрыва дипломатических отношений правительство Финляндии начало эвакуацию населения из приграничных областей, в основном с Карельского перешейка и Северного Приладожья. Основная часть населения собиралась в период 29 ноября — 4 декабря.

Начало боёв

Первым этапом войны обычно считают период с 30 ноября 1939 года по 10 февраля 1940 года. На этом этапе велось наступление частей Красной армии на территории от Финского залива до берегов Баренцева моря.

Группировка советских войск состояла из 7-й, 8-й, 9-й и 14-й армий. 7-я армия наступала на Карельском перешейке, 8-я — севернее Ладожского озера, 9-я — в северной и средней Карелии, 14-я — в Петсамо.

Наступлению 7-й армии на Карельском перешейке противостояла Армия перешейка (Kannaksen armeija) под командованием Хуго Эстермана. Для советских войск эти бои стали наиболее тяжёлыми и кровопролитными. Советское командование имело лишь «отрывочные агентурные данные о бетонных полосах укреплений на Карельском перешейке»[50]. В результате этого выделенные силы для прорыва «линии Маннергейма» оказались совершенно недостаточными. Войска оказались полностью неготовыми для преодоления линии ДОТов и ДЗОТов. В частности, было мало крупнокалиберной артиллерии, необходимой для уничтожения ДОТов. К 12 декабря части 7-й армии смогли преодолеть лишь полосу обеспечения линии и выйти к переднему краю главной полосы обороны, но запланированный прорыв полосы с ходу не удался из-за явно недостаточных сил и плохой организации наступления. 12 декабря финская армия провела одну из своих самых успешных операций у озера Толваярви. До конца декабря продолжались попытки прорыва, не принёсшие успеха.

8-я армия продвинулась на 80 км. Ей противостоял IV Армейский корпус (IV armeijakunta), которым командовал Юхо Хейсканен. Часть советских войск попала в окружение. После тяжёлых боёв им пришлось отступить.

Наступлению 9-й и 14-й армий противостояла оперативная группа «Северная Финляндия» (Pohjois-Suomen Ryhmä) под командованием генерал-майора Вильё Эйнара Туомпо. Её зоной ответственности являлся 400-мильный участок территории от Петсамо до Кухмо. 9-я армия вела наступление из Беломорской Карелии. Она вклинилась в оборону противника на 35−45 км, но была остановлена. Силы 14-й армии, наступавшей на район Петсамо, достигли наибольшего успеха. Взаимодействуя с Северным флотом, войска 14-й армии смогли овладеть полуостровами Рыбачий и Средний и городом Петсамо (ныне Печенга). Таким образом они закрыли выход Финляндии к Баренцеву морю.

Некоторые исследователи и мемуаристы пытаются объяснить советские неудачи в том числе и погодой[64][нет в источнике]К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан): сильными морозами (до −40 °C) и глубоким снегом — до 2 м. Однако как данные метеорологических наблюдений[65], так и другие документы опровергают это: до 20 декабря 1939 года на Карельском перешейке температура колебалась от +1 до −23,4 °C. Далее до Нового года температура не опускалась ниже −23 °C. Морозы до −40 °C начались во второй половине января, когда на фронте было затишье. Причём мешали эти морозы не только наступающим, но и обороняющимся, о чём писал и Маннергейм[49]. Никакого глубокого снега до января 1940 г. также не было. Так, оперативные сводки советских дивизий от 15 декабря 1939 г. свидетельствуют о глубине снежного покрова в 10—15 см[49]. Более того, успешные наступательные действия в феврале происходили в более суровых погодных условиях.

Значительные проблемы советским войскам доставило применение Финляндией минно-взрывных устройств, в том числе самодельных, которые устанавливались не только на линии фронта, но и в тылу РККА, на путях движения войск. 10 января 1940 года в докладе уполномоченного наркомата обороны командарма II ранга Ковалёва в наркомат обороны было отмечено, что, наряду со снайперами противника, основные потери пехоте наносят мины. Позже, на совещании начальствующего состава РККА по сбору опыта боевых действий против Финляндии 14 апреля 1940 года начальник инженеров Северо-Западного фронта комбриг А. Ф. Хренов отметил, что в полосе действий фронта (130 км) общая протяжённость минных полей составила 386 км, при этом мины использовали в сочетании с невзрывными инженерными заграждениями[66].

Неприятным сюрпризом оказалось и массовое применение финнами против советских танков бутылок с зажигательной смесью, прозванных впоследствии «коктейлем Молотова». За 3 месяца войны финской промышленностью было выпущено свыше полумиллиона бутылок[67].

Советскими войсками во время войны были впервые применены в боевых условиях радиолокационные станции (РУС-1) для обнаружения самолётов противника.

Териокское правительство

1 декабря 1939 года в газете «Правда» было напечатано сообщение, в котором говорилось, что в Финляндии образовано так называемое «Народное правительство», во главе которого встал Отто Куусинен. В исторической литературе правительство Куусинена обычно именуется «териокским», поскольку находилось оно, после начала войны, в посёлке Териоки (ныне город Зеленогорск). Это правительство было официально признано СССР.

2 декабря в Москве состоялись переговоры между правительством Финляндской демократической республики во главе с Отто Куусиненом и советским правительством во главе с В. М. Молотовым, на которых был подписан Договор о взаимопомощи и дружбе. В переговорах также принимали участие Сталин, Ворошилов и Жданов.

Основные положения этого договора соответствовали требованиям, которые ранее СССР предъявлял финским представителям (передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду Ханко). В обмен предусматривалась передача Финляндии значительных территорий в советской Карелии и денежная компенсация. Также СССР обязался поддерживать Финскую Народную Армию вооружением, помощью в подготовке специалистов и т. д. Договор заключался сроком на 25 лет, и, в случае, если за год до истечения срока договора ни одна из сторон не заявляла о его расторжении, он автоматически продлевался ещё на 25 лет. Договор вступал в силу с момента его подписания сторонами, а ратификация планировалась «в возможно более короткий срок в столице Финляндии — городе Хельсинки».

В последующие дни происходили встречи Молотова с официальными представителями Швеции и США, на которых объявлялось о признании Народного правительства Финляндии.

Было объявлено, что предыдущее правительство Финляндии бежало и, следовательно, страной более не руководит. СССР заявил в Лиге Наций, что отныне будет вести переговоры только с новым правительством.

ПРИЕМ тов. МОЛОТОВЫМ ШВЕДСКОГО ПОСЛАННИКА г. ВИНТЕРА

Принятый тов. Молотовым 4 декабря шведский посланник г. Винтер сообщил о желании так называемого «финляндского правительства» приступить к новым переговорам о соглашении с Советским Союзом. Тов. Молотов объяснил г. Винтеру, что Советское правительство не признает так называемого «финляндского правительства», уже покинувшего г. Хельсинки и направившегося в неизвестном направлении, и потому ни о каких переговорах с этим «правительством» не может теперь стоять вопрос. Советское правительство признает только народное правительство Финляндской Демократической Республики, заключило с ним договор о взаимопомощи и дружбе, и это является надежной основой развития мирных и благоприятных отношений между СССР и Финляндией[68].

«Народное правительство» было сформировано в СССР из финских коммунистов. Руководство Советского Союза считало, что использование в пропаганде факта создания «народного правительства» и заключения с ним договора о взаимопомощи, свидетельствующего о дружбе и союзе с СССР при сохранении независимости Финляндии, позволит оказать влияние на финское население, усилив разложение в армии и в тылу.[69]

Финская народная армия

С 11 ноября 1939 началось формирование первого корпуса «Финской народной армии» (первоначально 106-я горнострелковая дивизия), получившего название «Ингерманландия», который укомплектовывался финнами и карелами, служившими в войсках Ленинградского военного округа.

К 26 ноября в корпусе насчитывалось 13 405 человек, а в феврале 1940 года — 25 тыс. военнослужащих, которые носили свою национальную форму (шилась из сукна цвета хаки и была похожа на финскую форму образца 1927 года; утверждения, что это была трофейная форма польской армии, ошибочны — из неё использовали только часть шинелей)К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3137 дней].

Эта «народная» армия должна была заменить в Финляндии оккупационные части Красной Армии и стать военной опорой «народного» правительства. «Финны» в конфедератках провели в Ленинграде парад. Куусинен объявил, что именно им будет предоставлена честь водрузить красный флаг над президентским дворцом в Хельсинки. В Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) был подготовлен проект инструкции «С чего начать политическую и организационную работу коммунистов (прим.: слово „коммунистов“ зачёркнуто Ждановым) в районах, освобождённых от власти белых», в которой указывались практические меры по созданию народного фронта на оккупированной финской территории. В декабре 1939 г. эта инструкция применялась в работе с населением финской Карелии, но отход советских войск привёл к свёртыванию этих мероприятий[70].

Несмотря на то, что Финская народная армия не должна была участвовать в боевых действиях, с конца декабря 1939 года подразделения ФНА стали широко использоваться для решения боевых задач. В течение всего января 1940 года разведчики 5-го и 6-го полков 3-й СД ФНА выполняли специальные диверсионные задания на участке 8-й армии: уничтожали склады боеприпасов в тылу финских войск, взрывали железнодорожные мосты, минировали дороги. Подразделения ФНА участвовали в боях за Лункулансаари и при взятии Выборга[71].

Когда стало ясно, что война затягивается, а финский народ не поддерживает новое правительство, правительство Куусинена отошло в тень и более не упоминалось в официальной печати. Когда в январе начались советско-финские консультации по вопросу заключения мира, оно уже не упоминалось. С 25 января правительство СССР признаёт правительство в Хельсинки законным правительством Финляндии[72].

Иностранная военная помощь Финляндии

Вскоре после начала военных действий в Финляндию стали прибывать отряды и группы добровольцев из разных стран мира[73]. В общей сложности в Финляндию прибыло свыше 11 тыс. добровольцев, в том числе 8 тыс. из Швеции («Шведский добровольческий корпус»), 1 тыс. из Норвегии, 600 из Дании, 400 из Венгрии («Отряд Сису»), 300 из США, а также граждане Великобритании, Эстонии и ряда других государств[74]. Финский источник называет число в 12 тыс. иностранцев, прибывших в Финляндию для участия в войне[75].

  • Среди воевавших на стороне Финляндии были русские белоэмигранты: в январе 1940 года в Финляндию прибыли Б. Бажанов и ещё несколько русских белоэмигрантов из Русского Обще-Воинского Союза (РОВС), после встречи 15 января 1940 года с Маннергеймом они получили разрешение на формирование антисоветских вооружённых отрядов из пленных красноармейцев. В дальнейшем, из пленных были созданы несколько небольших «Русских Народных Отрядов» под командованием шести офицеров-белоэмигрантов из РОВС. Только один из этих отрядов — 30 бывших военнопленных под командованием «штабс-капитана К.» в течение десяти дней находился на линии фронта[76] и успел принять участие в боевых действиях[77].
  • в финскую армию вступали беженцы-евреи, прибывшие из ряда стран Европы[78]

Великобритания поставила в Финляндию 75 самолётов (24 бомбардировщика «бленхейм»[79], 30 истребителей «гладиатор», 11 истребителей «харрикейн» и 11 разведчиков «лисандер»), 114 полевых орудий, 200 противотанковых орудий, 124 единицы автоматического стрелкового оружия[80], 185 тыс. артиллерийских снарядов, 17 700 авиабомб, 10 тыс. противотанковых мин[81] и 70 противотанковых ружей Бойса обр.1937 года[82]

Франция приняла решение поставить Финляндии 179 самолётов (безвозмездно передать 49 истребителей и продать ещё 130 самолётов различных типов), однако фактически в период войны были безвозмездно переданы 30 истребителей «M.S.406C1» и ещё шесть Caudron C.714 прибыли после окончания боевых действий и в войне не участвовали; также Финляндии были переданы 160 полевых орудий[83], 500 пулемётов, 795 тыс. артиллерийских снарядов, 200 тыс. ручных гранат[81][84], 20 млн патронов[84], 400 морских мин[84] и несколько тысяч комплектов амуниции[81]. Также, Франция стала первой страной, официально разрешившей запись добровольцев для участия в финской войне[81]

Швеция поставила в Финляндию 29 самолётов, 112 полевых орудий, 85 противотанковых орудий, 104 зенитных орудия, 500 единиц автоматического стрелкового оружия, 80 тыс. винтовок[85], 30 тыс. артиллерийских снарядов[84], 50 млн патронов[84], а также иное военное снаряжение и сырьевые материалы[86]. Кроме того, правительство Швеции разрешило проведение в стране кампании «Дело Финляндии — наше дело» по сбору пожертвований для Финляндии, а Государственный банк Швеции предоставил Финляндии кредит[87].

Правительство Дании продало Финляндии около 30 штук 20-мм противотанковых орудий и снаряды к ним (при этом, чтобы избежать обвинений в нарушении нейтралитета, заказ был назван «шведским»)[88]; отправило в Финляндию санитарную автоколонну и квалифицированных рабочих, а также разрешило проведение кампании по сбору денежных средств для Финляндии[89].

Италия направила в Финляндию 35 истребителей Fiat G.50, но пять машин были разбиты при их перегоне и освоении личным составом[90]. Также итальянцами были переданы Финляндии 94,5 тыс. винтовок Mannlicher-Carcano обр. 1938 года, 1500 пистолетов Beretta обр. 1915 года и 60 пистолетов Beretta M1934[91].

Южно-Африканский Союз безвозмездно передал Финляндии 22 истребителя Gloster Gauntlet II[90].

Представитель правительства США выступил с заявлением, что вступление американских граждан в финскую армию не противоречит закону о нейтралитете США, в Хельсинки была направлена группа американских лётчиков, а в январе 1940 года конгресс США одобрил продажу Финляндии 10 тыс. винтовок[86]. Также, США продали Финляндии 44 истребителя Brewster F2A Buffalo, но они прибыли слишком поздно и не успели принять участие в боевых действиях[92].

Бельгия поставила Финляндии 171 пистолет-пулемёт MP.28-II[93], а в феврале 1940 года — 56 пистолетов «парабеллум» P-08[94].

Министр иностранных дел Италии Г. Чиано в своём дневнике упоминает о помощи Финляндии со стороны Третьего рейха: в декабре 1939 года финский посланник в Италии сообщил, что Германия «неофициально» отправила в Финляндию партию трофейного вооружения, захваченного в ходе польской кампании[95]. Кроме того, 21 декабря 1939 года Германия заключила договор со Швецией в котором обещала поставить в Швецию такое же количество оружия, сколько та передаст Финляндии из собственных запасов. Договор стал причиной увеличения объёмов военной помощи Швеции для Финляндии[96].

Всего за время войны в Финляндию было поставлено 350 самолётов, 500 орудий, более 6 тысяч пулемётов, около 100 тысяч винтовок и другое вооружение[97], а также 650 тысяч ручных гранат, 2,5 миллиона снарядов и 160 миллионов патроновК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3193 дня].

Боевые действия в декабре — январе

Ход боевых действий выявил серьёзные пробелы в организации управления и снабжения войск Красной Армии, плохую подготовленность командного состава, отсутствие у войск специфических навыков, необходимых для ведения войны зимой в условиях Финляндии. К концу декабря стало ясно, что бесплодные попытки продолжить наступление ни к чему не приведут. На фронте наступило относительное затишье. В течение всего января и начала февраля шло усиление войск, пополнение материальных запасов, переформирование частей и соединений. Были созданы подразделения лыжников, разработаны способы преодоления заминированной местности, заграждений, способы борьбы с оборонительными сооружениями, проведено обучение личного состава. Для штурма «линии Маннергейма» был создан Северо-Западный фронт под командованием командарма 1 ранга Тимошенко и члена военного совета ЛенВО Жданова. В состав фронта вошли 7-я и 13-я армии. В приграничных районах была проведена огромная работа по спешной постройке и переоборудованию путей сообщения для бесперебойного снабжения действующей армии. Общая численность личного состава была доведена до 760,5 тысяч человек.

Для разрушения укреплений на «линии Маннергейма» дивизиям первого эшелона были приданы группы артиллерии разрушения (АР) в составе от одного до шести дивизионов на главных направлениях. Всего в этих группах было 14 дивизионов, в которых было 81 орудий калибром 203, 234, 280 мм[98].

Финская сторона в этот период также продолжала пополнение войск и снабжение их поступающим от союзников вооружением. Одновременно продолжались бои в Карелии. Соединения 8-й и 9-й армии, действующие вдоль дорог в сплошных лесных массивах, несли большие потери. Если в одних местах достигнутые рубежи удерживались, то в других войска отходили, кое-где даже до линии границы. Финны широко применяли тактику партизанской войны: небольшие автономные отряды лыжников, вооружённых автоматами, нападали на двигавшиеся по дорогам войска, преимущественно в тёмное время суток, а после нападений уходили в лес, где были оборудованы базы. Большие потери наносили снайперы. По устойчивому мнению красноармейцев (впрочем, опровергаемому многими источниками, в том числе финскими), наибольшую опасность представляли снайперы-«кукушки», которые вели огонь с деревьев. Прорвавшиеся вперёд соединения Красной Армии постоянно оказывались в окружении и прорывались назад, нередко бросая технику и вооружение.

Широкую известность в Финляндии и за её пределами получила Битва при Суомуссалми. Посёлок Суомуссалми был занят 7 декабря силами советской 163-й стрелковой дивизии 9-й армии, перед которой была поставлена ответственная задача нанести удар на Оулу, выйдя к Ботническому заливу и в результате разрезав Финляндию пополам. Однако вслед за тем дивизия была окружена меньшими по численности силами финнов и отрезана от снабжения. На помощь ей была выдвинута 44-я стрелковая дивизия, которая однако была блокирована на дороге в Суомуссалми, в дефиле между двумя озёрами близ деревни Раате силами двух рот 27-го финского полка (350 чел.). Не дождавшись её подхода, 163-я дивизия в конце декабря под постоянными атаками финнов оказалась вынужденной прорываться из окружения, при этом потеряв 30 % личного состава и большую часть техники и тяжёлого вооружения. После чего финны перебросили высвободившиеся силы для окружения и ликвидации 44-й дивизии, которая к 8 января была полностью уничтожена в сражении на Раатской дороге. Почти вся дивизия погибла или попала в плен, и лишь небольшая часть военнослужащих сумела выйти из окружения, бросив всю технику и обоз (финнам досталось 37 танков, 20 бронемашин, 350 пулемётов, 97 орудий (включая 17 гаубиц), несколько тысяч винтовок, 160 автомашин, все радиостанции[99]). Эту двойную победу финны одержали силами в несколько раз меньшими, чем у противника (11 тыс., по другим данным — 17 тыс.) человек при 11 орудиях против 45—55 тысяч при 335 орудиях, более 100 танков и 50 бронемашин[100][101]. Командование обеих дивизий было отдано под трибунал. Командир и комиссар 163-й дивизии были отстранены от командования, один полковой командир расстрелян; перед строем своей дивизии было расстреляно командование 44-й дивизии (комбриг А. И. Виноградов, полковой комиссар Пахоменко и начальник штаба Волков).

Победа при Суомуссалми имела для финнов громадное моральное значение; в отношении стратегическом она похоронила крайне опасные для финнов планы прорыва к Ботническому заливу и настолько парализовала советские войска на этом участке, что они не предпринимали активных действий до самого конца войны.

Одновременно к югу от Суомуссалми, в районе Кухмо, была окружена советская 54-я стрелковая дивизия. На этот участок был направлен победитель при Суомуссалми полковник Ялмар Сиилсавуо, произведённый в генерал-майоры, однако он так и не смог уничтожить дивизию, которая оставалась в окружении до конца войны. У Ладожского озера была окружена наступавшая на Сортавалу 168-я стрелковая дивизия, также находившаяся в окружении до конца войны. Там же, в Южном Леметти, в конце декабря-начале января попали в окружение 18-я стрелковая дивизия генерала Кондрашова вместе с 34-й танковой бригадой комбрига Кондратьева. Уже в конце войны, 28 февраля, они попытались прорваться из окружения, но при выходе были разгромлены в так называемой «долине смерти» у г. Питкяранта, где полностью погибла одна из двух выходивших колонн. В итоге из 15 000 человек из окружения вышли 1237 человек, половина из них раненые и обмороженные. Комбриг Кондратьев застрелился[102], Кондрашов сумел выйти, но вскоре был расстрелян, а дивизия расформирована из-за утери знамени. Количество погибших в «долине смерти» составило 10 % от общего количества погибших во всей советско-финской войне. Эти эпизоды были яркими проявлениями тактики финнов, получившей название mottitaktiikka, тактики motti — «клещей» (буквально motti — поленица дров, которые ставят в лесу группами, но на известном отдалении друг от друга). Пользуясь преимуществом в мобильности, отряды финских лыжников блокировали дороги, забитые растянувшимися советскими колоннами, отрезали наступавшие группировки и затем неожиданными атаками со всех сторон изматывали их, стараясь уничтожить. При этом окружённые группировки, неспособные, в отличие от финнов, сражаться вне дорог, обыкновенно сбивались в кучу и занимали пассивную круговую оборону, не делая попыток активно противостоять атакам финских партизанских отрядов. Их полное уничтожение финнам затруднял лишь недостаток миномётов и вообще тяжёлого оружия[103][104].

На Карельском перешейке фронт стабилизировался к 26 декабря. Советские войска начали тщательную подготовку к прорыву основных укреплений «линии Маннергейма», вели разведку полосы обороны. В это время финны безуспешно пытались контратаками сорвать подготовку нового наступления. Так, 28 декабря финны атаковали центральные части 7-й армии, но были отбиты с большими потерями.

3 января 1940 года у северной оконечности острова Готланд (Швеция) с 50 членами экипажа затонула (вероятно, подорвалась на мине) советская подводная лодка С-2 под командованием капитан-лейтенанта И. А. Соколова. С-2 была единственным кораблём РККФ, потерянным СССР.

На основании директивы Ставки Главного Военного совета РККА № 01447 от 30 января 1940 года всё оставшееся финское население подлежало выселению с занятой советскими войсками территории. К концу февраля из занятых Красной Армией районов Финляндии в полосе боевых действий 8-й, 9-й, 15-й армий было выселено 2080 человек, из них: мужчин — 402, женщин — 583, детей до 16 лет — 1095. Всех переселённых финских граждан разместили в трёх посёлках Карельской АССР: в Интерпосёлке Пряжинского района, в посёлке Ковгора-Гоймае Кондопожского района, в посёлке Кинтезьма Калевальского района. Они жили в бараках и в обязательном порядке работали в лесу на лесозаготовках. В Финляндию им разрешили вернуться только в июне 1940 года, после окончания войны[105].

Февральское наступление Красной армии

1 февраля 1940 года Красная армия, подтянув подкрепления, возобновила наступление на Карельском перешейке по всей ширине фронта 2-го армейского корпуса. Главный удар наносился в направлении Сумма. Также началась артподготовка. С этого дня ежедневно в течение нескольких дней войска Северо-Западного фронта под командованием С. Тимошенко обрушивали на укрепления линии Маннергейма по 12 тысяч снарядов. Пять дивизий 7-й и 13-й армии проводили частное наступление, однако не смогли добиться успеха.

6 февраля началось наступление на полосу Сумма. В последующие дни фронт наступления расширился и на запад, и на восток.

9 февраля командующий войсками Северо-Западного фронта командарм первого ранга С. Тимошенко направил в войска директиву № 04606, согласно которой, 11 февраля, после мощной артиллерийской подготовки, войска Северо-Западного фронта должны были перейти в наступление.

11 февраля после десятидневной артподготовки началось генеральное наступление Красной Армии. Основные силы были сосредоточены на Карельском перешейке. В этом наступлении совместно с сухопутными частями Северо-Западного фронта действовали корабли Балтийского флота и созданной в октябре 1939 года Ладожской военной флотилии.

Поскольку атаки советских войск на район Сумма не принесли успеха, главный удар был перенесён восточнее, на направление Ляхде. В этом месте обороняющаяся сторона понесла огромные потери от артподготовки и советским войскам удалось совершить прорыв обороны.

В ходе трёхдневных напряжённых боёв войска 7-й армии прорвали первую полосу обороны линии Маннергейма[98], ввели в прорыв танковые соединения, которые приступили к развитию успеха. К 17 февраля части финской армии были отведены ко второй полосе обороны, поскольку создалась угроза окружения.

18 февраля финны плотиной Кивикоски закрыли Сайменский канал, и на следующий день вода начала подниматься в КярстилянярвиК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2841 день].

К 21 февраля 7-я армия вышла ко второй полосе обороны, а 13-я армия — к главной полосе обороны севернее Муолаа. К 24 февраля части 7-й армии, взаимодействуя с береговыми отрядами моряков Балтийского флота, захватили несколько прибрежных островов. 28 февраля обе армии Северо-Западного фронта начали наступление в полосе от озера Вуокса до Выборгского залива. Видя невозможность остановить наступление, финские войска отступили.

На заключительном этапе операции 13-я армия наступала в направлении на Антреа (совр. Каменногорск), 7-я — на Выборг. Финны оказывали ожесточённое сопротивление, но вынуждены были отступать.

13 марта войска 7-й армии вошли в Выборг.

Англия и Франция: планы боевых действий против СССР

Великобритания с самого начала оказывала помощь Финляндии. С одной стороны, британское правительство пыталось избежать превращения СССР во врага, с другой — в нём было распространено мнение, что из-за конфликта на Балканах с СССР «придётся воевать так или иначе». Финский представитель в Лондоне Георг Грипенберг (fi:Georg Achates Gripenberg) обратился к Галифаксу 1 декабря 1939 года с просьбой разрешить поставки военных материалов в Финляндию, с условием, что они не будут реэкспортированы в нацистскую Германию (с которой Великобритания была в состоянии войны)[106]. Глава Департамента Севера (en:Northern Department) Лоуренс Коллиер (en:Laurence Collier) при этом считал, что британские и немецкие цели в Финляндии могут быть совместимы и желал вовлечения Германии и Италии в войну против СССР, при этом выступая, однако, против предложенного Финляндией применения польского флота (тогда под контролем Великобритании) для уничтожения советских судов. Томас Сноу (англ. Thomas Snow), представитель Великобритании в Хельсинки, продолжал поддерживать идею антисоветского союза (с Италией и Японией), высказываемую им до войны.

На фоне правительственных разногласий британская армия начала поставлять в декабре 1939 года вооружение, включая артиллерию и танки (в то время как Германия воздержалась от поставок тяжёлого оружия в Финляндию)[107].

Когда Финляндия запросила поставку бомбардировщиков для атак на Москву и Ленинград, а также для разрушения железной дороги на Мурманск, последняя идея получила поддержку со стороны Фицроя Маклина (Fitzroy MacLean) в Департаменте Севера: помощь финнам в уничтожении дороги позволит Великобритании «избежать проведения той же операции позже, самостоятельно и в менее выгодных условиях». Начальники Маклина, Коллиер и Кадоган, согласились с рассуждениями Маклина и запросили дополнительную поставку самолётов «Бленхейм» в Финляндию[107].

По мнению Крейга Геррарда, планы вмешательства в войну против СССР, рождавшиеся тогда в Великобритании, иллюстрировали лёгкость, с какой британские политики забывали про ведущуюся ими в этот момент войну с Германией. К началу 1940 года в Департаменте Севера возобладала точка зрения, что применение силы против СССР неизбежно[108]. Коллиер, как и раньше, продолжал настаивать на том, что умиротворение агрессоров ошибочно; теперь врагом, в отличие от его предыдущей позиции, была не Германия, а СССР. Геррард объясняет позицию Маклина и Коллиера не идеологическими, а гуманитарными соображениями[109].

Советские послы в Лондоне и Париже сообщали, что в «кругах, близких к правительству» имеется желание поддержать Финляндию с целью примирения с Германией и направления Гитлера на Восток. Ник Смарт считает, однако, что на сознательном уровне аргументы за интервенцию исходили не из попытки обменять одну войну на другую, а из предположения, что планы Германии и СССР тесно связаны[110].

С точки зрения Франции, антисоветская направленность также имела смысл из-за крушения планов предотвратить усиление Германии с помощью блокады. Советские поставки сырья привели к тому, что немецкая экономика продолжала расти, и французы стали понимать, что через некоторое время вследствие этого роста выигрыш войны против Германии станет невозможным[111]. В такой ситуации, хотя перенос войны в Скандинавию и представлял определённый риск, бездействие являлось ещё худшей альтернативой. Начальник французского генерального штаба Гамелен отдал указание на планирование операции против СССР с целью вести войну за пределами французской территории; планы были вскоре подготовлены[112].

Великобритания не поддержала некоторые французские планы: например, атаку на нефтяные поля в Баку, наступление на Петсамо с использованием польских войск (правительство Польши в изгнании в Лондоне формально было в состоянии войны с СССР). Тем не менее, Великобритания также приближалась к открытию второго фронта против СССР[113].

5 февраля 1940 года на совместном военном совете (на котором присутствовал, но не выступал Черчилль) было решено запросить согласие Норвегии и Швеции на проведение операции под руководством Великобритании, в которой экспедиционные силы должны были высадиться в Норвегии и двинуться на восток.

Французские же планы, по мере ухудшения положения Финляндии, становились всё более односторонними[113].

2 марта 1940 года Даладье объявил о готовности отправить в Финляндию для войны против СССР 50 000 французских солдат и 100 бомбардировщиков. Правительство Великобритании не было заранее поставлено в известность о заявлении Даладье, но согласилось отправить в Финляндию 50 английских бомбардировщиков. Координационное совещание было назначено на 12 марта 1940 года, но вследствие окончания войны планы остались нереализованными[114]

Завершение войны и заключение мира

К марту 1940 года финское правительство осознало, что, несмотря на требования продолжения сопротивления, никакой военной помощи, кроме добровольцев и оружия, Финляндия от союзников не получит. После прорыва «линии Маннергейма» Финляндия заведомо была не в состоянии сдержать наступление Красной Армии. Встала реальная угроза полного захвата страны, за которым последовало бы либо присоединение к СССР, либо смена правительства на просоветское[115].

Поэтому правительство Финляндии обратилось к СССР с предложением начать мирные переговоры. 7 марта в Москву прибыла финская делегация, а уже 12 марта был заключён мирный договор, согласно которому боевые действия прекращались в 12 часов 13 марта 1940 года. Несмотря на то, что Выборг, согласно договору, отходил к СССР, советские войска утром 13 марта предприняли штурм города.

По мнению Дж. Робертса, заключение Сталиным мира на относительно умеренных условиях могло быть вызвано осознанием факта, что попытка насильственной советизации Финляндии натолкнулась бы на массовое сопротивление финского населения и опасностью англо-французской интервенции в помощь финнам. В результате Советский Союз рисковал быть втянутым в войну против западных держав на стороне Германии[43].

За участие в финской войне звание Героя Советского Союза было присвоено 412 военнослужащим, свыше 50 тыс. были награждены орденами и медалями[116].

Итоги войны

Все официально объявленные территориальные претензии СССР были удовлетворены. По оценке Сталина, «война кончилась через 3 месяца и 12 дней, только потому что наша армия хорошо поработала, потому что наш политический бум, поставленный перед Финляндией, оказался правильным»[117].

СССР получил полный контроль над акваторией Ладожского озера и обезопасил Мурманск, который находился вблизи финской территории (полуостров Рыбачий).

Кроме этого, по мирному договору Финляндия принимала на себя обязательство по постройке на своей территории железной дороги, соединявшей Кольский полуостров через Алакуртти с Ботническим заливом (Торнио). Но эта дорога так и не была построена.

11 октября 1940 года в Москве было подписано Соглашение СССР и Финляндии об Аландских островах, согласно которому СССР был вправе разместить на островах своё консульство, а архипелаг объявлялся демилитаризованной зоной.

За развязывание войны 14 декабря 1939 года СССР был исключён из Лиги Наций[118]. Непосредственным поводом к исключению послужили массовые протесты международной общественности по поводу систематических бомбардировок советской авиацией гражданских объектов, в том числе с применением зажигательных бомб. К протестам присоединился и президент США Рузвельт[119].

Президент США Рузвельт объявил в декабре Советскому Союзу «моральное эмбарго»[120]. 29 марта 1940 года Молотов заявил в Верховном Совете, что советский импорт из США даже увеличился по сравнению с предыдущим годом, несмотря на чинимые американскими властями препятствия[121]. В частности, советская сторона жаловалась на препятствия советским инженерам при допуске на авиационные заводы[122]. Кроме того, по различным торговым соглашениям в период 1939—1941 гг. Советский Союз получил из Германии 6430 станков на 85,4 млн марок[123], что компенсировало снижение поставок оборудования из США.

Другим отрицательным результатом для СССР было формирование у руководства ряда стран представления о слабости Красной Армии. Информация о ходе, обстоятельствах и результатах (значительное превышение советских потерь над финскими[124]) Зимней войны, укрепила в Германии позиции сторонников войны против СССР[34]. В начале января 1940 г. германский посланник в Хельсинки Блюхер представил в МИД меморандум со следующими оценками: несмотря на превосходство в живой силе и технике, Красная Армия терпела одно поражение за другим, оставляла тысячи людей в плену, теряла сотни орудий, танков, самолётов и в решающей мере не смогла завоевать территорию. В связи с этим следует пересмотреть немецкие представления о большевистской России. Немцы исходили из ложных предпосылок, когда полагали, что Россия представляет собой первоклассный военный фактор. Но в действительности Красная Армия имеет столько недостатков, что она не может справиться даже с малой страной. Россия в реальности не представляет опасности для такой великой державы, как Германия, тыл на Востоке безопасен, и потому с господами в Кремле можно будет говорить совершенно другим языком, чем это было в августе — сентябре 1939 г. Со своей стороны, Гитлер, по итогам Зимней войны, назвал СССР колоссом на глиняных ногах[39].

У. Черчилль свидетельствует, что «неспособность советских войск» вызывала в общественном мнении Англии «презрение»; «в английских кругах многие поздравляли себя с тем, что мы не очень рьяно старались привлечь Советы на нашу сторону <во время переговоров лета 1939 г.>, и гордились своей дальновидностью. Люди слишком поспешно заключили, что чистка погубила русскую армию и что все это подтверждало органическую гнилость и упадок государственного и общественного строя русских»[125].

С другой стороны, Советский Союз получил опыт ведения войны в зимнее время, на лесисто-болотистой территории, опыт прорыва долговременных укреплений и борьбы с противником, применяющим тактику партизанской войны. В столкновениях с финскими войсками, оснащёнными пистолетом-пулеметом Suomi, было выяснено важное значение пистолетов-пулемётов, снятых перед тем с вооружения: было спешно восстановлено производство ППД и дано техническое задание на создание нового пистолета-пулемёта, результатом чего стало появление ППШ.

Германия была связана договором с СССР и не могла публично оказывать поддержку Финляндии, о чём дала понять ещё до начала военных действий. Ситуация изменилась после крупных поражений Красной Армии. В феврале 1940 года в Берлин для прощупывания возможных изменений был направлен Тойво Кивимяки (впоследствии посол). Отношения поначалу были прохладными, но резко изменились, когда Кивимяки заявил о намерении Финляндии принять помощь западных союзников. 22 февраля финскому посланнику срочно организовали встречу с Германом Герингом, вторым человеком в Рейхе[126][127]. По воспоминаниям Р. Нордстрёма конца 1940-х, Геринг неофициально пообещал Кивимяки, что Германия в будущем нападёт на СССР: «Запомните, что вам стоит заключить мир на любых условиях. Гарантирую, что когда через короткий срок мы пойдём войной на Россию, вы получите всё назад с процентами»[128]. Кивимяки немедленно сообщил об этом в Хельсинки.

Итоги советско-финской войны стали одной из причин сближения Финляндии с Германией; кроме того, они могли определённым образом воздействовать и на руководство Рейха в отношении планов нападения на СССР. Для Финляндии сближение с Германией стало средством сдерживания нарастающего политического давления со стороны СССР. Участие Финляндии во Второй мировой войне на стороне стран Оси в финской историографии получило название «Война-продолжение», с целью показать взаимосвязь с Зимней войной.

Территориальные изменения

  1. Карельский перешеек и Западная Карелия. В результате потери Карельского перешейка Финляндия лишилась имевшейся системы обороны и стала в ускоренном темпе возводить укрепления по линии новой границы (Линия Салпа), тем самым была отодвинута граница от Ленинграда с 18 до 150 км.
  2. Часть Лапландии (Старая Салла).
  3. Часть полуостровов Рыбачий и Средний (район Петсамо (Печенга), занятый Красной Армией в ходе войны, был возвращён Финляндии)[129].
  4. Острова в восточной части Финского Залива (о. Гогланд).
  5. Аренда полуострова Ханко (Гангут) на 30 лет.

Всего по результатам Советско-финской войны Советский Союз приобрел около 40 тысяч км² финских территорий[130]. Эти территории Финляндия вновь заняла в 1941 году, на ранних этапах Великой Отечественной войны, а в 1944 году они снова отошли к СССР (см. Советско-финская война (1941—1944)).

Потери Финляндии

Военные

Согласно официальному заявлению, опубликованному в финской печати 23 мая 1940 года, общие безвозвратные потери финской армии за войну составили 19 576 убитыми и 3263 — пропавшими без вести (итого — 22 839 человек).

По данным 1991 года[131]:

  • убитыми — ок. 26 тыс. чел. (по советским данным 1940 года — 85 тыс. чел.);
  • ранеными — 40 тыс. чел. (по советским данным 1940 года — 250 тыс. чел.);
  • пленными — 1000 чел.

Таким образом, общие потери в финских войсках за время войны составили 67 тыс. человек. Краткие сведения о каждом из погибших с финской стороны опубликованы в ряде финских изданий[132].

Современные сведения об обстоятельствах смерти финских военнослужащих[133]:

  • 16 725 погибли в бою, останки эвакуированы;
  • 3433 погибли в бою, останки не эвакуированы;
  • 3671 умер в госпиталях от ранений;
  • 715 умерли по не боевым причинам (в том числе от болезней);
  • 28 умерли в плену;
  • 1727 пропали без вести и объявлены погибшими;
  • причина смерти 363 военнослужащих неизвестна.

Итого погибло 26 662 финских военнослужащих.

Гражданские

По официальным финским данным, во время авианалётов и бомбардировок городов Финляндии (в том числе Хельсинки) погибло 956 человек[134], 540 были серьёзно и 1300 легко ранены, 256 каменных и около 1800 деревянных зданий было разрушено[135][136].

Потери иностранных добровольцев

Шведский добровольческий корпус в ходе войны потерял 33 человека погибшими и 185 ранеными и обмороженными (причём обмороженные составляли подавляющее большинство — около 140 человек)[137].

Погибли два датчанина — лётчики, воевавшие в истребительной авиагруппе LLv-24[138], и один итальянец, воевавший в составе LLv-26[139].

Потери СССР

Первые официальные цифры советских потерь в войне были обнародованы на сессии Верховного Совета СССР 26 марта 1940 года: 48 475 погибших и 158 863 раненых, больных и обмороженных[140].

Согласно донесениям из войск на 15.03.1940:

  • раненых, больных, обмороженных — 248 090;
  • убито и умерло на этапах санитарной эвакуации — 65 384;
  • умерло в госпиталях — 15 921;
  • пропало без вести — 14 043;
  • всего безвозвратных потерь — 95 348[141].

Именные списки

Согласно поимённым спискам, составленным в 1949—1951 годах Главным управлением кадров МО СССР и Главным штабом Сухопутных войск, потери Красной Армии в войне были следующими:

  • погибло и умерло от ран на этапах санитарной эвакуации — 71 214;
  • умерло в госпиталях от ран и болезней — 16 292;
  • пропало без вести — 39 369.

Всего по этим спискам безвозвратные потери составили 126 875 военнослужащих[141].

Другие оценки потерь

В период с 1990 по 1995 год в российской исторической литературе и в журнальных публикациях появились новые, зачастую противоречивые данные о потерях как советской, так и финской армий, причём общей тенденцией этих публикаций было нарастающее с 1990 по 1995 год число советских потерь и уменьшение финских. Так, например, в статьях М. И. Семиряги (1989) число убитых советских солдат указывалось в 53,5 тыс.[142], в статьях А. М. Носкова, спустя год, — 72,5 тыс., а в статьях П. А. Аптекаря в 1995 году — 131,5 тыс. Что же касается советских раненых, то, по данным П. А. Аптекаря, их количество более чем вдвое превышает результаты исследования Семиряги и Носкова — до 400 тыс. чел. По данным же советских военных архивов и госпиталей, санитарные потери составили (поимённо) 264 908 человек[4]. Предполагается, что около 22 процентов из потерь составили потери от обморожений[4].

Потери в советско-финской войне 1939—1940 гг. на основании двухтомника «История России. XX век»[143]:

Категория потерь СССР Финляндия
1. Убитые, умершие от ран около 150 000 19 576
2. Пропавшие без вести 17 000 4101
3. Военнопленные около 6000 (вернулись 5465) От 825 до 1000 (вернулись около 600)
4. Раненые, контуженые, обмороженные, обожжённые 325 000 43 557
5. Самолёты (в шт.) 640 62
6. Танки (в шт.) 650 уничтожены, около 1800 подбиты, около 1500 вышли из строя по техническим причинам ?
7. Потери на море подводная лодка «С-2» вспомогательный сторожевой корабль, буксир на Ладоге

«Карельский вопрос»

После войны местные финские власти, провинциальные организации Карельского Союза, созданные в целях защиты прав и интересов эвакуированных жителей Карелии, пытались найти решение вопроса возвращения утраченных территорий. Во время «холодной войны» президент Финляндии Урхо Кекконен неоднократно вёл переговоры с советским руководством, но эти переговоры не увенчались успехом. Открыто возвращения этих территории финская сторона не требовала. После распада Советского Союза вопрос передачи территорий Финляндии был поднят снова.

В вопросах, касающихся возврата отошедших территорий, Карельский Союз действует совместно с внешнеполитическим руководством Финляндии и через его посредство. В соответствии с принятой в 2005 году на съезде Карельского Союза программой «Карелия», Карельский Союз стремится способствовать тому, чтобы политическое руководство Финляндии активно следило за ситуацией в России и начало переговоры с Россией по вопросу возврата отошедших территорий Карелии сразу, как только возникнет реальная основа и обе стороны будут к этому готовы[144].

Пропаганда во время войны

В начале войны тон советской прессы был бравурным — Красная Армия выглядела идеальной и победоносной, финны же изображались несерьезным противником. 2 декабря (через 2 дня после начала войны) «Ленинградская правда» напишет:

Невольно любуешься доблестными бойцами Красной Армии, вооружёнными новейшими снайперскими винтовками, блестящими автоматическими ручными пулемётами. Столкнулись армии двух миров. Красная Армия — самая миролюбивая, самая героическая, могучая, оснащённая передовой техникой, и армия продажного финляндского правительства, которую капиталисты заставляют бряцать оружием. А оружие-то, скажем откровенно, старенькое, поношенное. На большее пороху не хватает.

Однако уже через месяц тон советской печати изменился. Стали говорить о мощи «линии Маннергейма», тяжёлой местности и морозе — Красная Армия, теряя десятки тысяч убитыми и обмороженными, застряла в финских лесах[145]. Начиная с доклада Молотова 29 марта 1940 года, начинает жить миф[146] о неприступной «линии Маннергейма», аналогичной «линии Мажино» и «линии Зигфрида», которые до сих пор ещё ни одной армией не были сокрушены[121]. Позже Анастас Микоян писал: «Сталин — умный, способный человек, в оправдание неудач в ходе войны с Финляндией выдумал причину, что мы „вдруг“ обнаружили хорошо оборудованную линию Маннергейма. Была выпущена специально кинокартина с показом этих сооружений для оправдания, что против такой линии было трудно воевать и быстро одержать победу.»[147].

Если финская пропаганда изображала войну как защиту родины от жестоких и беспощадных захватчиков, соединяющих коммунистический терроризм с традиционным русским великодержавием (так, в песне «Нет, Молотов!» глава советского правительства сравнивается с царским генерал-губернатором Финляндии Николаем Бобриковым, известным своей русификаторской политикой и борьбой с автономией), то советский Агитпроп подавал войну как борьбу с угнетателями финского народа ради свободы последнего. Использовавшийся для обозначения противника термин белофинны призван был подчеркивать не межгосударственный и не межнародный, но классовый характер противостояния[148]. «Отнимали не раз вашу родину — мы приходим её возвратить», говорится в песне «Принимай нас, Суоми-красавица», в попытке парировать обвинения в захвате Финляндии. В приказе по войскам ЛенВО от 29 ноября, подписанном Мерецковым и Ждановым, говорится:

Мы идём в Финляндию не как завоеватели, а как друзья и освободители финского народа от гнёта помещиков и капиталистов.

Мы идём не против финского народа, а против правительства Каяндера—Эркно, угнетающего финский народ и спровоцировавшего войну с СССР.
Мы уважаем свободу и независимость Финляндии, полученную финским народом в результате Октябрьской Революции и победы Советской Власти[104].

Линия Маннергейма — альтернативная точка зрения

На протяжении войны как советская, так и финская пропаганда существенно преувеличивали значение «Линии Маннергейма». Первая — чтобы оправдать длительную задержку в наступлении, а вторая — для укрепления морального духа армии и населения. Соответственно миф о «невероятно сильно укреплённой» «линии Маннергейма» прочно укрепился в советской истории и проник в некоторые западные источники информации, что неудивительно, учитывая воспевание линии финской стороной в буквальном смысле — в песне Mannerheimin linjalla («На линии Маннергейма»). Технический советник по строительству укреплений бельгийский генерал Баду, участник постройки линии «Мажино», утверждал[146]:

Нигде в мире природные условия не были так благоприятны для постройки укреплённых линий, как в Карелии. На этом узком месте между двумя водными пространствами — Ладожским озером и Финским заливом — имеются непроходимые леса и громадные скалы. Из дерева и гранита, а где нужно — и из бетона построена знаменитая «линия Маннергейма». Величайшую крепость «линии Маннергейма» придают сделанные в граните противотанковые препятствия. Даже двадцатипятитонные танки не могут их преодолеть. В граните финны при помощи взрывов оборудовали пулемётные и орудийные гнёзда, которым не страшны самые сильные бомбы. Там, где не хватало гранита, финны не пожалели бетона.

По оценке российского историка А. Исаева, «в действительности „линия Маннергейма“ была далека от лучших образцов европейской фортификации. Подавляющее большинство долговременных сооружений финнов были одноэтажными, частично заглублёнными в землю железобетонными постройками в виде бункера, разделённого на несколько помещений внутренними перегородками с бронированными дверями. Три ДОТа „миллионного“ типа имели два уровня, ещё три ДОТа — три уровня. Подчеркну, именно уровня. То есть их боевые казематы и укрытия размещались на разных уровнях относительно поверхности, слегка заглублённые в землю казематы с амбразурами и полностью заглублённые, соединяющие их галереи с казармами. Сооружений с тем, что можно назвать этажами, было ничтожно мало». Это было гораздо слабее укреплений линии Молотова, не говоря уже о линии Мажино с многоэтажными капонирами, оснащёнными собственными электростанциями, кухнями, комнатами отдыха и всеми удобствами, с подземными галереями, соединяющими доты, и даже подземными узкоколейками. Наряду со знаменитыми надолбами из гранитных валунов, финны использовали надолбы из низкокачественного бетона, рассчитанные на устаревшие танки «Рено» и оказавшиеся слабыми против орудий новой советской техники[146]. Фактически «Линия Маннергейма» состояла в основном из полевых укреплений. Бункеры, расположенные на линии, были небольшими, размещались на значительном расстоянии друг от друга и редко когда имели пушечное вооружение.

Как отмечает О. Маннинен, у финнов хватило ресурсов на постройку только 101 бетонного бункера (из низкокачественного бетона), причём бетона на них ушло меньше, чем на здание Хельсинкского оперного театра; остальные укрепления линии Маннергейма были дерево-земляные (для сравнения: линия Мажино имела 5800 бетонных укреплений, включая многоэтажные бункеры)[149].

Сам Маннергейм писал:

…Русские ещё во время войны пустили в ход миф о «линии Маннергейма». Утверждали, что наша оборона на Карельском перешейке опиралась на необыкновенно прочный и выстроенный по последнему слову техники оборонительный вал, который можно сравнить с линиями Мажино и Зигфрида и который никакая армия никогда не прорывала. Прорыв русских явился «подвигом, равного которому не было в истории всех войн»… Всё это чушь; в действительности положение вещей выглядит совершенно иначе… Оборонительная линия, конечно, была, но её образовывали только редкие долговременные пулемётные гнёзда да два десятка выстроенных по моему предложению новых дотов, между которыми были проложены траншеи. Да, оборонительная линия существовала, но у неё отсутствовала глубина. Эту позицию народ и назвал «Линией Маннергейма». Её прочность явилась результатом стойкости и мужества наших солдат, а никак не результатом крепости сооружений.

Маннергейм К. Г. Мемуары. — М.: Вагриус, 1999. — С. 319-320. — ISBN 5-264-00049-2

Увековечение памяти

Памятники

  • «Крест скорби» — памятный мемориал павшим в Советско-финляндской войне советским и финским воинам. Открыт 27 июня 2000 года. Расположен в Питкярантском районе Республики Карелия.[150]
  • Мемориал «Колласъярви» — памятный мемориал павшим советским и финским воинам. Расположен в Суоярвском районе Республики Карелия.
  • Мемориал «Петровка» — памятный мемориал павшим советским воинам. Расположен в Выборгском районе Ленинградской области.

Музеи

  • Школьный музей «Неизвестная война» — открыт 20 ноября 2013 года в МОУ «Средняя школа № 34» города Петрозаводска.[151][152]
  • «Военный музей Карельского перешейка» открыт в Выборге историком Баиром Иринчеевым.

Художественные произведения о войне

Документальные фильмы

  • [russkoe-znamya.narod.ru/film1.html «Живые и мёртвые». Документальный фильм о «Зимней войне» режиссёра В. А. Фонарёва]
  • «[www.youtube.com/watch?v=TXzfJT0hZMk Линия Маннергейма]» (СССР, 1940)
  • «Зимняя война» (Россия, Виктор Правдюк, 2014)

См. также

Напишите отзыв о статье "Советско-финская война (1939—1940)"

Примечания

  1. Virrankoski P. Suomen Historia 2. — 2001. — ISBN 951-746-342-1, SKS.
  2. Kakela E. Laguksen miehet, marskin nyrkki: Suomalainen panssariyhtyma 1941—1944. — 1992. — ISBN 952-90-3858-5, Panssarikilta.
  3. 1 2 3 4 РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 595. Л. 57—59, 95; Д. 722. Л. 414—417; Зимняя война. — Кн. 1. — С. 150.
  4. 1 2 3 4 [www.soldat.ru/doc/casualties/book/chapter4_8.html Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооружённых сил. Статистическое исследование] / Под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. — II изд. — М.: Олма-Пресс, 2001. — 608 с. — ISBN 5-224-01515-4.. — Табл. 109 и 111.
  5. Kurenmaa P., Lentilä R. Sodan tappiot // Jatkosodan pikkujättiläinen / J. Leskinen, A. Juutilainen. — 2007. — P. 1152. — ISBN 951-0-28690-7.
  6. Lentilä R., Juutilainen A. Talvisodan uhrit // Talvisodan pikkujättiläinen / J. Leskinen, A. Juutilainen. — 2007. — P. 821. — ISBN 978-951-0-23536-2.
  7. Malmi T. Suomalaiset sotavangit // Talvisodan pikkujättiläinen / J. Leskinen, A. Juutilainen. — 2007. — P. 792. — ISBN 978-951-0-23536-2.
  8. Военно-исторический журнал. — 1993. — № 4. — С. 7.
  9. В различных источниках встречаются также названия: Финская война, Финская кампа́ния 1939—1940 годов, Третья советско-финская война, Советско-фи́нский вооружённый конфли́кт 1939—1940 годов. [www.hrono.ru/sobyt/1900sob/finn1939_40.php].
  10. См., например: Trotter, W. A Frozen Hell: The Russo-Finnish Winter War of 1939—1940.
    Jowett, Ph. et al. Finland at War 1939—45 (Elite).
    Gilber, M. The Second World War: A Complete History.
    Churchill, W. The Second World War.
    Keegan, J. The Second World War.
    Condon, R. Traducido por López-Pozas Carreño, Carlos (1976), Guerra de invierno: Rusia contra Finlandia.
    [virtual.finland.fi/netcomm/news/showarticle.asp?intNWSAID=25907 Russian president B. Yeltsin in a press conference with his Finnish counterpart M. Ahtisaari.]
  11.  (англ.) [www.ibiblio.org/pha/policy/1939/391214a.html LEAGUE OF NATIONS' EXPULSION OF THE U.S.S.R.], 14 декабря 1939.
  12. [www.tuad.nsk.ru/~history/Europe/Finland/itsen.html Постановление СНК о признании независимости Финляндии (18 декабря 1917 г.)]
  13.  (фин.) Suomi kautta aikojen. — Helsinki: Otava, Oy Valitut Palat -Reader's Digest Ab, 1992. — P. 387. — ISBN 951-8933-60-X.
  14.  (фин.) Itsenäinen Suomi-Seitsemän vuosikymmentä kansakunnan elämästä. — Helsinki: Otava, Oy Valitut Palat -Reader's Digest Ab, 1987. — P. 45. — ISBN 951-9079-77-7.
  15. 1 2 3 4 5 [militera.lib.ru/memo/other/mannerheim/index.html Карл Густав Маннергейм. Мемуары] М.: Вагриус, 1999.. ISBN 5-264-00049-2
  16.  (фин.) Jakobson, Max. Diplomaattien talvisota. — Helsinki: WSOY, 2002. — С. 9. — ISBN 978-951-0-35673-9.
  17. Jakobsson 2002: с.7.
  18. Jakobsson 2002: с.28
  19.  (фин.) Mannerheim, C.G.E. & Virkkunen, Sakari. Suomen Marsalkan muistelmat. — Suuri suomalainen kirjakerho, 1995. — С. 172. — ISBN 951-643-469-X.
  20. Mannerheim-Virkkunen 1995: 172.
  21. [oldgazette.ru/lib/propagit/23/05.html Пропагандист и агитатор РККА, № 23, декабрь 1939 года, стр. 8]
  22.  (фин.) Tanner, Väinö. Neuvotteluvaihe // Olin ulkoministerinä talvisodan aikana. — Helsinki: Kustannusosakeyhtiö Tammi, 1979. — С. 44, 57, 84. — ISBN 951-30-4813-6.
  23. Энтони Антон. Советско-финская зимняя война / В кн.:Советско-финская война. ISBN 985-433-692-1
  24.  (фин.) Suomi kautta aikojen. — Helsinki: Otava, Oy Valitut Palat -Reader's Digest Ab, 1992. — С. 438. — 576 p. — ISBN 951-8933-60-X.
  25. [Таннер В. Зимняя война. Дипломатическое противостояние Советского Союза и Финляндии. 1939—1940 М.: Центрполиграф. 2003. С. 103.]
  26.  (фин.) Leskinen, Jari & Juutilainen, Antti (toim.). Talvisodan pikkujättiläinen. — Porvoo: WSOY, 1999. — ISBN 951-0-23536-9.
  27.  (фин.) Siilasvuo, Ensio (toim.). Talvisodan kronikka. — Jyväskylä: Gummerus, 1989. — ISBN 951-20-3446-8.
  28. Siivasvuo 1989
  29.  (фин.) Haataja, Lauri. Kun kansa kokosi itsensä. — Tammi, 1989. — ISBN 951-30-9170-8.
  30. [www.aroundspb.ru/finnish/vorosh/vorosh1.php «Уроки войны с Финляндией.»] Неопубликованный доклад Наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова на пленуме ЦК ВКП(б) 28 марта 1940 года
  31. РГВА Ф.37977. Оп.1. Д.232. Л.1—4, 14—15; Ф.4. Оп.19. Д.69. Л.110—112, согласно [militera.lib.ru/research/meltyukhov/index.html] стр.143
  32. [www.redstar.ru/2010/03/10_03/5_01.html «Красная Звезда», 10 Марта 2010 года]
  33. Речь премьер-министра Финляндии А. К. Каяндера от 23.11.1939 в торговом центре Хельсинки [www.histdoc.net/history/cajander.html]
  34. 1 2 Некрич А. М. Глава 5. Проба мускулов // [militera.lib.ru/research/nekrich/05.html 1941, 22 июня]. — М.: Памятники исторической мысли, 1995.
  35. [2005.novayagazeta.ru/nomer/2005/32n/n32n-s05.shtml «Финнам не оставили Выборга»] Б. Соколов, «Новая Газета» от 06.05.2005
  36. [www.around.spb.ru/finnish/docs/dir0note.php Нота правительства СССР от 26.11.1939]
  37. [oldgazette.ru/lib/propagit/23/02.html Речь Молотова по радио 29 ноября 1939 года]
  38. [guides.rusarchives.ru/browse/guidebook.html?bid=237&sid=804720 История административно-территориального деления Петрограда-Ленинграда-Санкт-Петербурга (1917—2001)]
  39. 1 2 3 М. И. Семиряга. [militera.lib.ru/research/semiryaga1/05.html Тайны сталинской дипломатии 1939—1941.] — М.: Высшая школа, 1992. — ISBN 5-06-002525-X
  40. [www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0009_fin&object=context&l=ru Ноты правительства СССР и правительства Финляндии, 26-28 ноября 1939 г.] Введение
  41. М. И. Семиряга. [militera.lib.ru/research/semiryaga1/05.html Тайны сталинской дипломатии 1939—1941.] — М.: Высшая школа, 1992.
  42. 1 2 [www.kaur.ru/docs/winterwar_round_table.php Граниты финские, граниты вековые.] Материалы круглого стола. // «Родина», № 12, 1995.
  43. 1 2 Дж. Робертс. [vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/ROBERTS.HTM Сферы влияния и советская внешняя политика в 1939—1945 гг.: идеология, расчёт и импровизация]
  44. [heninen.net/sopimus/ryti1939.htm Речь по радио премьер-министра Финляндии Ристо Рюти 8 декабря 1939 года]
  45. М. И. Семиряга. [www.litportal.ru/genre215/author3517/read/page/16/book15704.html Тайны сталинской дипломатии. 1941—1945.] — М.: Высшая школа, 1992. — С. 129.
  46. М. Мельтюхов. [www.karelkurs.narod.ru/files/praviteli.en.html Правители без подданных] // Родина, 1995, № 12.
  47. Алексей Волынец. [www.apn-spb.ru/publications/article9017.htm Жданов: неразгаданный сфинкс Ленинграда. Ч. 3.] // АПН Северо-Запад
  48. 1 2 3 4 Энгл Э. Паанинен Л. [militera.lib.ru/research/engle_paananen/index.html Советско-финская война. Прорыв линии Маннергейма. 1939-1940]. — М: Центрполиграф, 2008. — 239 с. — 4000 экз. — ISBN 978-5-9524-3361-8.
  49. 1 2 3 4 См. [militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html Исаев А. В. Десять мифов Второй мировой. Глава 2. «Толстовцы» и «миллионеры»]
  50. 1 2 Слова маршала Б. М. Шапошникова на совещании 14-17 апреля 1940 г. Зимняя война 1939—1940 гг. Книга вторая. И. В. Сталин и финская кампания (Стенограмма ЦК ВКП(б)). М.: Наука, 1998. — С. 180
  51. [www.aroundspb.ru/fort/linja/linja.php «Линия Маннергейма» и система финской долговременной фортификации на карельском перешейке"] Балашов Е. А., Степаков В.H. — СПб.: Нордмедиздат, 2000 — 84 с.
  52. Игорь Амосов, Андрей Почтарев [nvo.ng.ru/history/2005-01-21/5_laplandia.html Цель — уничтожить Балтфлот], 21 января 2005
  53. Согласно [www.hrono.ru/sobyt/1939prib.html пакту о взаимопомощи между Эстонией и СССР от 28.09.1939], подписанному под давлением СССР.
  54. Lenta.ru: [www.lenta.ru/news/2007/03/15/ilves/ «Президенту Эстонии стыдно за неучастие в советско-финской войне»], 15 марта 2007
  55. Соколов В. В. Тайны финской войны..-М.:Вече.2000-416 с.илл.(16 с.)(Военные тайны ХХ века)
  56. [www.colta.ru/docs/15672?fb_action_ids=539593412729559&fb_action_types=og.recommends&fb_source=other_multiline&action_object_map= {%22539593412729559%22%3A127693654078964}&action_type_map={%22539593412729559%22%3A%22og.recommends%22}&action_ref_map=[] Документы по изданию: «Внешняя политика СССР. Сборник документов», т. IV. М., 1946.]
  57. [winterwar.ru/history.htm Предыстория советско-финляндской зимней войны 1939—1940]
  58. [militera.lib.ru/memo/other/mannerheim/index.html Карл Густав Маннергейм. Мемуары] М.: Вагриус, 1999. ISBN 5-264-00049-2
  59. [www.winterwar.ru/pa.htm П.Аптекарь. Соколы или коршуны?]
  60. История Коммунистической партии Советского Союза, 4 издание, Москва, 1975. (Учебник подлежал обязательному изучению в качестве отдельного учебного предмета во всех высших учебных заведениях СССР.) [heninen.net/kommunisti Выдержка]
  61. [heninen.net/sopimus/molotov1940.htm Доклад Молотова 29 марта 1940]
  62. [lib.ru/MEMUARY/HRUSHEW/wospominaniya1.txt Никита Хрущев. Воспоминания]
  63. [www.novgaz.ru/data/2005/92/39.html Текст песни и историческая справка]
  64. [newtimes.ru/articles/detail/10577/ Отмороженная война]. // The New Times, 23.11.2009
  65. См., например, данные о погоде во время войны на [www.winterwar.com/other/weather.htm The weather during the Winter War]
  66. Ю. Г. Веремеев. Мины: вчера, сегодня, завтра. Минск, «Современная школа», 2008. стр. 118—122
  67. [www.jaegerplatoon.net/OTHER_AT_WEAPONS1.htm Всего за 3 месяца войны было выпущено 542 194 бутылки]
  68. Фельштинский Ю. Оглашению подлежит: СССР — Германия. 1939—1941: документы и материалы.
  69. Мельтюхов М. И. [militera.lib.ru/research/meltyukhov/ «Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939—1941»] стр. 153
  70. Мельтюхов М. И. «Народный фронт» для Финляндии? (К вопросу о целях советского руководства в войне с Финляндией 1939—1940 гг.) Отечественная история. 1993. № 3. С.95—101.
  71. Веригин С. Г. [statehistory.ru/1262/Formirovanie-i-boevye-deystviya-Finskoy-narodnoy-armii--FNA--v-zimney-voyne-1939-1940-godov/ Формирование и боевые действия Финской народной армии (ФНА) в зимней войне 1939—1940 годов]
  72.  (англ.) Peter Provis [www.ssn.flinders.edu.au/scanlink/nornotes/vol3/articles/provis.html «Finnish achievement in the Continuation War and after»], Vol.3 1999
  73. Тапани Кассила [www.axishistory.com/index.php?id=6299 «Добровольцы в зимней войне»]  (англ.)(недоступная ссылка с 18-05-2013 (2394 дня))
  74. Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.47, 280
  75. Antti Juutilainen. «Talvisodan ulkomaalaiset vapaaehtoiset». Ts Pj, 1999. стр.776
  76. Между Россией и Сталиным. Российская эмиграция и Вторая мировая война / ред. С. В. Карпенко. М., изд-во РГГУ, 2004. стр. 145—146
  77. ген.-лейт. Архангельский А. П. Финский опыт РОВСа // «Вестник РОВС», № 8-9, 2004, стр.25-28
  78. «В Финляндию, подвергшуюся советской агрессии, стекались добровольцы из разных стран, чтобы воевать в её армии. Немало евреев из оккупированных немцами Нидерландов, Бельгии и Польши также пошли добровольцами в финскую армию — ведь участие в войне давало им право убежища»
    Даниил Романовский. [www.lechaim.ru/ARHIV/223/romanovskiy.htm Евреи в Финляндии, 1938—1945 ГОДЫ] // «Лехаим», № 11 (223), ноябрь 2010
  79. при этом, один «бленхейм» разбился при перегоне в Финляндию и ещё один был повреждён
  80. Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.280, 371
  81. 1 2 3 4 История Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941—1945 (в шести томах). / редколл., П. Н. Поспелов и др. том 1. М., Воениздат, 1960. стр.264
  82. [www.jaegerplatoon.net/AT_RIFLES2.htm 14 mm pst kiv/37]
  83. Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.280, 371—372
  84. 1 2 3 4 5 История дипломатии. Том IV. Дипломатия в годы второй мировой войны. / под ред. А. А. Громыко и др. Изд. 2. М., Политиздат, 1975. стр.32
  85. Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.280
  86. 1 2 Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.47
  87. Мировые войны XX века: в 4-х кн. книга 3. Вторая мировая война: исторический очерк / Институт всеобщей истории РАН. М., «Наука», 2005. стр.265
  88. [www.jaegerplatoon.net/AT_GUNS1.htm 20 PstK/40 Madsen]
  89. История Дании. ХХ век. / отв. ред. Ю. В. Кудрина, В. В. Рогинский. М., «Наука», 1998. стр.117
  90. 1 2 Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.369-371
  91. [www.jaegerplatoon.net/PISTOLS4.htm 9 mm Pistol M/34 and 7,65 mm Pistol M/35 Beretta]
  92. Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.372
  93. [www.jaegerplatoon.net/MACHINEPISTOLS2.htm Finnish Machine pistols]
  94. [www.jaegerplatoon.net/PISTOLS1.htm#765PIST23 7,65 mm Pistol M/23 and 9 mm Pistol M/08 Parabellum]
  95. G. Ciano. Diario, v.1. 1939—1940. pp.195-196
  96. Мировые войны XX века: в 4-х кн. книга 3. Вторая мировая война: исторический очерк / Институт всеобщей истории РАН. М., «Наука», 2005. стр.117
  97. М. И. Семиряга. Политическая подоплёка «зимней войны» // журнал «Огонёк», № 22, 1989. стр.28-30
  98. 1 2 Широкорад А. Б. [militera.lib.ru/h/shirokorad1/9_07.html Северные войны России. Глава 7. Прорыв линии Маннергейма]
  99. [topwar.ru/38695-tragediya-pod-suomussalmi.html Трагедия под Суомусслами]
  100. [www.bibliotekar.ru/finskaya-voyna/16.htm Элоиза Энгл, Лаури Паананен «Советско-Финская война. Нападение СССР на Финляндию 1939—1940» «Центрполиграф», 2006].
  101. Kulju, Mika (2007). Raatteen tie : Talvisodan pohjoinen sankaritarina. Helsinki: Ajatus kirjat. ISBN 978-951-20-7218-7.
  102. [www.ladoga-park.ru/content/2010/03/100314193940/100314193940100314194954.pdf А. Гордиенко. Комбриг Кондратьев]
  103. [www.bibliotekar.ru/finskaya-voyna/17.htm Элоиза Энгл, Лаури Паананен «Советско-Финская война. Нападение СССР на Финляндию 1939—1940» «Центрполиграф», 2006].
  104. 1 2 [aleksee-iva.narod.ru/regions/kar_/war/dolina-smerti.html Долина смерти]
  105. [www.litkonkurs.ru/?dr=45&tid=178818&pid=0 К. Агамирзоев «Исторические судьбы российско-финляндской границы в XX веке»]
  106. Craig Gerrard. [books.google.fr/books?id=XKkwOIozcNkC&pg=PA92 The Foreign Office and Finland, 1938—1940: diplomatic sideshow]. Psychology Press, 2005. С. 92.
  107. 1 2 Craig Gerrard. [books.google.fr/books?id=XKkwOIozcNkC&pg=PA94 The Foreign Office and Finland, 1938—1940: diplomatic sideshow]. Psychology Press, 2005. С. 94-96.
  108. Craig Gerrard. [books.google.fr/books?id=XKkwOIozcNkC&pg=PA99 The Foreign Office and Finland, 1938—1940: diplomatic sideshow]. Psychology Press, 2005. С. 99-101.
  109. Craig Gerrard. [books.google.fr/books?id=XKkwOIozcNkC&pg=PA103 The Foreign Office and Finland, 1938—1940: diplomatic sideshow]. Psychology Press, 2005. С. 103.
  110. Nick Smart. [books.google.fr/books?id=2alsusMfcK8C&pg=PA120 British strategy and politics during the phony war: before the balloon went up]. Greenwood Publishing Group, 2003. С. 120.
  111. Nick Smart. [books.google.fr/books?id=2alsusMfcK8C&pg=PA122 British strategy and politics during the phony war: before the balloon went up]. Greenwood Publishing Group, 2003. С. 122—123.
  112. Nick Smart. [books.google.fr/books?id=2alsusMfcK8C&pg=PA125 British strategy and politics during the phony war: before the balloon went up]. Greenwood Publishing Group, 2003. С. 125—126.
  113. 1 2 Nick Smart. [books.google.fr/books?id=2alsusMfcK8C&pg=PA127 British strategy and politics during the phony war: before the balloon went up]. Greenwood Publishing Group, 2003. С. 127—129.
  114. Уинстон Черчилль. Вторая мировая война. книга 1 (тт. 1-2). М., Воениздат, 1991. стр.258
  115.  (англ.) [www.youtube.com/watch?v=3BlfaMLxZGI Кадры кинохроники]
  116. Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / ред.-сост. А. Е. Тарас. Минск: «Харвест», 1999. стр.175
  117. Выступление И. В. Сталина на совещании начальствующего состава 17.04.1940
  118. [www.letton.ch/lvx_39sdn.htm Официальная запись об исключении СССР из Лиги Наций] от 14 декабря 1939 года
  119. Энгл Э. Пааненен Л. Советско-финская война. Прорыв линии Маннергейма. 1939—1940/ Пер.с английского О. А. Федяева. М.: ЗАО Центрполиграф 2004. 253 с. ISBN 5-9524-1467-2
  120. Robert D. Lewallen. The Winter War. Alyssiym Publications, 2010, p. 32.
  121. 1 2 heninen.net/sopimus/molotov1940.htm Доклад председателя совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел товарища В. М. Молотова на заседании VI сессии верховного совета Союза ССР 29 марта 1940 года
  122. История второй мировой войны. Т. 3. С. 352
  123. Сиполс В. Я. Торгово-экономические отношения между СССР и Германией в 1939—1941 гг. в свете новых архивных документов. С. 40
  124. «Более 15 000 из вас, ушедших на поле битвы, никогда больше не увидят родного дома, а многие навсегда потеряли способность трудиться. Но и вы наносили чувствительные удары. И если сейчас двести тысяч ваших врагов лежат в сугробах, невидящим взглядом всматриваясь в наше звёздное небо, то в этом нет вашей вины.» [heninen.net/miekka/p34.htm Приказ Верховного главнокомандующего финской армией Маннергейма об окончании Зимней войны] (N 34, 14 марта 1940 года)
  125. [militera.lib.ru/memo/english/churchill/1_30.html У.Черчилль. Вторая мировая война]
  126.  (фин.) Ragnar Nordström. Voitto tai kuolema. Jääkärieverstin elämä ja perintö. — Turun yliopisto: WSOY, 1996. — 678 p. — ISBN 951-0-21250-4.
  127. www.punavihrea.info/arkistotuote12.htm Московский мир 1940 — причина войны в 1941?
  128. [agricola.utu.fi/julkaisut/kirja-arvostelut/index.php?id=44 Победа или смерть]. Интернет-версия книги
  129. Окончательно передан СССР после выхода Финляндии из Второй мировой войны в 1944 году.
  130. [tr.rkrp-rpk.ru/get.php?2905 Советско-финская война: причины и итоги]
  131. Finnish Defence College, Talvisodan historia 4 : Sodasta rauhaan, puolustushaarat ja erä, p.406, 1991, ISBN 951-0-17566-8, WSOY  (фин.); умершие включают 3671 тяжелораненых, умерших после войны не покидая госпиталя, некоторые — несколько лет спустя после окончания войны.
  132. Suomen rintamamiehet 1939-45, 5. Div.
  133. [www.winterwar.com/War%27sEnd/casualti.htm Casualties in the Winter War] (со ссылкой на Talvisodan Pikkujättiläinen, WSOY, 1999, Finland, p. 825)  (Проверено 8 июня 2012)
  134. 3.2.3 Air Warfare // Implementing humanitarian law applicable in armed conflicts: the case of Finland. — 1st. — Martinus Nijhoff Publishers. — P. 60-61. — ISBN 0-7923-1611-8.
  135. Sodan tappiot // Jatkosodan pikkujättiläinen. — 1st. — Werner Söderström Osakeyhtiö. — P. 1150-1162. — ISBN 951-0-28690-7.
  136. К.-Ф. Геуст [www.karelkurs.narod.ru/files/bomba.en.html Бомбы на столицу] // «Родина» 1995 № 12 с.59
  137. [www.winterwar.com/War%27sEnd/casualti.htm Casualties in the Winter War], таблица Losses suffered by individual Corps' / Groups со ссылкой на Talvisodan historia Osat 1, 2, 3, 4. Institute of Military Science, 1977; WSOY, 1991, Finland, p. 407.
  138. «LLv-24… В составе этой авиагруппы воевали и датские лётчики, двое из которых погибли». — А. Б. Широкорад. Северные войны России. — М.: ACT; Мн.: Харвест, 2001.
  139. «В LLv-26 на „фиатах“ воевала группа итальянцев. Один из них, сержант Манзоччи, погиб, разбившись при вынужденной посадке на замёрзшее озеро». — Советско-финская война 1939—1940 гг. Хрестоматия / Ред.-сост. А. Е. Тарас. — Минск: Харвест, 1999. — С. 369.
  140. Соколов Б. В. Тайны финской войны. — М.: Вече, 2000. — С. 340.
  141. 1 2 Коллектив авторов. Россия и СССР в войнах ХХ века: Потери Вооружённых Сил / Г. Ф. Кривошеев. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. — С. 211. — 608 с. — (Архив). — 5 000 экз. — ISBN 5-224-01515-4. (таблица 109)
  142. «Незнаменитая война» — М. И. Семиряга, журнал «Огонёк» № 22 за 1989 год
  143. Двухтомник «История России XX век: 1939—2007» / под ред. А. Б. Зубова. — М.:Астрель И90 АСТ, 2009. С. 24
  144. [www.karjalanliitto.fi/russian Карельский Союз]
  145. [www.terijoki.spb.ru/history/templ.php?page=cocktail&lang=ru «„Коктейль Молотова“ взрывает историю»], «Новые Известия», 2002, № 102
  146. 1 2 3 Исаев А. В. [militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html Антисуворов. Десять мифов Второй мировой]. — М.: Эксмо, 2004. — С. 14. — 416 с.
  147. [militera.lib.ru/memo/russian/mikoyan/04.html Анастас Микоян. Так было]
  148. Лев Гудков. Негативная идентичность. ([psyfactor.org/lib/gudkov5.htm Образ врага в советском тоталитарном искусстве и литературе]). Статьи 1997—2002 годов. Авторский сборник. М.: Новое литературное обозрение, 2004
  149. Manninen O. Stalinin kiusa — Himmlerin täi. — Helsinki: Edita, 2002. — P. 57. — ISBN 951-37-3694-6.
  150. [www.gov.karelia.ru/News/2000/0628_01.html В Карелии открыт памятник жертвам советско-финляндской войны 1939—1940 годов]
  151. [gazeta-licey.ru/news/chronicle/6216-na-toj-vojne-neznamenitoj «На той войне незнаменитой…»]
  152. [ptz-34.shkola.hc.ru/index.php/news/178-war Открытие музея «Неизвестная война»]

Литература

Документы
  1. По обе стороны Карельского фронта, 1941—1944: Документы и материалы / Ин-т яз., лит. и истории Карел. науч. центра РАН; Сост.: А. В. Климова, В. Г. Макуров. — Петрозаводск: Карелия, 1995. — 636 с. — Библиогр.: с. 612—614. — Вместо предисловия. Советско-финляндская (Зимняя война) 1939—1940 годы. — С. 7—50.
  2. Принимай нас, Суоми-красавица: «Освободительный» поход в Финляндию 1939—1940 гг.: Сборник документов и фотоматериалов. Ч. 1. / Сост. Е. А. Балашов; Пер. источников с фин.: Е. А. Балашов, Я. А. Кишкурно. — СПб.: Галея Принт, 1999. — 264 с. — Библиогр.: с. 259—261.
  3. Советско-финская война 1939—1940 гг.: Хрестоматия / Ред.-сост. А. Е. Тарас. — Минск: Харвест, 1999. — 459 с. — (Библиотека военной истории).
  4. Советско-финляндская война, 1939—1940: В 2 т. / Сост.: П. В. Петров, В. Н. Степаков. — СПб.: Полигон, 2003. — (Великие противостояния)
  5. Тайны и уроки Зимней войны, 1939—1940: По документам рассекреченных архивов / Под общ. ред. В. А. Золотарёва; Ред.-сост. Н. Л. Волковский. — СПб.: Полигон, 2000. — 542 с., [32] л. ил. — (Военно-историческая библиотека).
  6. «Вы только соблюли жестокий закон войны…»: [Приказ К. Г. Маннергейма от 13 марта 1940 г.] // Новое время. — 1998. — № 46. — С. 33.
  7. Зимняя война: (Документы из Архива внешней политики СССР. Публ. впервые) // Международная жизнь. — 1989. — № 8. — С. 51-68; № 12. — С. 216—231.
  8. Неизвестные страницы «зимней войны»: [Журнал боевых действий 44 стрелковой дивизии] / Публ. подгот. О. А. Дудорова // Военно-исторический журнал. — 1991. — № 9. — С. 12-23.
Книги
  • Колпакиди А. И. ГРУ в Великой Отечественной войне. — М.: Яуза; Эксмо, 2010. — 608 с. — (ГРУ) — 3000 экз. — ISBN 978-5-699-41251-8
  • Анфилов В. А. Грозное лето 41 года. — М.: Анкил-Воин, 1995. — 191 с. — Уроки войны с Финляндией. — С. 5—17.
  • Балашов Е. А. Линия Маннергейма и система финской долговременной фортификации на Карельском перешейке / Пер. источников с фин.: Е. А. Балашов, Д. И. Орехов, Я. А. Кишкурно. — СПб.: Нордмед-Издат, 2000. — 84 с. — Библиогр.: с. 83.
  • Барышников В. Н. От прохладного мира к зимней войне: Восточная политика Финляндии в 1930-е годы. — СПб.: Изд-во Санкт-Петербург. ун-та, 1997. — 353 с. — Библиогр.: с. 335—348.
  • Барышников Н. И. Финляндия во второй мировой войне / Н. И. Барышников, В. Н. Барышников. — Л.: Лениздат, 1985. — 133 с. — Сто пять военных дней. — С. 16-28.
  • Бои на Карельском перешейке. — М.: Госполитиздат, 1941. — 420 с.
  • Борьба финского народа за освобождение. — М.-Л.: Военмориздат, 1939. — 43 с.
  • Вихавайнен Т. Сталин и финны / Пер. с фин. Н. А. Коваленко; Под ред. Г. М. Коваленко. — СПб.: Журнал «Нева», 2000. — 287 с. — Зимняя война. — С. 120—164.
  • Звонков П. В боях против белофиннов на Балтике. — М.: Госполитиздат, 1941. — 40 с.: ил.
  • Исаев А. В. [militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html Десять мифов Второй мировой. Глава 2. «Толстовцы» и «миллионеры»]
  • Иринчеев Б. [militera.lib.ru/research/nepravda_vs-1/01.html Виртуальная финская война Виктора Суворова]
  • Исбах А. 123-я [Стрелковая дивизия] в боях с белофиннами / А. Исбах, Ю. Корольков. — М.: Воениздат, 1940. — 112 с.: ил.
  • История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945. Т. 1. — М.: Воениздат, 1961. — 532 с. — Вооружённый конфликт с Финляндией и его мирное урегулирование. — С. 258—278.
  • История внешней политики СССР 1917—1966 гг. Ч. 1. 1917—1945 гг. — М.: Наука, 1966. — 478 с. — [Советско-финляндская война]. — С. 364—367.
  • Зимняя война, 1939—1940. Кн. 1: Политическая история / РАН, Ин-т всеобщей истории; Отв. ред.: О. А. Ржешевский, О. Вехвиляйнен. — М.: Наука, 1998. — 382 с. — Библиогр. в конце ст.
  • Зимняя война, 1939—1940. Кн. 2: И. В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б)) / РАН, Ин-т всеобщей истории; Отв. ред.: Е. Н. Кульков, О. А. Ржешевский. — М.: Наука, 1998. — 295 с.
  • Килин Ю. М. Карелия в политике советского государства, 1920—1941 / Петрозав. гос. ун-т. — Петрозаводск: Изд-во Петрозав. гос. ун-та, 1999. — 275 с. — Библиогр.: с. 260—270. — Карелия в советско-финляндской войне 1939—1940 гг. — С. 166—215.
  • Карелия, Заполярье и Финляндия в годы Второй мировой войны: Тез. докл. междунар. науч. конф. (6-10 июня 1994 г.) / Гос. ком. РФ по высшему образованию; Петрозав. гос. ун-т; Мэрия г. Петрозаводска; Ред. кол.: С. Г. Веригин, Ю. М. Килин, И. Е. Абрамова, И. В. Андриевская. — Петрозаводск, 1994. — 86 с. — Советско-финляндская война 1939—1940. — С. 3—14.
  • Остряков С. Военные чекисты. — М.: Воениздат, 1979. — 320 c. — [Советско-финляндская война]. — С. 137—140.
  • Мельтюхов М. И. [militera.lib.ru/research/meltyukhov/index.html Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939—1941]
  • Похлёбкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах: Справочник. Вып. 2: Войны и мирные договоры, Кн. 3: Европа в первой половине 20 в. — М.: Междунар. отношения, 1999. — 672 с. — Библиогр. в тексте. — [Советско-финляндская война]. — С. 207—231.
  • Пыхалов И. В. [militera.lib.ru/research/pyhalov_i/06.html Великая Оболганная война. Глава 6. «Советско-финляндская война: поражение или победа?»]
  • Расила В. История Финляндии / В пер. и под ред. Л. В. Суни. — Петрозаводск: Изд-во Петрозав. ун-та, 1996. — 294 с. — Зимняя война финнов. — С. 203—206.
  • Раткин С. Тайны Второй мировой войны: Факты, документы, версии. — Минск: Современная литература, 1995. — 480 с. — (Беспредел). — Советско-финская война. Количество жертв. — С. 7—24.
  • Семиряга М. И. Советско-финляндская война: (К 50-летию окончания). — М.: Знание, 1990. — 64 с. — (Новое в жизни, науке, технике. Сер. Защита Отечества; 3/1990).
  • Семиряга М. И. [www.litportal.ru/genre215/author3517/book15704.html Тайны сталинской дипломатии. 1941—1945.] — М.: Высшая школа, 1992.
  • Ставский В. Молниеносный удар: Из эпизодов войны с белофиннами 1939—1940 гг. — М.: Госполитиздат, 1941. — 15 с.
  • Судаков В. Гильзы и вереск потаённой Коллы: [Об увековечении памяти погибших] — Петрозаводск: ПетроПресс, 2001. — 48 с.
  • Цеттерберг С. Финляндия после 1917 года / Пер. с фин. Г. Муравина. — Хельсинки: Отава, 1995. — 185 с. — [Зимняя война]. — C. 76—87.
  • Широкорад А. Б. [militera.lib.ru/h/shirokorad1/index.html Северные войны России], [www.aroundspb.ru/variety/plagiat.php Критика книги: А. Широкорад. «Северные войны России»]
  • Широкорад А. Б. Три войны «Великой Финляндии». — М.: Вече, 2007. — ISBN 5-9533-1732-8.
  • Max Jakobson. The Diplomacy of the Winter War: An Account of the Russo-Finnish War, 1939—1940, ISBN 0-674-20950-8
  • Энгл Э. Советско-финская война: прорыв линии Маннергейма, 1939—1940 / Элоиза Энгл, Лаури Паананен (пер. с англ. О. А. Федяева). — М.: Центрполиграф, 2008. — 238 с.
  • Гордон Ф. Сандер. Зимняя война; перевод с англ. К. А. Иринчеева. — М.: Вече, 2012. :ил. — (Военные тайны ХХ века).
Очерки и воспоминания
  • Бесстрашные сапёры на финском фронте: [Воспоминания]. — М.: Воениздат, 1941. — 72 с.
  • Боевые подруги: Воспоминания участниц войны с белофиннами в 1939-40 гг. — Петрозаводск: Госиздат Карело-Финской АССР, 1941. — 31 с.
  • Бои в Финляндии: Воспоминания участников. Ч. 1. — 2-е изд. — М.: Воениздат, 1941. — 400 с.: ил.
  • Бои в Финляндии: Воспоминания участников. Ч. 2. — 2-е изд. — М.: Воениздат, 1941. — 540 с.: ил.
  • Герои боев с белофиннами: [Очерки и стихи]. Сб. 1. — М.: Воениздат. — 1940. — 111 с.: ил.
  • Маннергейм К. Г. Мемуары. — М.: Вагриус, 2000. — 509 с.: ил. — Зимняя война. — с. 258—348.
  • Маннергейм К. Г. [militera.lib.ru/memo/other/mannerheim/ Мемуары]. — М.: Вагриус, 1999.
  • Мерецков К. А. На службе народу. — 5-е изд. — М.: Политиздат, 1988. — 447 с. — Война с Финляндией. — С. 168—183.
  • Митрофанов Н. В снегах Финляндии: Записки младшего командира. — М.: Воениздат, 1941. — 96 с.
  • Молчанов А. На Карельском перешейке: Эпизоды боев с белофиннами в 1939—1940 годах: По рассказам и воспоминаниям участников боёв / Рис. и обл. И. Королёва. — М.-Л.: Детгиз, 1941. — 127 с. — (Военная библиотека школьника).
  • Наши артиллеристы на финском фронте: [По материалам воспоминаний]. — М.: Воениздат, 1940. — 127 с.: ил.
  • Николенко С. Разгром белофинского полка. — М., 1941. — 4 с.
  • Память и скорбь: Воспоминания участников советско-финляндской войны 1939—1940 гг. в Северном Приладожье / Худож. М. Чумак; Авт.-сост. В. Ф. Себин; Администрация местного самоуправления г. Питкяранты и Питкярант. р-на. — Петрозаводск, 1999. — 135 с.
  • Сталинские соколы в боях с белофиннами: [Воспоминания участников]. — М.: Воениздат, 1941. — 88 с.: ил.
  • Танкисты на финском фронте: [Воспоминания участников]. — М.: Воениздат, 1941. — 63 с.: ил.
  • Имшеник-Кондратович А. К. На той войне незнаменитой: [Воспоминания ветерана] // Ленинградская панорама. — 1991. — № 10. — С. 22—25.
  • Мерецков К. А. Укрепление Северо-Западных границ: Воспоминания // Вопросы истории. — 1968. — № 9. — С. 120—129.
Статьи
  • Александров П. Расколотый щит: «Линия Маннергейма» и её прорыв // Родина. — 1995. — № 12. — С. 77-79.
  • Аннинский Л. «На той войне незнаменитой…»: Советская лирика в период «зимней войны» // Родина. — 1995. — № 12. — С. 84.
  • Аптекарь П. «Выстрелов не было» — утверждает российский архивист: [Документы об инциденте в Майниле] // Родина. — 1995. — № 12. — С. 53—55.
  • Аптекарь П. А. Оправданы ли жертвы?: О потерях в советско-финляндской войне // Военно-исторический журнал. — 1992. — № 3. — С. 43-45.
  • Бакулин О. А. Отношение Сталина к событиям Зимней войны: по материалам служебных выпусков ТАСС // В мире других: образы русских и европейцев в СМИ / Под ред.акцией Е. Л. Вартановой. Finland: University of Tampere, 2005.
  • Барышников Н. И, Барышников В. Н. Зимняя война // Аврора. — 1990. — № 2. — С. 24—45; № 3. — С. 83—90.
  • Барышников В. Н. К проблеме отношений СССР с Финляндией накануне «Зимней войны»: секретная миссия Б. Ярцева [Б. А. Рыбкина] в 1938 г. // Империи нового времени: Типология и эволюция (XV—XX вв.): Вторые Петербургские Кареевские чтения по новистике, 22-25 апреля 1997 г.: Крат. содерж. докл. / С.-Петерб. гос. ун-т; Отв. ред. Б. Н. Комиссаров. — СПб., 1999. — С. 388—391.
  • Барышников Н. И. Советско-финляндская война 1939—1940 гг. // Новая и новейшая история. — 1989. — № 4. — С. 28—41.
  • Ващенко П. Ф. Если бы Финляндия и СССР: // Военно-исторический журнал. — 1990. — № 1. — С. 27-34.
  • Веригин С. Г. Военнопленные финской армии на территории Северо-Запада России в период зимней войны 1939—1940 гг. // Политическая история и историография: от античности до современности: Сб. науч. ст. Вып. 3 / Петрозав. гос. ун-т; Редкол.: А. Д. Дризо, Г. С. Самохина, И. А. Дорохова и др.; Отв. ред. Т. Г. Тюнь. — Петрозаводск, 2000. — С. 102—114.
  • Веригин С. Г. Зимняя война: неизвестные страницы: [Териокское правительство; Финская народная армия; Карелия в зимней войне; переселение финнов] // Север. — 1993. — № 6. — С. 118—131.
  • Веригин С. Г. Использование финских военнопленных в пропагандистских и разведывательных целях в период зимней войны 1939—1940 гг. // Конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии (13; 1997; Петрозаводск). Тезисы докладов. — Петрозаводск, 1997. — С. 26—28.
  • Веригин С. Г. История Териокского правительства в финляндской исторической литературе // Политическая история и историография (от античности до современности). — Петрозаводск, 1994. — С. 115—122. — Библиогр.: с. 122.
  • Веригин С. Г. Отношение населения Советской Карелии к Зимней войне 1939—1940 гг. // Карелия и Финляндия на пороге нового тысячелетия: Тезисы докл. междунар. симп. историков (21-23 мая 1999 г.). — Петрозаводск, 1999. — С. 46—49.
  • Веригин С. Г. Советская пропаганда на Финляндию в период Зимней войны 1939—1940 гг. // Вторая мировая война и Карелия, 1939—1945 гг.: Материалы науч.-практ. конф., посвящ. 60-летию начала Великой Отечеств. войны. — Петрозаводск, 2001. — С. 21—31.
  • Веригин С. Г. Финская Народная армия в зимней войне 1939—1940 гг. // Общественно-политическая история Карелии 20 века. — Петрозаводск, 1995. — С. 96—114.
  • Геуст К.-Ф. Бомбы на столицу: [Бомбардировки Хельсинки] // Родина. — 1995. — № 12. — С. 58—59.
  • Голубев Н. А. Южский лагерь для красноармейцев. 728 человек, вернувшихся с финской войны, были расстреляны в Иванове // [www.rk37.ru/index.php?go=one_news&id=3067] // Ивановская областная газета «Рабочий край» от 22.04.2011
  • «…Граниты финские, граниты вековые»: Мирная дискуссия о «зимней войне» / Круглый стол подгот. Т. Максимова, Д. Олейников // Родина. — 1995. — № 12. — С. 34—42.
  • Дайк К. В. Легко отделались: Какие уроки извлекло партийное и военное руководство СССР из финской кампании // Родина. — 1995. — № 12. — С. 113—115.
  • Дерябин Ю. Подводя черту под прошлым: [Об увековечении памяти погибших] // Междунар. жизнь. — 1994. — № 12. — С. 28—33.
  • Донгаров А. Г. Война, которой могло не быть: (К политической и дипломатической истории советско-финляндского вооружённого конфликта 1939—1940 гг.) // Вопросы истории. — 1990. — № 5. — С. 28—45.
  • Донгаров А. Г. Предъявлялся ли Финляндии ультиматум? // Военно-исторический журнал. — 1990. — № 3. — С. 43—46.
  • Дудорова О. Преданные и забытые: [Сражение под Суомуссалми и судьба 8 и 9 армий] // Родина. — 1995. — № 12. — С. 88—91.
  • Ермолов А. Победа далась нелегко: 60 лет назад закончилась советско-финляндская война, унёсшая более 100 тысяч жизней наших соотечественников // Военные знания. — 2000. — № 3. — С. 24—25.
  • Жирнов Е. Самая холодная война // Коммерсант-Власть. — 1999. — № 47. — С. 60—63.
  • Зарецкий В. Над карельским перешейком: [Участие авиации в войне] // Авиация и космонавтика. — 1992. — № 3/4. — С. 34—35.
  • Зубкин А. Ю. Финляндские танковые войска в Зимней войне 1939—1940 гг. // Вторая мировая война и Карелия, 1939—1945 гг.: Материалы науч.-практ. конф., посвящ. 60-летию начала Великой Отечеств. войны. — Петрозаводск, 2001. — С. 32—38.
  • Кабанен П. Двойная игра: Советско-финляндские переговоры 1938—1939 годов // Родина. — 1995. — № 12. — С. 43—48.
  • Калинин Н. Советско-финская война и предательская политика английских лейбористов // Вопросы истории. — 1950. — № 3. — С. 26—46.
  • Килин Ю. М. Взгляд из Карелии на «Зимнюю войну»: [Экон. факторы подготовки и ведения войны] // Междунар. жизнь. — 1994. — № 3. — С. 46—50.
  • Килин Ю. М. [e-finland.ru/info/history/zapadnaya-pomosch-finlyandii-v-hode-zimneyi-voyiny-v-otechestvennoyi-i-zarubezhnoyi-literature.html Западная помощь Финляндии в ходе Зимней войны в отечественной и зарубежной литературе (планы и реальные результаты)] // Политическая история и историография (от античности до современности). — Петрозаводск, 1994. — С. 123—129. — Библиогр.: с. 129.
  • Килин Ю. М. Оптимизм: На что надеялись финны в 1939 году? // Родина. — 1995. — № 12. — С. 49—52.
  • Кобляков И. К. Внешняя политика СССР в период «странной войны» (сентябрь 1939 — апрель 1940 г.) // Новая и новейшая история. — 1975. — № 4. — С. 38—53. — Советско-финляндские отношения. — С. 44—51.
  • Коваленко В. Г. Новейшая финляндская историография о советских военнопленных в Финляндии // Отечественная история. — 1994. — № 3. — С. 158—160.
  • Конасов В. Финские военнопленные Второй мировой войны: [В том числе и в зимней войне] // Север. — 2002. — № 11/12. — С. 178—191.
  • Коробочкин М. Опоздавшие: В Париже и Лондоне очень хотели помочь финнам, но не успели // Родина. — 1995. — № 12. — С. 107—110.
  • Куйттинен К. Была ли «Зимняя война» неизбежной? // За рубежом. — 1989. — № 48. — С. 16.
  • Куманев Г. «Что у вас там произошло в Майниле»?: [О провокации, с которой началась война] / Беседу с учёным записал Л. Безыменский // Новое время. — 1992. — № 26. — С. 46—48.
  • Лазарев А. Финская авиация: Две войны в небе Карелии // Север. — 1995. — № 4/5. — С. 149—158. — Зимняя война. — C. 151—153.
  • Лайдинен Э. П. Финская разведка и советско-финляндская война 1939—1940 гг. // Вторая мировая война и Карелия, 1939—1945 гг.: Материалы науч.-практ. конф., посвящ. 60-летию начала Великой Отечеств. войны. — Петрозаводск, 2001. — С. 14—20.
  • Макуров В. Г. Зимняя война и жизнь некоторых граждан Финляндии в Карелии, 1939—1940 гг. // Новое в изучении истории Карелии. — Петрозаводск, 1994. — С. 160—167.
  • Маннинен О. «Выстрелы были» — утверждает финский историк // Родина. — 1995. — № 12. — С. 56—57.
  • Маннинен О. Так были ли «кукушки»?: [Финские снайперы, стреляющие с деревьев] // Родина. — 1995. — № 12. — С. 80.
  • Мельтюхов М. И. Правители без подданных: Как пытались экспортировать революцию // Родина. — 1995. — № 12. — С. 60—63.
  • Мельтюхов М. И. «Народный фронт» для Финляндии?: (К вопросу о целях совет. руководства в войне с Финляндией 1939—1940 гг.) // Отечественная история. — 1993. — № 3. — С. 85—101.
  • Моргунов М. Незнаменитая война // Вокруг света. — 2002. — № 3. — С. 88-99; № 4. — С. 102—107: ил.
  • Носырева Л. «Пойдём на Голгофу, мой брат…»: [Военнопленные] / Л. Носырева, Т. Назарова // Родина. — 1995. — № 12. — С. 99—106.
  • Орлов А. Можно ли было избежать конфликта // Родина. — 1989. — № 8. — С. 25—26.
  • Осиев А. Н. Боевые действия на территории Суоярвского района в период Зимней войны 1939—1940 гг. // Вторая мировая война и Карелия, 1939—1945 гг.: Материалы науч.-практ. конф., посвящ. 60-летию начала Великой Отечеств. войны. — Петрозаводск, 2001. — С. 3—12.
  • Полвинен Т. Накануне // За рубежом. — 1989. — № 48. — С. 16—17.
  • Полвинен Т. Финляндия в международной политике до «зимней войны» // Вопросы истории. — 1990. — № 10. — С. 187—189.
  • Семиряга М. И. «Асимметричная война»: К 50-летию окончания советско-финляндской войны (1939—1940 гг.) // Советское государство и право. — 1990. — № 4. — С. 116—123.
  • Семиряга М. И. «Незнаменитая война»: Размышления историка о советско-финляндской войне 1939—1940 годов // Огонёк. — 1989. — № 22. — С. 28—30.
  • Семиряга М. И. Война, которую стыдно вспоминать: / Беседу с историком записал Н. Кривцов // Молодой коммунист. — 1990. — № 3. — С. 72—79.
  • Сеппеля Х. Как проходили сражения // За рубежом. — 1989. — № 48. — С. 18.
  • Сергеев А. С. Советско-финляндская война: (14 документальных фотографий) // Военно-исторический журнал. — 1990. — № 1. — С. 35—39.
  • Соколов Б. В. Пиррова победа: (Новое о войне с Финляндией) // Историки отвечают на вопросы. Вып. 2. — М., 1990. — С. 274—299.
  • Соломин Н. Цвет карельских снегов: [Об обороне хутора Хилико] // Пограничник. — 1993. — № 8. — С. 99—106.
  • Степаков В. Н. Легенды и мифы советско-финляндской войны // Вопросы истории. — 1997. — № 3. — С. 171—173. — Библиогр. в примеч.
  • Тищенко А. «Зимняя» война // Пограничник. — 2000. — № 3. — С. 52—55: ил. публ. впервые.
  • Хазанов Д. Финские ВВС в «Зимней войне» // Военные знания. — 1992. — № 1. — С. 43.
  • Хакала И. Предел прочности: Могла ли Финляндия продолжать боевые действия? // Родина. — 1995. — № 12. — С. 111—112.
  • Хяйние М. Миф об одиночестве // За рубежом. — 1989. — № 48. — С. 17—18.
  • Цветков С. Второе рождение «Морана» // Моделист-конструктор. — 1993. — № 3. — С. 8—10.
  • Чевела П. П. Итоги и уроки советско-финляндской войны // Военная мысль : Военно-теоретический журнал. Печатный орган Министерства обороны Российской Федерации. — М.: Редакционно-издательский центр МО РФ, 1990. — № 4. — С. 48-55. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0236-2058&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0236-2058].
  • Шилов П. Тогда не было моды награждать: Рассказ разведчика 17-го отдельного лыжного батальона // Родина. — 1995. — № 12. — С. 64—71.
  • Шмыгановский В. Незнаменитая война // Союз. — 1990. — № 11. — С. 17—18.
  • Юутилайнен А. «Другой чести нам не надо…»: [О личном героизме финских солдат] // Родина. — 1995. — № 12. — С. 92—94.
  • Якобсон М. «Зимняя» война: Взгляд из Финляндии // Родина. — 1989. — № 8. — С. 21—24.
  • Козлов А. В. Судьба экипажа Карепова // Военно-исторический журнал. — 2014 — № 11. — С. 32-34.

Ссылки

  • Семенов Андрей Эдуардович. [www.winterwar.ru/index.htm Советско-финская война 1939-1940] (рус.). Проверено 11 августа 2010. [www.webcitation.org/61ABKzVcm Архивировано из первоисточника 24 августа 2011].
  • Sami H. E. Korhonen. [www.winterwar.com/mainpage.htm The Battles of the Winter War] (англ.). Проверено 11 августа 2010. [www.webcitation.org/61ABMr2oT Архивировано из первоисточника 24 августа 2011].
  • [finland.fi/Public/default.aspx?contentid=237468&nodeid=41805&culture=ru-RU Зимняя война глазами финнов] на официальном информационном портале Министерства иностранных дел Финляндии
  • [www.youtube.com/watch?v=S4BAtxNq9QI «Линия Маннергейма» (1940)], документальный фильм Ленинградской студии кинохроники.
  • Выступление И. В. Сталина на совещании начальствующего состава по обобщению опыта боевых действий против Финляндии 17 апреля 1940 года
  • Эмиль Голин (Чикаго). [www.vestnik.com/issues/1999/0608/win/golin.htm Сталин и Финляндия после Зимней войны] // «Вестник», № 12 (219), 8 июня 1999
  • [www.vbrg.ru/articles/istorija_vyborga/sovetsko-finskaja_vojjna_1939_god/ Статьи о советско-финской войне] / сайт «www.vbrg.ru»
  • [perevodika.ru/articles/8105.html Зимняя война. Часть первая. Первая геополитическая…]
  • [perevodika.ru/articles/11218.html Как воевала Финляндия]
  • Артём Кречетников. [www.bbc.co.uk/russian/russia/2009/11/091127_winter_war.shtml Финская война 1939 г. 1. Несостоявшийся подарок Сталину.] // сайт «Русской службы Би-би-си», 30 ноября 2009 г.
  • Артём Кречетников. [www.bbc.co.uk/russian/russia/2009/11/091127_winter_war_end.shtml Финская война 1939 г. 2. Извинений не ожидается.] // сайт «Русской службы Би-би-си», 30 ноября 2009 г.
  • Дмитрий Орешкин. [www.ej.ru/?a=note&id=10162 Финская война как опыт социологии.] // «Ежедневный журнал» от 7 июня 2010
  • Олег Таран. [www.bratishka.ru/archiv/2009/10/2009_10_8.php Мнение: добровольцы] // журнал «Братишка», октябрь 2009
  • [www.vbrg.ru/photogallery/fotografii_starogo_vyborga/vyborg_foto_s_filma_vyborg_1939-1945g_finskikh_ope/ Фотографии советско-финской войны]
  • [wiki.narc.fi/portti/index.php/«Документы_по_переселению_населения_в_Финляндию_во_время_второй_мировой_войны» «Документы по переселению населения в Финляндию во время второй мировой войны»]
  • [izput.narod.ru/fotoalbom/1939.html Красноармейское кладбище «Зимней войны» 1939—1940 гг. в Санкт-Петербурге] (фото с комментариями)
  • [photo-war.com/ru/archives/album2062.htm Фотоальбом 'Бойцы и командиры 28-го кавалерийского полка на Финляндском фронте при выполнении почетной задачи по защите северо-западных границ СССР и города Ленинграда в период с 13/l/1940 по 20/III/1940']
  • [www.shooting-ua.com/force_shooting/practice_book_100.htm Снайперы советско-финской войны]
  • [www.mannerheim-line.com/ Интернет-сайт «Линия Маннергейма»]  (англ.)
  • [winterwar.karelia.ru/site/bd/ Зимняя война. Безвозвратные потери Красной Армии в период Советско-финляндской войны (1939—1940). База данных «Безвозвратные потери РККА в период Советско-финляндской войны 1939—1940 гг.»]
  • [www.fotowar.ru/ Фотографии из финского военного архива SA-kuva]
  • Кусков С. А. Сведения о воинах, умерших от ран и болезней в эвакогоспиталях Уральского военного округа в период Советско-финской войны [archive74.ru/news/svedeniya-o-voinah-umershih-ot-ran-i-bolezney-v-evakogospitalyah-uralskogo-voennogo-okruga-v]

Видео

  •  [youtube.com/watch?v= «Зимняя война глазами России»:] [youtube.com/watch?v=6WipJrWm1Qk I], [youtube.com/watch?v=gpEGM1pWGds II], [youtube.com/watch?v=DT_7TEJMaEw III], [youtube.com/watch?v=XG-wiPgmrSo IV], [youtube.com/watch?v=kKSnJWLtXsY V], [youtube.com/watch?v=CfRyQRjAnPc VI], [youtube.com/watch?v=oVb7pt8DPAw VII], [youtube.com/watch?v=TBJk-h2DfRs VIII], [youtube.com/watch?v=eWw7_lILVHs IX], [youtube.com/watch?v=JOmRg1U-7LQ X]
  •  [youtube.com/watch?v= ]
  •  [youtube.com/watch?v=8s3hF1tyCG0 Фотографии и клипы о Советско-финляндских войнах 1939-45]
  •  [youtube.com/watch?v=PhQZ0oHPvV4 Игорь Пыхалов (историк, публицист) о советско-финской войне]


Отрывок, характеризующий Советско-финская война (1939—1940)

«Но в чем же я виноват? – спрашивал он. – В том, что ты женился не любя ее, в том, что ты обманул и себя и ее, – и ему живо представилась та минута после ужина у князя Василья, когда он сказал эти невыходившие из него слова: „Je vous aime“. [Я вас люблю.] Всё от этого! Я и тогда чувствовал, думал он, я чувствовал тогда, что это было не то, что я не имел на это права. Так и вышло». Он вспомнил медовый месяц, и покраснел при этом воспоминании. Особенно живо, оскорбительно и постыдно было для него воспоминание о том, как однажды, вскоре после своей женитьбы, он в 12 м часу дня, в шелковом халате пришел из спальни в кабинет, и в кабинете застал главного управляющего, который почтительно поклонился, поглядел на лицо Пьера, на его халат и слегка улыбнулся, как бы выражая этой улыбкой почтительное сочувствие счастию своего принципала.
«А сколько раз я гордился ею, гордился ее величавой красотой, ее светским тактом, думал он; гордился тем своим домом, в котором она принимала весь Петербург, гордился ее неприступностью и красотой. Так вот чем я гордился?! Я тогда думал, что не понимаю ее. Как часто, вдумываясь в ее характер, я говорил себе, что я виноват, что не понимаю ее, не понимаю этого всегдашнего спокойствия, удовлетворенности и отсутствия всяких пристрастий и желаний, а вся разгадка была в том страшном слове, что она развратная женщина: сказал себе это страшное слово, и всё стало ясно!
«Анатоль ездил к ней занимать у нее денег и целовал ее в голые плечи. Она не давала ему денег, но позволяла целовать себя. Отец, шутя, возбуждал ее ревность; она с спокойной улыбкой говорила, что она не так глупа, чтобы быть ревнивой: пусть делает, что хочет, говорила она про меня. Я спросил у нее однажды, не чувствует ли она признаков беременности. Она засмеялась презрительно и сказала, что она не дура, чтобы желать иметь детей, и что от меня детей у нее не будет».
Потом он вспомнил грубость, ясность ее мыслей и вульгарность выражений, свойственных ей, несмотря на ее воспитание в высшем аристократическом кругу. «Я не какая нибудь дура… поди сам попробуй… allez vous promener», [убирайся,] говорила она. Часто, глядя на ее успех в глазах старых и молодых мужчин и женщин, Пьер не мог понять, отчего он не любил ее. Да я никогда не любил ее, говорил себе Пьер; я знал, что она развратная женщина, повторял он сам себе, но не смел признаться в этом.
И теперь Долохов, вот он сидит на снегу и насильно улыбается, и умирает, может быть, притворным каким то молодечеством отвечая на мое раскаянье!»
Пьер был один из тех людей, которые, несмотря на свою внешнюю, так называемую слабость характера, не ищут поверенного для своего горя. Он переработывал один в себе свое горе.
«Она во всем, во всем она одна виновата, – говорил он сам себе; – но что ж из этого? Зачем я себя связал с нею, зачем я ей сказал этот: „Je vous aime“, [Я вас люблю?] который был ложь и еще хуже чем ложь, говорил он сам себе. Я виноват и должен нести… Что? Позор имени, несчастие жизни? Э, всё вздор, – подумал он, – и позор имени, и честь, всё условно, всё независимо от меня.
«Людовика XVI казнили за то, что они говорили, что он был бесчестен и преступник (пришло Пьеру в голову), и они были правы с своей точки зрения, так же как правы и те, которые за него умирали мученической смертью и причисляли его к лику святых. Потом Робеспьера казнили за то, что он был деспот. Кто прав, кто виноват? Никто. А жив и живи: завтра умрешь, как мог я умереть час тому назад. И стоит ли того мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью? – Но в ту минуту, как он считал себя успокоенным такого рода рассуждениями, ему вдруг представлялась она и в те минуты, когда он сильнее всего выказывал ей свою неискреннюю любовь, и он чувствовал прилив крови к сердцу, и должен был опять вставать, двигаться, и ломать, и рвать попадающиеся ему под руки вещи. «Зачем я сказал ей: „Je vous aime?“ все повторял он сам себе. И повторив 10 й раз этот вопрос, ему пришло в голову Мольерово: mais que diable allait il faire dans cette galere? [но за каким чортом понесло его на эту галеру?] и он засмеялся сам над собою.
Ночью он позвал камердинера и велел укладываться, чтоб ехать в Петербург. Он не мог оставаться с ней под одной кровлей. Он не мог представить себе, как бы он стал теперь говорить с ней. Он решил, что завтра он уедет и оставит ей письмо, в котором объявит ей свое намерение навсегда разлучиться с нею.
Утром, когда камердинер, внося кофе, вошел в кабинет, Пьер лежал на отоманке и с раскрытой книгой в руке спал.
Он очнулся и долго испуганно оглядывался не в силах понять, где он находится.
– Графиня приказала спросить, дома ли ваше сиятельство? – спросил камердинер.
Но не успел еще Пьер решиться на ответ, который он сделает, как сама графиня в белом, атласном халате, шитом серебром, и в простых волосах (две огромные косы en diademe [в виде диадемы] огибали два раза ее прелестную голову) вошла в комнату спокойно и величественно; только на мраморном несколько выпуклом лбе ее была морщинка гнева. Она с своим всёвыдерживающим спокойствием не стала говорить при камердинере. Она знала о дуэли и пришла говорить о ней. Она дождалась, пока камердинер уставил кофей и вышел. Пьер робко чрез очки посмотрел на нее, и, как заяц, окруженный собаками, прижимая уши, продолжает лежать в виду своих врагов, так и он попробовал продолжать читать: но чувствовал, что это бессмысленно и невозможно и опять робко взглянул на нее. Она не села, и с презрительной улыбкой смотрела на него, ожидая пока выйдет камердинер.
– Это еще что? Что вы наделали, я вас спрашиваю, – сказала она строго.
– Я? что я? – сказал Пьер.
– Вот храбрец отыскался! Ну, отвечайте, что это за дуэль? Что вы хотели этим доказать! Что? Я вас спрашиваю. – Пьер тяжело повернулся на диване, открыл рот, но не мог ответить.
– Коли вы не отвечаете, то я вам скажу… – продолжала Элен. – Вы верите всему, что вам скажут, вам сказали… – Элен засмеялась, – что Долохов мой любовник, – сказала она по французски, с своей грубой точностью речи, выговаривая слово «любовник», как и всякое другое слово, – и вы поверили! Но что же вы этим доказали? Что вы доказали этой дуэлью! То, что вы дурак, que vous etes un sot, [что вы дурак,] так это все знали! К чему это поведет? К тому, чтобы я сделалась посмешищем всей Москвы; к тому, чтобы всякий сказал, что вы в пьяном виде, не помня себя, вызвали на дуэль человека, которого вы без основания ревнуете, – Элен всё более и более возвышала голос и одушевлялась, – который лучше вас во всех отношениях…
– Гм… гм… – мычал Пьер, морщась, не глядя на нее и не шевелясь ни одним членом.
– И почему вы могли поверить, что он мой любовник?… Почему? Потому что я люблю его общество? Ежели бы вы были умнее и приятнее, то я бы предпочитала ваше.
– Не говорите со мной… умоляю, – хрипло прошептал Пьер.
– Отчего мне не говорить! Я могу говорить и смело скажу, что редкая та жена, которая с таким мужем, как вы, не взяла бы себе любовников (des аmants), а я этого не сделала, – сказала она. Пьер хотел что то сказать, взглянул на нее странными глазами, которых выражения она не поняла, и опять лег. Он физически страдал в эту минуту: грудь его стесняло, и он не мог дышать. Он знал, что ему надо что то сделать, чтобы прекратить это страдание, но то, что он хотел сделать, было слишком страшно.
– Нам лучше расстаться, – проговорил он прерывисто.
– Расстаться, извольте, только ежели вы дадите мне состояние, – сказала Элен… Расстаться, вот чем испугали!
Пьер вскочил с дивана и шатаясь бросился к ней.
– Я тебя убью! – закричал он, и схватив со стола мраморную доску, с неизвестной еще ему силой, сделал шаг к ней и замахнулся на нее.
Лицо Элен сделалось страшно: она взвизгнула и отскочила от него. Порода отца сказалась в нем. Пьер почувствовал увлечение и прелесть бешенства. Он бросил доску, разбил ее и, с раскрытыми руками подступая к Элен, закричал: «Вон!!» таким страшным голосом, что во всем доме с ужасом услыхали этот крик. Бог знает, что бы сделал Пьер в эту минуту, ежели бы
Элен не выбежала из комнаты.

Через неделю Пьер выдал жене доверенность на управление всеми великорусскими имениями, что составляло большую половину его состояния, и один уехал в Петербург.


Прошло два месяца после получения известий в Лысых Горах об Аустерлицком сражении и о погибели князя Андрея, и несмотря на все письма через посольство и на все розыски, тело его не было найдено, и его не было в числе пленных. Хуже всего для его родных было то, что оставалась всё таки надежда на то, что он был поднят жителями на поле сражения, и может быть лежал выздоравливающий или умирающий где нибудь один, среди чужих, и не в силах дать о себе вести. В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были разбиты. Через неделю после газеты, принесшей известие об Аустерлицкой битве, пришло письмо Кутузова, который извещал князя об участи, постигшей его сына.
«Ваш сын, в моих глазах, писал Кутузов, с знаменем в руках, впереди полка, пал героем, достойным своего отца и своего отечества. К общему сожалению моему и всей армии, до сих пор неизвестно – жив ли он, или нет. Себя и вас надеждой льщу, что сын ваш жив, ибо в противном случае в числе найденных на поле сражения офицеров, о коих список мне подан через парламентеров, и он бы поименован был».
Получив это известие поздно вечером, когда он был один в. своем кабинете, старый князь, как и обыкновенно, на другой день пошел на свою утреннюю прогулку; но был молчалив с приказчиком, садовником и архитектором и, хотя и был гневен на вид, ничего никому не сказал.
Когда, в обычное время, княжна Марья вошла к нему, он стоял за станком и точил, но, как обыкновенно, не оглянулся на нее.
– А! Княжна Марья! – вдруг сказал он неестественно и бросил стамеску. (Колесо еще вертелось от размаха. Княжна Марья долго помнила этот замирающий скрип колеса, который слился для нее с тем,что последовало.)
Княжна Марья подвинулась к нему, увидала его лицо, и что то вдруг опустилось в ней. Глаза ее перестали видеть ясно. Она по лицу отца, не грустному, не убитому, но злому и неестественно над собой работающему лицу, увидала, что вот, вот над ней повисло и задавит ее страшное несчастие, худшее в жизни, несчастие, еще не испытанное ею, несчастие непоправимое, непостижимое, смерть того, кого любишь.
– Mon pere! Andre? [Отец! Андрей?] – Сказала неграциозная, неловкая княжна с такой невыразимой прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда, и всхлипнув отвернулся.
– Получил известие. В числе пленных нет, в числе убитых нет. Кутузов пишет, – крикнул он пронзительно, как будто желая прогнать княжну этим криком, – убит!
Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось, и что то просияло в ее лучистых, прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней. Она забыла весь страх к отцу, подошла к нему, взяла его за руку, потянула к себе и обняла за сухую, жилистую шею.
– Mon pere, – сказала она. – Не отвертывайтесь от меня, будемте плакать вместе.
– Мерзавцы, подлецы! – закричал старик, отстраняя от нее лицо. – Губить армию, губить людей! За что? Поди, поди, скажи Лизе. – Княжна бессильно опустилась в кресло подле отца и заплакала. Она видела теперь брата в ту минуту, как он прощался с ней и с Лизой, с своим нежным и вместе высокомерным видом. Она видела его в ту минуту, как он нежно и насмешливо надевал образок на себя. «Верил ли он? Раскаялся ли он в своем неверии? Там ли он теперь? Там ли, в обители вечного спокойствия и блаженства?» думала она.
– Mon pere, [Отец,] скажите мне, как это было? – спросила она сквозь слезы.
– Иди, иди, убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу. Идите, княжна Марья. Иди и скажи Лизе. Я приду.
Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой, и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжну Марью, а смотрели вглубь – в себя – во что то счастливое и таинственное, совершающееся в ней.
– Marie, – сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, – дай сюда твою руку. – Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот.
Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски счастливо осталась поднятой.
Княжна Марья стала на колени перед ней, и спрятала лицо в складках платья невестки.
– Вот, вот – слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, – сказала Лиза, блестящими, счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала.
– Что с тобой, Маша?
– Ничего… так мне грустно стало… грустно об Андрее, – сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причину не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.
– Получили от Андрея что нибудь? – сказала она.
– Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon реrе беспокоится, и мне страшно.
– Так ничего?
– Ничего, – сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.


– Ma bonne amie, [Мой добрый друг,] – сказала маленькая княгиня утром 19 го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, – была такая, что она еще более напоминала об общей печали.
– Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока – повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. [Дружочек, боюсь, чтоб от нынешнего фриштика (как называет его повар Фока) мне не было дурно.]
– А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, – испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми, мягкими шагами подбегая к невестке.
– Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? – сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)
– И в самом деле, – подхватила княжна Марья, – может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! [Не бойся, мой ангел.] Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.
– Ах, нет, нет! – И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.
– Non, c'est l'estomac… dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites…, [Нет это желудок… скажи, Маша, что это желудок…] – и княгиня заплакала детски страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
– Mon Dieu! Mon Dieu! [Боже мой! Боже мой!] Oh! – слышала она сзади себя.
Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно спокойным лицом, уже шла акушерка.
– Марья Богдановна! Кажется началось, – сказала княжна Марья, испуганно раскрытыми глазами глядя на бабушку.
– Ну и слава Богу, княжна, – не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. – Вам девицам про это знать не следует.
– Но как же из Москвы доктор еще не приехал? – сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)
– Ничего, княжна, не беспокойтесь, – сказала Марья Богдановна, – и без доктора всё хорошо будет.
Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что то тяжелое. Она выглянула – официанты несли для чего то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что то торжественное и тихое.
Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя,не входившая к ней в комнату.
– С тобой, Машенька, пришла посидеть, – сказала няня, – да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, – сказала она вздохнув.
– Ах как я рада, няня.
– Бог милостив, голубка. – Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая то общая забота, смягченность сердца и сознание чего то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту.
В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: что? – Только скажи: князь приказал спросить что? и приди скажи, что она скажет.
– Доложи князю, что роды начались, – сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.
– Хорошо, – сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.
Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.
Няня Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской бабой молдаванкой, вместо бабушки.
– Бог помилует, никогда дохтура не нужны, – говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.
– Княжна, матушка, едут по прешпекту кто то! – сказала она, держа раму и не затворяя ее. – С фонарями, должно, дохтур…
– Ах Боже мой! Слава Богу! – сказала княжна Марья, – надо пойти встретить его: он не знает по русски.
Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что то.
– Слава Богу! – сказал голос. – А батюшка?
– Почивать легли, – отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Потом еще что то сказал голос, что то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! – подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
– Вы не получили моего письма? – спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. – Какая судьба! – проговорил он, – Маша милая – и, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.


Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски, испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.
– Душенька моя, – сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. – Бог милостив. – Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.
– Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже! – сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.
– Allez, mon ami, [Иди, мой друг,] – сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно животные стоны слышались из за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто то.
– Нельзя, нельзя! – проговорил оттуда испуганный голос. – Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик – не ее крик, она не могла так кричать, – раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.
«Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. Ребенок? Какой?… Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежащую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.
Крестный отец дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.


Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.
– Да, граф, он слишком благороден и чист душою, – говаривала она, – для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным там что то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж теперь – эта дуэль! Есть ли чувство, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!
Сам Долохов часто во время своего выздоровления говорил Ростову такие слова, которых никак нельзя было ожидать от него. – Меня считают злым человеком, я знаю, – говаривал он, – и пускай. Я никого знать не хочу кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только на столько, на сколько они полезны или вредны. И все почти вредны, в особенности женщины. Да, душа моя, – продолжал он, – мужчин я встречал любящих, благородных, возвышенных; но женщин, кроме продажных тварей – графинь или кухарок, всё равно – я не встречал еще. Я не встречал еще той небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за нее. А эти!… – Он сделал презрительный жест. – И веришь ли мне, ежели я еще дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь еще встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня. Но ты не понимаешь этого.
– Нет, я очень понимаю, – отвечал Ростов, находившийся под влиянием своего нового друга.

Осенью семейство Ростовых вернулось в Москву. В начале зимы вернулся и Денисов и остановился у Ростовых. Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства. Николай привлек с собой в дом родителей много молодых людей. Вера была двадцати летняя, красивая девица; Соня шестнадцати летняя девушка во всей прелести только что распустившегося цветка; Наташа полу барышня, полу девочка, то детски смешная, то девически обворожительная.
В доме Ростовых завелась в это время какая то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где очень милые и очень молодые девушки. Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на всё готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых.
В числе молодых людей, введенных Ростовым, был одним из первых – Долохов, который понравился всем в доме, исключая Наташи. За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен.
– Нечего мне понимать, – с упорным своевольством кричала Наташа, – он злой и без чувств. Вот ведь я же люблю твоего Денисова, он и кутила, и всё, а я всё таки его люблю, стало быть я понимаю. Не умею, как тебе сказать; у него всё назначено, а я этого не люблю. Денисова…
– Ну Денисов другое дело, – отвечал Николай, давая чувствовать, что в сравнении с Долоховым даже и Денисов был ничто, – надо понимать, какая душа у этого Долохова, надо видеть его с матерью, это такое сердце!
– Уж этого я не знаю, но с ним мне неловко. И ты знаешь ли, что он влюбился в Соню?
– Какие глупости…
– Я уверена, вот увидишь. – Предсказание Наташи сбывалось. Долохов, не любивший дамского общества, стал часто бывать в доме, и вопрос о том, для кого он ездит, скоро (хотя и никто не говорил про это) был решен так, что он ездит для Сони. И Соня, хотя никогда не посмела бы сказать этого, знала это и всякий раз, как кумач, краснела при появлении Долохова.
Долохов часто обедал у Ростовых, никогда не пропускал спектакля, где они были, и бывал на балах adolescentes [подростков] у Иогеля, где всегда бывали Ростовы. Он оказывал преимущественное внимание Соне и смотрел на нее такими глазами, что не только она без краски не могла выдержать этого взгляда, но и старая графиня и Наташа краснели, заметив этот взгляд.
Видно было, что этот сильный, странный мужчина находился под неотразимым влиянием, производимым на него этой черненькой, грациозной, любящей другого девочкой.
Ростов замечал что то новое между Долоховым и Соней; но он не определял себе, какие это были новые отношения. «Они там все влюблены в кого то», думал он про Соню и Наташу. Но ему было не так, как прежде, ловко с Соней и Долоховым, и он реже стал бывать дома.
С осени 1806 года опять всё заговорило о войне с Наполеоном еще с большим жаром, чем в прошлом году. Назначен был не только набор рекрут, но и еще 9 ти ратников с тысячи. Повсюду проклинали анафемой Бонапартия, и в Москве только и толков было, что о предстоящей войне. Для семейства Ростовых весь интерес этих приготовлений к войне заключался только в том, что Николушка ни за что не соглашался оставаться в Москве и выжидал только конца отпуска Денисова с тем, чтобы с ним вместе ехать в полк после праздников. Предстоящий отъезд не только не мешал ему веселиться, но еще поощрял его к этому. Большую часть времени он проводил вне дома, на обедах, вечерах и балах.

ХI
На третий день Рождества, Николай обедал дома, что в последнее время редко случалось с ним. Это был официально прощальный обед, так как он с Денисовым уезжал в полк после Крещенья. Обедало человек двадцать, в том числе Долохов и Денисов.
Никогда в доме Ростовых любовный воздух, атмосфера влюбленности не давали себя чувствовать с такой силой, как в эти дни праздников. «Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете – остальное всё вздор. И этим одним мы здесь только и заняты», – говорила эта атмосфера. Николай, как и всегда, замучив две пары лошадей и то не успев побывать во всех местах, где ему надо было быть и куда его звали, приехал домой перед самым обедом. Как только он вошел, он заметил и почувствовал напряженность любовной атмосферы в доме, но кроме того он заметил странное замешательство, царствующее между некоторыми из членов общества. Особенно взволнованы были Соня, Долохов, старая графиня и немного Наташа. Николай понял, что что то должно было случиться до обеда между Соней и Долоховым и с свойственною ему чуткостью сердца был очень нежен и осторожен, во время обеда, в обращении с ними обоими. В этот же вечер третьего дня праздников должен был быть один из тех балов у Иогеля (танцовального учителя), которые он давал по праздникам для всех своих учеников и учениц.
– Николенька, ты поедешь к Иогелю? Пожалуйста, поезжай, – сказала ему Наташа, – он тебя особенно просил, и Василий Дмитрич (это был Денисов) едет.
– Куда я не поеду по приказанию г'афини! – сказал Денисов, шутливо поставивший себя в доме Ростовых на ногу рыцаря Наташи, – pas de chale [танец с шалью] готов танцовать.
– Коли успею! Я обещал Архаровым, у них вечер, – сказал Николай.
– А ты?… – обратился он к Долохову. И только что спросил это, заметил, что этого не надо было спрашивать.
– Да, может быть… – холодно и сердито отвечал Долохов, взглянув на Соню и, нахмурившись, точно таким взглядом, каким он на клубном обеде смотрел на Пьера, опять взглянул на Николая.
«Что нибудь есть», подумал Николай и еще более утвердился в этом предположении тем, что Долохов тотчас же после обеда уехал. Он вызвал Наташу и спросил, что такое?
– А я тебя искала, – сказала Наташа, выбежав к нему. – Я говорила, ты всё не хотел верить, – торжествующе сказала она, – он сделал предложение Соне.
Как ни мало занимался Николай Соней за это время, но что то как бы оторвалось в нем, когда он услыхал это. Долохов был приличная и в некоторых отношениях блестящая партия для бесприданной сироты Сони. С точки зрения старой графини и света нельзя было отказать ему. И потому первое чувство Николая, когда он услыхал это, было озлобление против Сони. Он приготавливался к тому, чтобы сказать: «И прекрасно, разумеется, надо забыть детские обещания и принять предложение»; но не успел он еще сказать этого…
– Можешь себе представить! она отказала, совсем отказала! – заговорила Наташа. – Она сказала, что любит другого, – прибавила она, помолчав немного.
«Да иначе и не могла поступить моя Соня!» подумал Николай.
– Сколько ее ни просила мама, она отказала, и я знаю, она не переменит, если что сказала…
– А мама просила ее! – с упреком сказал Николай.
– Да, – сказала Наташа. – Знаешь, Николенька, не сердись; но я знаю, что ты на ней не женишься. Я знаю, Бог знает отчего, я знаю верно, ты не женишься.
– Ну, этого ты никак не знаешь, – сказал Николай; – но мне надо поговорить с ней. Что за прелесть, эта Соня! – прибавил он улыбаясь.
– Это такая прелесть! Я тебе пришлю ее. – И Наташа, поцеловав брата, убежала.
Через минуту вошла Соня, испуганная, растерянная и виноватая. Николай подошел к ней и поцеловал ее руку. Это был первый раз, что они в этот приезд говорили с глазу на глаз и о своей любви.
– Sophie, – сказал он сначала робко, и потом всё смелее и смелее, – ежели вы хотите отказаться не только от блестящей, от выгодной партии; но он прекрасный, благородный человек… он мой друг…
Соня перебила его.
– Я уж отказалась, – сказала она поспешно.
– Ежели вы отказываетесь для меня, то я боюсь, что на мне…
Соня опять перебила его. Она умоляющим, испуганным взглядом посмотрела на него.
– Nicolas, не говорите мне этого, – сказала она.
– Нет, я должен. Может быть это suffisance [самонадеянность] с моей стороны, но всё лучше сказать. Ежели вы откажетесь для меня, то я должен вам сказать всю правду. Я вас люблю, я думаю, больше всех…
– Мне и довольно, – вспыхнув, сказала Соня.
– Нет, но я тысячу раз влюблялся и буду влюбляться, хотя такого чувства дружбы, доверия, любви, я ни к кому не имею, как к вам. Потом я молод. Мaman не хочет этого. Ну, просто, я ничего не обещаю. И я прошу вас подумать о предложении Долохова, – сказал он, с трудом выговаривая фамилию своего друга.
– Не говорите мне этого. Я ничего не хочу. Я люблю вас, как брата, и всегда буду любить, и больше мне ничего не надо.
– Вы ангел, я вас не стою, но я только боюсь обмануть вас. – Николай еще раз поцеловал ее руку.


У Иогеля были самые веселые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих adolescentes, [девушек,] выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами adolescentes и adolescents, [девушки и юноши,] танцовавшие до упаду; эти взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье. В этот же год на этих балах сделалось два брака. Две хорошенькие княжны Горчаковы нашли женихов и вышли замуж, и тем еще более пустили в славу эти балы. Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся, добродушный Иогель, который принимал билетики за уроки от всех своих гостей; было то, что на эти балы еще езжали только те, кто хотел танцовать и веселиться, как хотят этого 13 ти и 14 ти летние девочки, в первый раз надевающие длинные платья. Все, за редкими исключениями, были или казались хорошенькими: так восторженно они все улыбались и так разгорались их глазки. Иногда танцовывали даже pas de chale лучшие ученицы, из которых лучшая была Наташа, отличавшаяся своею грациозностью; но на этом, последнем бале танцовали только экосезы, англезы и только что входящую в моду мазурку. Зала была взята Иогелем в дом Безухова, и бал очень удался, как говорили все. Много было хорошеньких девочек, и Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы. В этот вечер Соня, гордая предложением Долохова, своим отказом и объяснением с Николаем, кружилась еще дома, не давая девушке дочесать свои косы, и теперь насквозь светилась порывистой радостью.
Наташа, не менее гордая тем, что она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была еще счастливее. Обе были в белых, кисейных платьях с розовыми лентами.
Наташа сделалась влюблена с самой той минуты, как она вошла на бал. Она не была влюблена ни в кого в особенности, но влюблена была во всех. В того, на кого она смотрела в ту минуту, как она смотрела, в того она и была влюблена.
– Ах, как хорошо! – всё говорила она, подбегая к Соне.
Николай с Денисовым ходили по залам, ласково и покровительственно оглядывая танцующих.
– Как она мила, к'асавица будет, – сказал Денисов.
– Кто?
– Г'афиня Наташа, – отвечал Денисов.
– И как она танцует, какая г'ация! – помолчав немного, опять сказал он.
– Да про кого ты говоришь?
– Про сест'у п'о твою, – сердито крикнул Денисов.
Ростов усмехнулся.
– Mon cher comte; vous etes l'un de mes meilleurs ecoliers, il faut que vous dansiez, – сказал маленький Иогель, подходя к Николаю. – Voyez combien de jolies demoiselles. [Любезный граф, вы один из лучших моих учеников. Вам надо танцовать. Посмотрите, сколько хорошеньких девушек!] – Он с тою же просьбой обратился и к Денисову, тоже своему бывшему ученику.
– Non, mon cher, je fe'ai tapisse'ie, [Нет, мой милый, я посижу у стенки,] – сказал Денисов. – Разве вы не помните, как дурно я пользовался вашими уроками?
– О нет! – поспешно утешая его, сказал Иогель. – Вы только невнимательны были, а вы имели способности, да, вы имели способности.
Заиграли вновь вводившуюся мазурку; Николай не мог отказать Иогелю и пригласил Соню. Денисов подсел к старушкам и облокотившись на саблю, притопывая такт, что то весело рассказывал и смешил старых дам, поглядывая на танцующую молодежь. Иогель в первой паре танцовал с Наташей, своей гордостью и лучшей ученицей. Мягко, нежно перебирая своими ножками в башмачках, Иогель первым полетел по зале с робевшей, но старательно выделывающей па Наташей. Денисов не спускал с нее глаз и пристукивал саблей такт, с таким видом, который ясно говорил, что он сам не танцует только от того, что не хочет, а не от того, что не может. В середине фигуры он подозвал к себе проходившего мимо Ростова.
– Это совсем не то, – сказал он. – Разве это польская мазу'ка? А отлично танцует. – Зная, что Денисов и в Польше даже славился своим мастерством плясать польскую мазурку, Николай подбежал к Наташе:
– Поди, выбери Денисова. Вот танцует! Чудо! – сказал он.
Когда пришел опять черед Наташе, она встала и быстро перебирая своими с бантиками башмачками, робея, одна пробежала через залу к углу, где сидел Денисов. Она видела, что все смотрят на нее и ждут. Николай видел, что Денисов и Наташа улыбаясь спорили, и что Денисов отказывался, но радостно улыбался. Он подбежал.
– Пожалуйста, Василий Дмитрич, – говорила Наташа, – пойдемте, пожалуйста.
– Да, что, увольте, г'афиня, – говорил Денисов.
– Ну, полно, Вася, – сказал Николай.
– Точно кота Ваську угова'ивают, – шутя сказал Денисов.
– Целый вечер вам буду петь, – сказала Наташа.
– Волшебница всё со мной сделает! – сказал Денисов и отстегнул саблю. Он вышел из за стульев, крепко взял за руку свою даму, приподнял голову и отставил ногу, ожидая такта. Только на коне и в мазурке не видно было маленького роста Денисова, и он представлялся тем самым молодцом, каким он сам себя чувствовал. Выждав такт, он с боку, победоносно и шутливо, взглянул на свою даму, неожиданно пристукнул одной ногой и, как мячик, упруго отскочил от пола и полетел вдоль по кругу, увлекая за собой свою даму. Он не слышно летел половину залы на одной ноге, и, казалось, не видел стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левой ногой подщелкивая правую, опять летел по кругу. Наташа угадывала то, что он намерен был сделать, и, сама не зная как, следила за ним – отдаваясь ему. То он кружил ее, то на правой, то на левой руке, то падая на колена, обводил ее вокруг себя, и опять вскакивал и пускался вперед с такой стремительностью, как будто он намерен был, не переводя духа, перебежать через все комнаты; то вдруг опять останавливался и делал опять новое и неожиданное колено. Когда он, бойко закружив даму перед ее местом, щелкнул шпорой, кланяясь перед ней, Наташа даже не присела ему. Она с недоуменьем уставила на него глаза, улыбаясь, как будто не узнавая его. – Что ж это такое? – проговорила она.
Несмотря на то, что Иогель не признавал эту мазурку настоящей, все были восхищены мастерством Денисова, беспрестанно стали выбирать его, и старики, улыбаясь, стали разговаривать про Польшу и про доброе старое время. Денисов, раскрасневшись от мазурки и отираясь платком, подсел к Наташе и весь бал не отходил от нее.


Два дня после этого, Ростов не видал Долохова у своих и не заставал его дома; на третий день он получил от него записку. «Так как я в доме у вас бывать более не намерен по известным тебе причинам и еду в армию, то нынче вечером я даю моим приятелям прощальную пирушку – приезжай в английскую гостинницу». Ростов в 10 м часу, из театра, где он был вместе с своими и Денисовым, приехал в назначенный день в английскую гостинницу. Его тотчас же провели в лучшее помещение гостинницы, занятое на эту ночь Долоховым. Человек двадцать толпилось около стола, перед которым между двумя свечами сидел Долохов. На столе лежало золото и ассигнации, и Долохов метал банк. После предложения и отказа Сони, Николай еще не видался с ним и испытывал замешательство при мысли о том, как они свидятся.
Светлый холодный взгляд Долохова встретил Ростова еще у двери, как будто он давно ждал его.
– Давно не видались, – сказал он, – спасибо, что приехал. Вот только домечу, и явится Илюшка с хором.
– Я к тебе заезжал, – сказал Ростов, краснея.
Долохов не отвечал ему. – Можешь поставить, – сказал он.
Ростов вспомнил в эту минуту странный разговор, который он имел раз с Долоховым. – «Играть на счастие могут только дураки», сказал тогда Долохов.
– Или ты боишься со мной играть? – сказал теперь Долохов, как будто угадав мысль Ростова, и улыбнулся. Из за улыбки его Ростов увидал в нем то настроение духа, которое было у него во время обеда в клубе и вообще в те времена, когда, как бы соскучившись ежедневной жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким нибудь странным, большей частью жестоким, поступком выходить из нее.
Ростову стало неловко; он искал и не находил в уме своем шутки, которая ответила бы на слова Долохова. Но прежде, чем он успел это сделать, Долохов, глядя прямо в лицо Ростову, медленно и с расстановкой, так, что все могли слышать, сказал ему:
– А помнишь, мы говорили с тобой про игру… дурак, кто на счастье хочет играть; играть надо наверное, а я хочу попробовать.
«Попробовать на счастие, или наверное?» подумал Ростов.
– Да и лучше не играй, – прибавил он, и треснув разорванной колодой, прибавил: – Банк, господа!
Придвинув вперед деньги, Долохов приготовился метать. Ростов сел подле него и сначала не играл. Долохов взглядывал на него.
– Что ж не играешь? – сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру.
– Со мной денег нет, – сказал Ростов.
– Поверю!
Ростов поставил 5 рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, т. е. выиграл десять карт сряду у Ростова.
– Господа, – сказал он, прометав несколько времени, – прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах.
Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить.
– Поверить можно, но боюсь спутаться; прошу класть деньги на карты, – отвечал Долохов. – Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, – прибавил он Ростову.
Игра продолжалась: лакей, не переставая, разносил шампанское.
Все карты Ростова бились, и на него было написано до 800 т рублей. Он надписал было над одной картой 800 т рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей.
– Оставь, – сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, – скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Или ты меня боишься? – повторил он.
Ростов повиновался, оставил написанные 800 и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком 800, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова, и с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшего колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В Воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну 2 000 рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая, и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много, и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось 1 200 рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш 1 600 рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: «Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты». В эту минуту домашняя жизнь его, шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, с такою силою, ясностью и прелестью представились ему, как будто всё это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он всё таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из под рубашки, положили колоду карт, и взялись за подаваемый стакан и трубку.
– Так ты не боишься со мной играть? – повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать:
– Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее.
– Ну, мечи же! – сказал Ростов.
– Ох, московские тетушки! – сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты.
– Ааах! – чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первой картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить.
– Однако ты не зарывайся, – сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова, и продолжая метать.


Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру.
Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти.
«Шестьсот рублей, туз, угол, девятка… отыграться невозможно!… И как бы весело было дома… Валет на пе… это не может быть!… И зачем же он это делает со мной?…» думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить её, и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш, то за помощью оглядывался на других играющих, то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова, и старался проникнуть, что в нем делалось.
«Ведь он знает, что значит для меня этот проигрыш. Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил… Но и он не виноват; что ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мама к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена? Я всё так же сидел на этом месте, у этого стола, и так же выбирал и выдвигал карты, и смотрел на эти ширококостые, ловкие руки. Когда же это совершилось, и что такое совершилось? Я здоров, силен и всё тот же, и всё на том же месте. Нет, это не может быть! Верно всё это ничем не кончится».
Он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко. И лицо его было страшно и жалко, особенно по бессильному желанию казаться спокойным.
Запись дошла до рокового числа сорока трех тысяч. Ростов приготовил карту, которая должна была итти углом от трех тысяч рублей, только что данных ему, когда Долохов, стукнув колодой, отложил ее и, взяв мел, начал быстро своим четким, крепким почерком, ломая мелок, подводить итог записи Ростова.
– Ужинать, ужинать пора! Вот и цыгане! – Действительно с своим цыганским акцентом уж входили с холода и говорили что то какие то черные мужчины и женщины. Николай понимал, что всё было кончено; но он равнодушным голосом сказал:
– Что же, не будешь еще? А у меня славная карточка приготовлена. – Как будто более всего его интересовало веселье самой игры.
«Всё кончено, я пропал! думал он. Теперь пуля в лоб – одно остается», и вместе с тем он сказал веселым голосом:
– Ну, еще одну карточку.
– Хорошо, – отвечал Долохов, окончив итог, – хорошо! 21 рубль идет, – сказал он, указывая на цифру 21, рознившую ровный счет 43 тысяч, и взяв колоду, приготовился метать. Ростов покорно отогнул угол и вместо приготовленных 6.000, старательно написал 21.
– Это мне всё равно, – сказал он, – мне только интересно знать, убьешь ты, или дашь мне эту десятку.
Долохов серьезно стал метать. О, как ненавидел Ростов в эту минуту эти руки, красноватые с короткими пальцами и с волосами, видневшимися из под рубашки, имевшие его в своей власти… Десятка была дана.
– За вами 43 тысячи, граф, – сказал Долохов и потягиваясь встал из за стола. – А устаешь однако так долго сидеть, – сказал он.
– Да, и я тоже устал, – сказал Ростов.
Долохов, как будто напоминая ему, что ему неприлично было шутить, перебил его: Когда прикажете получить деньги, граф?
Ростов вспыхнув, вызвал Долохова в другую комнату.
– Я не могу вдруг заплатить всё, ты возьмешь вексель, – сказал он.
– Послушай, Ростов, – сказал Долохов, ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю, – ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви, несчастлив в картах». Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю.
«О! это ужасно чувствовать себя так во власти этого человека», – думал Ростов. Ростов понимал, какой удар он нанесет отцу, матери объявлением этого проигрыша; он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого, и понимал, что Долохов знает, что может избавить его от этого стыда и горя, и теперь хочет еще играть с ним, как кошка с мышью.
– Твоя кузина… – хотел сказать Долохов; но Николай перебил его.
– Моя кузина тут ни при чем, и о ней говорить нечего! – крикнул он с бешенством.
– Так когда получить? – спросил Долохов.
– Завтра, – сказал Ростов, и вышел из комнаты.


Сказать «завтра» и выдержать тон приличия было не трудно; но приехать одному домой, увидать сестер, брата, мать, отца, признаваться и просить денег, на которые не имеешь права после данного честного слова, было ужасно.
Дома еще не спали. Молодежь дома Ростовых, воротившись из театра, поужинав, сидела у клавикорд. Как только Николай вошел в залу, его охватила та любовная, поэтическая атмосфера, которая царствовала в эту зиму в их доме и которая теперь, после предложения Долохова и бала Иогеля, казалось, еще более сгустилась, как воздух перед грозой, над Соней и Наташей. Соня и Наташа в голубых платьях, в которых они были в театре, хорошенькие и знающие это, счастливые, улыбаясь, стояли у клавикорд. Вера с Шиншиным играла в шахматы в гостиной. Старая графиня, ожидая сына и мужа, раскладывала пасьянс с старушкой дворянкой, жившей у них в доме. Денисов с блестящими глазами и взъерошенными волосами сидел, откинув ножку назад, у клавикорд, и хлопая по ним своими коротенькими пальцами, брал аккорды, и закатывая глаза, своим маленьким, хриплым, но верным голосом, пел сочиненное им стихотворение «Волшебница», к которому он пытался найти музыку.
Волшебница, скажи, какая сила
Влечет меня к покинутым струнам;
Какой огонь ты в сердце заронила,
Какой восторг разлился по перстам!
Пел он страстным голосом, блестя на испуганную и счастливую Наташу своими агатовыми, черными глазами.
– Прекрасно! отлично! – кричала Наташа. – Еще другой куплет, – говорила она, не замечая Николая.
«У них всё то же» – подумал Николай, заглядывая в гостиную, где он увидал Веру и мать с старушкой.
– А! вот и Николенька! – Наташа подбежала к нему.
– Папенька дома? – спросил он.
– Как я рада, что ты приехал! – не отвечая, сказала Наташа, – нам так весело. Василий Дмитрич остался для меня еще день, ты знаешь?
– Нет, еще не приезжал папа, – сказала Соня.
– Коко, ты приехал, поди ко мне, дружок! – сказал голос графини из гостиной. Николай подошел к матери, поцеловал ее руку и, молча подсев к ее столу, стал смотреть на ее руки, раскладывавшие карты. Из залы всё слышались смех и веселые голоса, уговаривавшие Наташу.
– Ну, хорошо, хорошо, – закричал Денисов, – теперь нечего отговариваться, за вами barcarolla, умоляю вас.
Графиня оглянулась на молчаливого сына.
– Что с тобой? – спросила мать у Николая.
– Ах, ничего, – сказал он, как будто ему уже надоел этот всё один и тот же вопрос.
– Папенька скоро приедет?
– Я думаю.
«У них всё то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?», подумал Николай и пошел опять в залу, где стояли клавикорды.
Соня сидела за клавикордами и играла прелюдию той баркароллы, которую особенно любил Денисов. Наташа собиралась петь. Денисов восторженными глазами смотрел на нее.
Николай стал ходить взад и вперед по комнате.
«И вот охота заставлять ее петь? – что она может петь? И ничего тут нет веселого», думал Николай.
Соня взяла первый аккорд прелюдии.
«Боже мой, я погибший, я бесчестный человек. Пулю в лоб, одно, что остается, а не петь, подумал он. Уйти? но куда же? всё равно, пускай поют!»
Николай мрачно, продолжая ходить по комнате, взглядывал на Денисова и девочек, избегая их взглядов.
«Николенька, что с вами?» – спросил взгляд Сони, устремленный на него. Она тотчас увидала, что что нибудь случилось с ним.
Николай отвернулся от нее. Наташа с своею чуткостью тоже мгновенно заметила состояние своего брата. Она заметила его, но ей самой так было весело в ту минуту, так далека она была от горя, грусти, упреков, что она (как это часто бывает с молодыми людьми) нарочно обманула себя. Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю, почувствовала она, и сказала себе:
«Нет, я верно ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я». Ну, Соня, – сказала она и вышла на самую середину залы, где по ее мнению лучше всего был резонанс. Приподняв голову, опустив безжизненно повисшие руки, как это делают танцовщицы, Наташа, энергическим движением переступая с каблучка на цыпочку, прошлась по середине комнаты и остановилась.
«Вот она я!» как будто говорила она, отвечая на восторженный взгляд Денисова, следившего за ней.
«И чему она радуется! – подумал Николай, глядя на сестру. И как ей не скучно и не совестно!» Наташа взяла первую ноту, горло ее расширилось, грудь выпрямилась, глаза приняли серьезное выражение. Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать.
Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по детски, уж не было в ее пеньи этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде; но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки судьи, которые ее слушали. «Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать», говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки судьи ничего не говорили, и только наслаждались этим необработанным голосом и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственная нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пенья, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его.
«Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto… [О моя жестокая любовь…] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь – всё это вздор… а вот оно настоящее… Hy, Наташа, ну, голубчик! ну матушка!… как она этот si возьмет? взяла! слава Богу!» – и он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. «Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!» подумал он.
О! как задрожала эта терция, и как тронулось что то лучшее, что было в душе Ростова. И это что то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!… Всё вздор! Можно зарезать, украсть и всё таки быть счастливым…


Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему.
– Ну что, повеселился? – сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что «да», но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына.
«Эх, неизбежно!» – подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу.
– Папа, а я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно.
– Вот как, – сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. – Я тебе говорил, что не достанет. Много ли?
– Очень много, – краснея и с глупой, небрежной улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. – Я немного проиграл, т. е. много даже, очень много, 43 тысячи.
– Что? Кому?… Шутишь! – крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди.
– Я обещал заплатить завтра, – сказал Николай.
– Ну!… – сказал старый граф, разводя руками и бессильно опустился на диван.
– Что же делать! С кем это не случалось! – сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целой жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается.
Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына и заторопился, отыскивая что то.
– Да, да, – проговорил он, – трудно, я боюсь, трудно достать…с кем не бывало! да, с кем не бывало… – И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты… Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого.
– Папенька! па…пенька! – закричал он ему вслед, рыдая; простите меня! – И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал.

В то время, как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа взволнованная прибежала к матери.
– Мама!… Мама!… он мне сделал…
– Что сделал?
– Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! – кричала она. Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки.
– Наташа, полно, глупости! – сказала она, еще надеясь, что это была шутка.
– Ну вот, глупости! – Я вам дело говорю, – сердито сказала Наташа. – Я пришла спросить, что делать, а вы мне говорите: «глупости»…
Графиня пожала плечами.
– Ежели правда, что мосьё Денисов сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё.
– Нет, он не дурак, – обиженно и серьезно сказала Наташа.
– Ну так что ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи за него замуж! – сердито смеясь, проговорила графиня. – С Богом!
– Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть не влюблена в него.
– Ну, так так и скажи ему.
– Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата?
– Нет, да что же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, – сказала графиня, улыбаясь.
– Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, – прибавила она, отвечая на ее улыбку. – А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.
– Ну всё таки надо отказать.
– Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.
– Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, – сердито и насмешливо сказала мать.
– Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.
– Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, – сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.
– Нет, ни за что, я сама, а вы слушайте у двери, – и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.
– Натали, – сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, – решайте мою судьбу. Она в ваших руках!
– Василий Дмитрич, мне вас так жалко!… Нет, но вы такой славный… но не надо… это… а так я вас всегда буду любить.
Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.
– Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, – сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, – но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.
– Г'афиня, – сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что то еще и запнулся.
Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.
– Г'афиня, я виноват перед вами, – продолжал Денисов прерывающимся голосом, – но знайте, что я так боготво'ю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам… – Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо… – Ну п'ощайте, г'афиня, – сказал он, поцеловал ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты.

На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.
После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.
Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.
Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.



После своего объяснения с женой, Пьер поехал в Петербург. В Торжке на cтанции не было лошадей, или не хотел их смотритель. Пьер должен был ждать. Он не раздеваясь лег на кожаный диван перед круглым столом, положил на этот стол свои большие ноги в теплых сапогах и задумался.
– Прикажете чемоданы внести? Постель постелить, чаю прикажете? – спрашивал камердинер.
Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и всё продолжал думать о том же – о столь важном, что он не обращал никакого .внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но всё равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки, и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали всё одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую, мучительную, бессонную ночь; только теперь в уединении путешествия, они с особенной силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить, и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, всё на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его.
Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель очевидно врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было или хорошо?», спрашивал себя Пьер. «Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным, а Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что то. Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?», спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «умрешь – всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, – думал Пьер. И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая всё кончит и которая должна притти нынче или завтра – всё равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт всё так же вертелся на одном и том же месте.
Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах m mе Suza. [мадам Сюза.] Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой то Аmelie de Mansfeld. [Амалии Мансфельд.] «И зачем она боролась против своего соблазнителя, думал он, – когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, опять говорил себе Пьер, ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».
Всё в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.
– Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, – сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета, глазами.
Пьер снял ноги со стола, встал и перелег на приготовленную для него кровать, изредка поглядывая на вошедшего, который с угрюмо усталым видом, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в заношенном крытом нанкой тулупчике и в валеных сапогах на худых костлявых ногах, проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову и взглянул на Безухого. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжающий уже закрыл глаза и сложив сморщенные старые руки, на пальце одной из которых был большой чугунный перстень с изображением Адамовой головы, неподвижно сидел, или отдыхая, или о чем то глубокомысленно и спокойно размышляя, как показалось Пьеру. Слуга проезжающего был весь покрытый морщинами, тоже желтый старичек, без усов и бороды, которые видимо не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичек слуга разбирал погребец, приготовлял чайный стол, и принес кипящий самовар. Когда всё было готово, проезжающий открыл глаза, придвинулся к столу и налив себе один стакан чаю, налил другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начинал чувствовать беспокойство и необходимость, и даже неизбежность вступления в разговор с этим проезжающим.
Слуга принес назад свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего.
– Ничего. Подай книгу, – сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.
Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.


– Имею удовольствие говорить с графом Безухим, ежели я не ошибаюсь, – сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.
– Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». – Весьма сожалею о том, государь мой.
Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.
– Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. – Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.
– Вы несчастливы, государь мой, – продолжал он. – Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.
– Ах, да, – с неестественной улыбкой сказал Пьер. – Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? – Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера.
– Но если по каким либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески нежной улыбкой.
– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.
– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?
– Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. – И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.
– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…
Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.


Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
– Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, – сказал он ему, не садясь. – Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
– Да, я желаю, – сказал Пьер.
Вилларский наклонил голову. – Еще один вопрос, граф, сказал он, на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?
Пьер задумался. – Да… да, я верю в Бога, – сказал он.
– В таком случае… – начал Вилларский, но Пьер перебил его. – Да, я верю в Бога, – сказал он еще раз.
– В таком случае мы можем ехать, – сказал Вилларский. – Карета моя к вашим услугам.
Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.
Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что то тихо сказал ему по французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенной и улыбающейся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.
Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.
– Что бы ни случилось с вами, – сказал он, – вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжете себе глаза, – прибавил Вилларский; – желаю вам мужества и успеха. И, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.
Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно – темно: только в одном месте горела лампада, в чем то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «Вначале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие – ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. – «Бог, смерть, любовь, братство людей», – говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего то. Дверь отворилась, и кто то вошел.
При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.
Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что то вроде ожерелья, и из за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.
– Для чего вы пришли сюда? – спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. – Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?
В ту минуту как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.
– Да, я… я… хочу обновления, – с трудом выговорил Пьер.
– Хорошо, – сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: – Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?… – сказал ритор спокойно и быстро.
– Я… надеюсь… руководства… помощи… в обновлении, – сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по русски об отвлеченных предметах.
– Какое понятие вы имеете о франк масонстве?
– Я подразумеваю, что франк масонство есть fraterienité [братство]; и равенство людей с добродетельными целями, – сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. Я подразумеваю…
– Хорошо, – сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. – Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?
– Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, – сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. – Я был атеистом, – отвечал Пьер.
– Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? – сказал ритор после минутного молчания.
– Да, да, – подтвердил Пьер.
Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:
– Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, – сказал он, – и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства… от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, – сказал он и вышел из комнаты.
– Противоборствовать злу, царствующему в мире… – повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя – исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.
Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность , соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти.
– В седьмых старайтесь, – сказал ритор, – частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом… который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.
«Да, это должно быть так», – думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество , и щедрость , и добронравие , и любовь к человечеству , и в особенности повиновение , которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.
В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, что от него потребуется.
– Я готов на всё, – сказал Пьер.
– Еще должен вам сообщить, – сказал ритор, – что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, – сказал ритор, – есть наименование какой нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.
Пьер знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытанья.
– Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, – говорил ритор, ближе подходя к Пьеру. – В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи.
– Но я с собою ничего не имею, – сказал Пьер, полагавший, что от него требуют выдачи всего, что он имеет.
– То, что на вас есть: часы, деньги, кольца…
Пьер поспешно достал кошелек, часы, и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал:
– В знак повиновенья прошу вас раздеться. – Пьер снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди, и, нагнувшись, поднял его штанину на левой ноге выше колена. Пьер поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтобы избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно – и подал ему туфлю на левую ногу. С детской улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собою, которая против его воли выступала на лицо, Пьер стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом ритором, ожидая его новых приказаний.
– И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, – сказал он.
– Мое пристрастие! У меня их было так много, – сказал Пьер.
– То пристрастие, которое более всех других заставляло вас колебаться на пути добродетели, – сказал масон.
Пьер помолчал, отыскивая.
«Вино? Объедение? Праздность? Леность? Горячность? Злоба? Женщины?» Перебирал он свои пороки, мысленно взвешивая их и не зная которому отдать преимущество.
– Женщины, – сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.
– Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне, а внутри нас…
Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостью и умилением переполнявший его душу.


Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал: «Да, да, согласен», – и с сияющею детскою улыбкой, с открытой, жирной грудью, неровно и робко шагая одной разутой и одной обутой ногой, пошел вперед с приставленной Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтобы он был проведен по какому то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились в него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку. – Теперь ты видел малый свет, – сказал ему чей то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi. [так проходит мирская слава.]
Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было 7 больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.
– Он прежде должен получить лопату, – сказал шопотом один из братьев.
– А! полноте пожалуйста, – сказал другой.
Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. «Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтобы он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал: «Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу». И помолчав несколько времени, прибавил: – «Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых». В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.
Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка. отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.
«В наших храмах мы не знаем других степеней, – читал „великий мастер, – кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое нибудь различие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упадающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит никогда зависть чистого сего наслаждения. Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества“.
Кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его. Пьер, с слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.
Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.
Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.
Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.


На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своей стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.
– Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лёлей, mon сher? [дорогой мoй?] Ты в заблуждении, – сказал князь Василий, входя в комнату. – Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами. – Пьер хотел отвечать, но он перебил его. – И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, – сказал он, – ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своей честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, – прибавил он, понизив голос. – Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, – он потянул его вниз за руку, – здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.
Князь Василий внушительно взглянул на Пьера. – Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.
Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле – сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, что он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.
– Ну, мой милый, – шутливо сказал князь Василий, – скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. – Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:
– Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуйста, идите! – Он вскочил и отворил ему дверь.
– Идите же, – повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.
– Что с тобой? Ты болен?
– Идите! – еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.
Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.


Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она – хотя и не понимая его значения – по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:
– Un cerveau fele – je le disais toujours. [Полусумасшедший – я всегда это говорил.]
– Я вперед сказала, – говорила Анна Павловна о Пьере, – я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только приехал из за границы, и помните, у меня как то вечером представлял из себя какого то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, что случится.
Анна Павловна по прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устроивать, вечера, на которых собиралась, во первых, la creme de la veritable bonne societe, la fine fleur de l'essence intellectuelle de la societe de Petersbourg, [сливки настоящего хорошего общества, цвет интеллектуальной эссенции петербургского общества,] как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое нибудь новое, интересное лицо, и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества.
В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию, и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La creme de la veritable bonne societe [Сливки настоящего хорошего общества] состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем, Элен, из MorteMariet'a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d'un homme de beaucoup de merite, [весьма достойный человек,] одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ.
Лицо, которым как новинкой угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и находившийся адъютантом у очень важного лица.
Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше на счет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей, и можем сказать только прусскому королю и другим: тем хуже для вас. Tu l'as voulu, George Dandin, [Ты этого хотел, Жорж Дандэн,] вот всё, что мы можем сказать. Вот что указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти всё общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею.
Борис в щегольском, адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку.
Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шопотом определила ему.
– Le Prince Hyppolite Kouraguine – charmant jeune homme. M r Kroug charge d'affaires de Kopenhague – un esprit profond, и просто: М r Shittoff un homme de beaucoup de merite [Князь Ипполит Курагин, милый молодой человек. Г. Круг, Копенгагенский поверенный в делах, глубокий ум. Г. Шитов, весьма достойный человек] про того, который носил это наименование.
Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия на службе, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, – и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его, весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее – совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его, и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе – было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место возле красивой Элен, и вслушивался в общий разговор.
– Vienne trouve les bases du traite propose tellement hors d'atteinte, qu'on ne saurait y parvenir meme par une continuite de succes les plus brillants, et elle met en doute les moyens qui pourraient nous les procurer. C'est la phrase authentique du cabinet de Vienne, – говорил датский charge d'affaires. [Вена находит основания предлагаемого договора до того невозможными, что достигнуть их нельзя даже рядом самых блестящих успехов: и она сомневается в средствах, которые могут их нам доставить. Это подлинная фраза венского кабинета, – сказал датский поверенный в делах.]
– C'est le doute qui est flatteur! – сказал l'homme a l'esprit profond, с тонкой улыбкой. [Сомнение лестно! – сказал глубокий ум,]
– Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l'Empereur d'Autriche, – сказал МorteMariet. – L'Empereur d'Autriche n'a jamais pu penser a une chose pareille, ce n'est que le cabinet qui le dit. [Необходимо различать венский кабинет и австрийского императора. Австрийский император никогда не мог этого думать, это говорит только кабинет.]
– Eh, mon cher vicomte, – вмешалась Анна Павловна, – l'Urope (она почему то выговаривала l'Urope, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом) l'Urope ne sera jamais notre alliee sincere. [Ах, мой милый виконт, Европа никогда не будет нашей искренней союзницей.]
Вслед за этим Анна Павловна навела разговор на мужество и твердость прусского короля с тем, чтобы ввести в дело Бориса.
Борис внимательно слушал того, кто говорит, ожидая своего череда, но вместе с тем успевал несколько раз оглядываться на свою соседку, красавицу Элен, которая с улыбкой несколько раз встретилась глазами с красивым молодым адъютантом.
Весьма естественно, говоря о положении Пруссии, Анна Павловна попросила Бориса рассказать свое путешествие в Глогау и положение, в котором он нашел прусское войско. Борис, не торопясь, чистым и правильным французским языком, рассказал весьма много интересных подробностей о войсках, о дворе, во всё время своего рассказа старательно избегая заявления своего мнения насчет тех фактов, которые он передавал. На несколько времени Борис завладел общим вниманием, и Анна Павловна чувствовала, что ее угощенье новинкой было принято с удовольствием всеми гостями. Более всех внимания к рассказу Бориса выказала Элен. Она несколько раз спрашивала его о некоторых подробностях его поездки и, казалось, весьма была заинтересована положением прусской армии. Как только он кончил, она с своей обычной улыбкой обратилась к нему:
– Il faut absolument que vous veniez me voir, [Необходимо нужно, чтоб вы приехали повидаться со мною,] – сказала она ему таким тоном, как будто по некоторым соображениям, которые он не мог знать, это было совершенно необходимо.
– Mariedi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir. [Во вторник, между 8 и 9 часами. Вы мне сделаете большое удовольствие.] – Борис обещал исполнить ее желание и хотел вступить с ней в разговор, когда Анна Павловна отозвала его под предлогом тетушки, которая желала его cлышать.
– Вы ведь знаете ее мужа? – сказала Анна Павловна, закрыв глаза и грустным жестом указывая на Элен. – Ах, это такая несчастная и прелестная женщина! Не говорите при ней о нем, пожалуйста не говорите. Ей слишком тяжело!


Когда Борис и Анна Павловна вернулись к общему кружку, разговором в нем завладел князь Ипполит.
Он, выдвинувшись вперед на кресле, сказал: Le Roi de Prusse! [Прусский король!] и сказав это, засмеялся. Все обратились к нему: Le Roi de Prusse? – спросил Ипполит, опять засмеялся и опять спокойно и серьезно уселся в глубине своего кресла. Анна Павловна подождала его немного, но так как Ипполит решительно, казалось, не хотел больше говорить, она начала речь о том, как безбожный Бонапарт похитил в Потсдаме шпагу Фридриха Великого.
– C'est l'epee de Frederic le Grand, que je… [Это шпага Фридриха Великого, которую я…] – начала было она, но Ипполит перебил ее словами:
– Le Roi de Prusse… – и опять, как только к нему обратились, извинился и замолчал. Анна Павловна поморщилась. MorteMariet, приятель Ипполита, решительно обратился к нему:
– Voyons a qui en avez vous avec votre Roi de Prusse? [Ну так что ж о прусском короле?]
Ипполит засмеялся, как будто ему стыдно было своего смеха.
– Non, ce n'est rien, je voulais dire seulement… [Нет, ничего, я только хотел сказать…] (Он намерен был повторить шутку, которую он слышал в Вене, и которую он целый вечер собирался поместить.) Je voulais dire seulement, que nous avons tort de faire la guerre рour le roi de Prusse. [Я только хотел сказать, что мы напрасно воюем pour le roi de Prusse . (Непереводимая игра слов, имеющая значение: «по пустякам».)]
Борис осторожно улыбнулся так, что его улыбка могла быть отнесена к насмешке или к одобрению шутки, смотря по тому, как она будет принята. Все засмеялись.
– Il est tres mauvais, votre jeu de mot, tres spirituel, mais injuste, – грозя сморщенным пальчиком, сказала Анна Павловна. – Nous ne faisons pas la guerre pour le Roi de Prusse, mais pour les bons principes. Ah, le mechant, ce prince Hippolytel [Ваша игра слов не хороша, очень умна, но несправедлива; мы не воюем pour le roi de Prusse (т. e. по пустякам), а за добрые начала. Ах, какой он злой, этот князь Ипполит!] – сказала она.
Разговор не утихал целый вечер, обращаясь преимущественно около политических новостей. В конце вечера он особенно оживился, когда дело зашло о наградах, пожалованных государем.
– Ведь получил же в прошлом году NN табакерку с портретом, – говорил l'homme a l'esprit profond, [человек глубокого ума,] – почему же SS не может получить той же награды?
– Je vous demande pardon, une tabatiere avec le portrait de l'Empereur est une recompense, mais point une distinction, – сказал дипломат, un cadeau plutot. [Извините, табакерка с портретом Императора есть награда, а не отличие; скорее подарок.]
– Il y eu plutot des antecedents, je vous citerai Schwarzenberg. [Были примеры – Шварценберг.]
– C'est impossible, [Это невозможно,] – возразил другой.
– Пари. Le grand cordon, c'est different… [Лента – это другое дело…]
Когда все поднялись, чтоб уезжать, Элен, очень мало говорившая весь вечер, опять обратилась к Борису с просьбой и ласковым, значительным приказанием, чтобы он был у нее во вторник.
– Мне это очень нужно, – сказала она с улыбкой, оглядываясь на Анну Павловну, и Анна Павловна той грустной улыбкой, которая сопровождала ее слова при речи о своей высокой покровительнице, подтвердила желание Элен. Казалось, что в этот вечер из каких то слов, сказанных Борисом о прусском войске, Элен вдруг открыла необходимость видеть его. Она как будто обещала ему, что, когда он приедет во вторник, она объяснит ему эту необходимость.
Приехав во вторник вечером в великолепный салон Элен, Борис не получил ясного объяснения, для чего было ему необходимо приехать. Были другие гости, графиня мало говорила с ним, и только прощаясь, когда он целовал ее руку, она с странным отсутствием улыбки, неожиданно, шопотом, сказала ему: Venez demain diner… le soir. Il faut que vous veniez… Venez. [Приезжайте завтра обедать… вечером. Надо, чтоб вы приехали… Приезжайте.]
В этот свой приезд в Петербург Борис сделался близким человеком в доме графини Безуховой.


Война разгоралась, и театр ее приближался к русским границам. Всюду слышались проклятия врагу рода человеческого Бонапартию; в деревнях собирались ратники и рекруты, и с театра войны приходили разноречивые известия, как всегда ложные и потому различно перетолковываемые.
Жизнь старого князя Болконского, князя Андрея и княжны Марьи во многом изменилась с 1805 года.
В 1806 году старый князь был определен одним из восьми главнокомандующих по ополчению, назначенных тогда по всей России. Старый князь, несмотря на свою старческую слабость, особенно сделавшуюся заметной в тот период времени, когда он считал своего сына убитым, не счел себя вправе отказаться от должности, в которую был определен самим государем, и эта вновь открывшаяся ему деятельность возбудила и укрепила его. Он постоянно бывал в разъездах по трем вверенным ему губерниям; был до педантизма исполнителен в своих обязанностях, строг до жестокости с своими подчиненными, и сам доходил до малейших подробностей дела. Княжна Марья перестала уже брать у своего отца математические уроки, и только по утрам, сопутствуемая кормилицей, с маленьким князем Николаем (как звал его дед) входила в кабинет отца, когда он был дома. Грудной князь Николай жил с кормилицей и няней Савишной на половине покойной княгини, и княжна Марья большую часть дня проводила в детской, заменяя, как умела, мать маленькому племяннику. M lle Bourienne тоже, как казалось, страстно любила мальчика, и княжна Марья, часто лишая себя, уступала своей подруге наслаждение нянчить маленького ангела (как называла она племянника) и играть с ним.
У алтаря лысогорской церкви была часовня над могилой маленькой княгини, и в часовне был поставлен привезенный из Италии мраморный памятник, изображавший ангела, расправившего крылья и готовящегося подняться на небо. У ангела была немного приподнята верхняя губа, как будто он сбирался улыбнуться, и однажды князь Андрей и княжна Марья, выходя из часовни, признались друг другу, что странно, лицо этого ангела напоминало им лицо покойницы. Но что было еще страннее и чего князь Андрей не сказал сестре, было то, что в выражении, которое дал случайно художник лицу ангела, князь Андрей читал те же слова кроткой укоризны, которые он прочел тогда на лице своей мертвой жены: «Ах, зачем вы это со мной сделали?…»
Вскоре после возвращения князя Андрея, старый князь отделил сына и дал ему Богучарово, большое имение, находившееся в 40 верстах от Лысых Гор. Частью по причине тяжелых воспоминаний, связанных с Лысыми Горами, частью потому, что не всегда князь Андрей чувствовал себя в силах переносить характер отца, частью и потому, что ему нужно было уединение, князь Андрей воспользовался Богучаровым, строился там и проводил в нем большую часть времени.
Князь Андрей, после Аустерлицкой кампании, твердо pешил никогда не служить более в военной службе; и когда началась война, и все должны были служить, он, чтобы отделаться от действительной службы, принял должность под начальством отца по сбору ополчения. Старый князь с сыном как бы переменились ролями после кампании 1805 года. Старый князь, возбужденный деятельностью, ожидал всего хорошего от настоящей кампании; князь Андрей, напротив, не участвуя в войне и в тайне души сожалея о том, видел одно дурное.
26 февраля 1807 года, старый князь уехал по округу. Князь Андрей, как и большею частью во время отлучек отца, оставался в Лысых Горах. Маленький Николушка был нездоров уже 4 й день. Кучера, возившие старого князя, вернулись из города и привезли бумаги и письма князю Андрею.
Камердинер с письмами, не застав молодого князя в его кабинете, прошел на половину княжны Марьи; но и там его не было. Камердинеру сказали, что князь пошел в детскую.
– Пожалуйте, ваше сиятельство, Петруша с бумагами пришел, – сказала одна из девушек помощниц няни, обращаясь к князю Андрею, который сидел на маленьком детском стуле и дрожащими руками, хмурясь, капал из стклянки лекарство в рюмку, налитую до половины водой.
– Что такое? – сказал он сердито, и неосторожно дрогнув рукой, перелил из стклянки в рюмку лишнее количество капель. Он выплеснул лекарство из рюмки на пол и опять спросил воды. Девушка подала ему.
В комнате стояла детская кроватка, два сундука, два кресла, стол и детские столик и стульчик, тот, на котором сидел князь Андрей. Окна были завешаны, и на столе горела одна свеча, заставленная переплетенной нотной книгой, так, чтобы свет не падал на кроватку.
– Мой друг, – обращаясь к брату, сказала княжна Марья от кроватки, у которой она стояла, – лучше подождать… после…
– Ах, сделай милость, ты всё говоришь глупости, ты и так всё дожидалась – вот и дождалась, – сказал князь Андрей озлобленным шопотом, видимо желая уколоть сестру.
– Мой друг, право лучше не будить, он заснул, – умоляющим голосом сказала княжна.
Князь Андрей встал и, на цыпочках, с рюмкой подошел к кроватке.
– Или точно не будить? – сказал он нерешительно.
– Как хочешь – право… я думаю… а как хочешь, – сказала княжна Марья, видимо робея и стыдясь того, что ее мнение восторжествовало. Она указала брату на девушку, шопотом вызывавшую его.
Была вторая ночь, что они оба не спали, ухаживая за горевшим в жару мальчиком. Все сутки эти, не доверяя своему домашнему доктору и ожидая того, за которым было послано в город, они предпринимали то то, то другое средство. Измученные бессоницей и встревоженные, они сваливали друг на друга свое горе, упрекали друг друга и ссорились.
– Петруша с бумагами от папеньки, – прошептала девушка. – Князь Андрей вышел.
– Ну что там! – проговорил он сердито, и выслушав словесные приказания от отца и взяв подаваемые конверты и письмо отца, вернулся в детскую.
– Ну что? – спросил князь Андрей.
– Всё то же, подожди ради Бога. Карл Иваныч всегда говорит, что сон всего дороже, – прошептала со вздохом княжна Марья. – Князь Андрей подошел к ребенку и пощупал его. Он горел.
– Убирайтесь вы с вашим Карлом Иванычем! – Он взял рюмку с накапанными в нее каплями и опять подошел.
– Andre, не надо! – сказала княжна Марья.
Но он злобно и вместе страдальчески нахмурился на нее и с рюмкой нагнулся к ребенку. – Ну, я хочу этого, сказал он. – Ну я прошу тебя, дай ему.
Княжна Марья пожала плечами, но покорно взяла рюмку и подозвав няньку, стала давать лекарство. Ребенок закричал и захрипел. Князь Андрей, сморщившись, взяв себя за голову, вышел из комнаты и сел в соседней, на диване.
Письма всё были в его руке. Он машинально открыл их и стал читать. Старый князь, на синей бумаге, своим крупным, продолговатым почерком, употребляя кое где титлы, писал следующее:
«Весьма радостное в сей момент известие получил через курьера, если не вранье. Бенигсен под Эйлау над Буонапартием якобы полную викторию одержал. В Петербурге все ликуют, e наград послано в армию несть конца. Хотя немец, – поздравляю. Корчевский начальник, некий Хандриков, не постигну, что делает: до сих пор не доставлены добавочные люди и провиант. Сейчас скачи туда и скажи, что я с него голову сниму, чтобы через неделю всё было. О Прейсиш Эйлауском сражении получил еще письмо от Петиньки, он участвовал, – всё правда. Когда не мешают кому мешаться не следует, то и немец побил Буонапартия. Сказывают, бежит весьма расстроен. Смотри ж немедля скачи в Корчеву и исполни!»
Князь Андрей вздохнул и распечатал другой конверт. Это было на двух листочках мелко исписанное письмо от Билибина. Он сложил его не читая и опять прочел письмо отца, кончавшееся словами: «скачи в Корчеву и исполни!» «Нет, уж извините, теперь не поеду, пока ребенок не оправится», подумал он и, подошедши к двери, заглянул в детскую. Княжна Марья всё стояла у кроватки и тихо качала ребенка.
«Да, что бишь еще неприятное он пишет? вспоминал князь Андрей содержание отцовского письма. Да. Победу одержали наши над Бонапартом именно тогда, когда я не служу… Да, да, всё подшучивает надо мной… ну, да на здоровье…» и он стал читать французское письмо Билибина. Он читал не понимая половины, читал только для того, чтобы хоть на минуту перестать думать о том, о чем он слишком долго исключительно и мучительно думал.


Билибин находился теперь в качестве дипломатического чиновника при главной квартире армии и хоть и на французском языке, с французскими шуточками и оборотами речи, но с исключительно русским бесстрашием перед самоосуждением и самоосмеянием описывал всю кампанию. Билибин писал, что его дипломатическая discretion [скромность] мучила его, и что он был счастлив, имея в князе Андрее верного корреспондента, которому он мог изливать всю желчь, накопившуюся в нем при виде того, что творится в армии. Письмо это было старое, еще до Прейсиш Эйлауского сражения.
«Depuis nos grands succes d'Austerlitz vous savez, mon cher Prince, писал Билибин, que je ne quitte plus les quartiers generaux. Decidement j'ai pris le gout de la guerre, et bien m'en a pris. Ce que j'ai vu ces trois mois, est incroyable.
«Je commence ab ovo. L'ennemi du genre humain , comme vous savez, s'attaque aux Prussiens. Les Prussiens sont nos fideles allies, qui ne nous ont trompes que trois fois depuis trois ans. Nous prenons fait et cause pour eux. Mais il se trouve que l'ennemi du genre humain ne fait nulle attention a nos beaux discours, et avec sa maniere impolie et sauvage se jette sur les Prussiens sans leur donner le temps de finir la parade commencee, en deux tours de main les rosse a plate couture et va s'installer au palais de Potsdam.
«J'ai le plus vif desir, ecrit le Roi de Prusse a Bonaparte, que V. M. soit accueillie еt traitee dans mon palais d'une maniere, qui lui soit agreable et c'est avec еmpres sement, que j'ai pris a cet effet toutes les mesures que les circonstances me permettaient. Puisse je avoir reussi! Les generaux Prussiens se piquent de politesse envers les Francais et mettent bas les armes aux premieres sommations.
«Le chef de la garienison de Glogau avec dix mille hommes, demande au Roi de Prusse, ce qu'il doit faire s'il est somme de se rendre?… Tout cela est positif.
«Bref, esperant en imposer seulement par notre attitude militaire, il se trouve que nous voila en guerre pour tout de bon, et ce qui plus est, en guerre sur nos frontieres avec et pour le Roi de Prusse . Tout est au grand complet, il ne nous manque qu'une petite chose, c'est le general en chef. Comme il s'est trouve que les succes d'Austerlitz aurant pu etre plus decisifs si le general en chef eut ete moins jeune, on fait la revue des octogenaires et entre Prosorofsky et Kamensky, on donne la preference au derienier. Le general nous arrive en kibik a la maniere Souvoroff, et est accueilli avec des acclamations de joie et de triomphe.