Солон

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Солон
др.-греч. Σόλων
Бюст Солона
Род деятельности:

афинский архонт

Дата рождения:

около 640 года до н. э.

Место рождения:

Афины

Гражданство:

Афины

Дата смерти:

около 559 года до н. э.

Место смерти:

Афины

Отец:

Эксекестид

Соло́н (др.-греч. Σόλων; между 640 и 635 до н. э., Афины — около 559 до н. э., Афины) — афинский политик, законодатель и поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции.

Солон происходил из знатного рода Кодридов, который ранее был царской династией. Судя по всему, ещё до начала политической деятельности был известен согражданам как поэт. Он был первым афинским поэтом, и к тому же политическая направленность некоторых стихотворений должна была привлекать внимание слушателей. Политическая деятельность Солона началась его экспедицией на Саламин в ходе войны с Мегарами. После успешно закончившейся экспедиции инициировал Первую Священную войну. К 594 году до н. э. стал самым влиятельным и авторитетным афинским политическим деятелем.

Солон был избран архонтом-эпонимом на 594/593 год до н. э. Кроме того, ему дали чрезвычайные полномочия. Солон провёл ряд реформ (сисахфия, имущественный ценз, учреждение суда присяжных и Совета Четырёхсот и др.), которые представляют собой важнейшую веху истории архаических Афин, формирования Афинского государства. После своего архонтства реформатор отправился в путешествие, в ходе которого посетил различные регионы Восточного Средиземноморья. После своего путешествия Солон уже не принимал активного участия в политической жизни. Он умер около 559 года до н. э. в Афинах.





Источники

Самым ранним и аутентичным источником о Солоне являются его стихотворения, от которых дошло до нашего времени большое количество фрагментов различного содержания[1]. Всего сохранилось 283 строки[2] из более 5 тысяч строк[3]. Вероятно, в древности существовал сборник стихотворений Солона[4]. Также современными источниками являются его законы. Большинство из них приведены у Плутарха[5] и Диогена Лаэртского[6]. Некоторые законы упоминаются у Геродота, Аристофана, Лисия, Эсхина, Демосфена и Диодора Сицилийского[7]. В древности Солону приписывалось более 100 законов, однако не все они были изданы им[2]. Солоновский законодательный свод был записан на деревянных досках (кирбах) и выставлен на всеобщее обозрение. В середине V в. до н. э., по словам Кратина, кирбы находились в очень плохом состоянии[8], а в конце века законы, вероятно, были скопированы на каменные стелы[9].

О Солоне кратко упоминают некоторые авторы V в. до н. э., например, комедиографы Кратин, Аристофан и Евполид. Наиболее известны посвящённые ему рассказы в «Истории» Геродота[10], особенно знаменитый рассказ о разговоре Солона и Крёза в Сардах. В конце V в. до н. э. и в IV в. до н. э. в среде интеллектуальной элиты возрос интерес к идее «отеческого государственного строя», ассоциировавшегося в числе прочих с Солоном[11]. Соответственно, он упоминается в трудах многих ораторов, философов и публицистов (Андокид, Лисий, Исократ, Демосфен, Эсхин)[11]. Платон приписывает ему миф об Атлантиде[12].

Деятельность Солона занимала большое место в трудах аттидографов, которые дошли до нашего времени в незначительных фрагментах[11]. Этими трудами (в наибольшей степени трудом Андротиона), вероятно, пользовался Аристотель в своих работах[13]. Рассказ о реформах Солона в «Афинской политии» является одним из самых важных источников о них[14]. Плутарх тоже использовал труды аттидографов при написании биографии Солона[13].

Ранние годы. Происхождение

Солон, сын Эксекестида, родился около 640 года до н. э. в Афинах. Есть также версия, что отца Солона звали Эвфорион. Плутарх передаёт оба варианта, но предпочтение отдаёт общепринятому[15]. Некоторые античные авторы (Диодор Сицилийский, Диоген Лаэртский) ошибочно считали, что он родился на Саламине[16][17]. По достатку Солон принадлежал к «гражданам среднего круга»[18], а происходил из знатного рода Кодридов, который ранее был царской династией.

Из стихотворений Солона

Много дурных богатеет, благие же в бедности страждут.
Но у дурных не возьмём их мы сокровищ в обмен
На добродетель, — она пребывает незыблемой вечно,
Деньги же вечно своих переменяют владык![19]

Так как та ветвь рода Кодридов, к которой он принадлежал, к концу VII в. обеднела, он был вынужден заняться морской торговлей для улучшения своего материального положения[20]. Солон много путешествовал и знакомился с обычаями и нравами других государств[21]. Так как в источниках существуют противоречия относительно морских путешествий Солона, некоторые исследователи подвергают сомнению факт его торговой деятельности[22].

Судя по всему, ещё до начала политической деятельности Солона он был известен согражданам как поэт. Он был первым афинским поэтом, и к тому же политическая направленность некоторых стихотворений должна была привлекать внимание слушателей[23][24]. В своих стихах Солон порицал существующую обстановку в полисе и выдвигал идею эвномии (благозакония)[21].

Ситуация в Афинах перед началом политической деятельности Солона

В начале VI в. до н. э. Афины были рядовым греческим полисом, отличающимся от других только своими размерами. Он был одним из самых крупных в Греции, а по количеству населения — первым в Элладе. После завершения синойкизма к началу VII в. до н. э. афинский полис стал занимать весь полуостров Аттика. При этом в полис входило несколько городов — кроме Афин, Элевсин, Марафон, Браврон и другие[25].

Изначально гражданское население подразделялось по родоплеменному принципу[26]. Постепенно появлялось и территориальное деление: каждая фила подразделялась на три триттии, а каждая триттия — на четыре навкрарии. Всего было 48 навкрарий, и они являлись наименьшими территориальными единицами[27].

Исключительно важную роль во всех сторонах жизни ранних Афин сыграла эвпатридская аристократия. Большинство аристократов бежало в Афины на рубеже II—I тысячелетий до н. э. из завоёвываемого дорийцами Пелопоннеса[28]. Беженцев радушно принимали в Афинах. Один из таких родов (Кодриды-Медонтиды) был последней царской династией. На протяжении «тёмных веков» их власть всё более ограничивалась, пока, наконец, монархия не была ликвидирована[29].

В начале VII в. до н. э. сформировалась политическая система архаического афинского полиса как типичной аристократической республики. Во главе государства теперь стояла коллегия из девяти архонтов, занимавших свой пост в течение года[29]. Между архонтами существовало определённое разграничение функций. Высшим магистратом был архонт-эпоним, архонт-басилей был верховным жрецом, архонт-полемарх — верховным главнокомандующим, остальные — фесмофеты — ведали судебными делами. Очень важную роль в управлении играл Совет Ареопага. В него пожизненно входили бывшие архонты. Ареопаг осуществлял высший контроль над всей жизнью полиса. Также в Афинах существовало народное собрание, но оно не имело значительной роли до VI в. до н. э.[30]

Афинский демос находился в зависимости от аристократии[31]. Растущее закабаление демоса вызывало его недовольство. Внутриполитическая обстановка в Афинах характеризовалась гражданскими распрями. Развернулась острая борьба между аристократическими группировками. На внешнеполитической арене афиняне вели войну с Мегарами за остров Саламин. Межаристократическая борьба и закабаление демоса подрывали стабильность и порядок в афинском полисе[32].

Войны Солона

Война с Мегарами за Саламин

Из элегии «Саламин»

Вестником я прихожу с желанного нам Саламина,
Но вместо речи простой с песнью я к вам обращусь...
Мы ведь дождёмся того, что повсюду, как клич, пронесётся:
«Родом и он из Афин, сдавших врагам Саламин».
На Саламин мы пойдём, сразимся за остров желанный,
Прежний же стыд и позор с плеч своих снимем долой![33]

Первым известным из источников событием, в связи с которым упоминается имя Солона, является военный конфликт Афин и Мегар за обладание Саламином. Афиняне, утомлённые этой войной, запретили законом предлагать гражданам продолжить борьбу за Саламин. Солона это удручало, и он притворился сумасшедшим, а потом прибежал на площадь и прочитал при массе народа свою элегию «Саламин», в которой говорилось о необходимости продолжения войны за этот остров[34].

Затем он сам возглавил экспедицию на Саламин, которая принесла ему полный успех: стратегически важный пункт в Сароническом заливе оказался в руках афинян. Не вполне ясно, в каком статусе Солон командовал ополчением афинян[35]. Должности стратега тогда не было, и, вероятно, он был избран архонтом-полемархом. Правда, достоверно известно, что он позднее был архонтом-эпонимом, а считается, что дважды должность архонта занимать нельзя. Скорее всего, ограничение одним сроком относилось не ко всей совокупности архонтских должностей, а к каждой из них, взятой конкретно[36].

Саламинская экспедиция, ставшая блистательным началом политической карьеры Солона, датируется, скорее всего, временем около 600 г. до н. э. Но война, по-видимому, продолжалась ещё несколько десятилетий, приняв вялотекущий характер[36]. Ещё в 60-е годы троюродный брат Солона Писистрат возглавлял экспедицию против мегарян[37]. В конце концов спор о Саламине был вынесен на третейский суд Спарты[38]. Во время обсуждения этого вопроса Солон привёл целый ряд дополнявших друг друга аргументов различного характера, сумев отстоять права Афин на остров. Солон ссылался на дельфийские оракулы, в которых Саламин был назван ионийской землёй, что должно было сближать его с Афинами, а не с Мегарами (Афины населяли ионийцы, а мегаряне были дорийцами)[38]. Он также указывал для оправдания афинских притязаний на пассаж из «Илиады» Гомера, согласно которому царь Саламина Аякс поставил свои корабли рядом с афинскими[39]. Кроме того, он ссылался на то, что в саламинских погребениях трупы лежат по афинскому, а не по мегарскому обычаю, — лицами на запад[38]. В конце концов Саламин удалось отстоять, и этот остров, включённый в состав афинского полиса, неоднократно играл важную роль в его истории[40].

Первая Священная война

Следующим военно-политическим мероприятием Солона было участие в Первой Священной войне. Про этот конфликт известно мало. Согласно исследователю У. Дж. Форресту, это была война некоторых греческих полисов против фокидского города Кирры или Крисы, захватившего Дельфийский храм. Наиболее влиятельными членами антикрисейской коалиции были Фессалия и Сикион, менее влиятельную позицию занимали Афины. Война продолжалась десять лет (596—586 годы до н. э.). По-видимому, уже в первые годы войны союзники освободили Дельфы. В конце концов Крисы были взяты и разрушены[41].

Солон выступил инициатором объявления войны Крисам. По его совету члены Дельфийской амфиктионии начали войну[42]. В результате войны отношения Афин и Дельф значительно улучшились, дельфийское жречество стало всячески поддерживать Солона[43].

В 594 году до н. э. по инициативе Солона были возвращены из изгнания Алкмеониды. Судя по всему, Солон благоволил к ним, стараясь сделать их своими сторонниками[44].

Реформы Солона

Возможно, к этому времени у Солона уже сложился план преобразований. Чтобы приступить к их реализации, нужно было заручиться высокоавторитетной религиозной санкцией[43]. Дельфийский оракул дал Солону несколько прорицаний, одобрявших его замыслы[45]. К 594 году до н. э. Солон был самым влиятельным и авторитетным афинским политическим деятелем. Он мог рассматриваться всеми социальными слоями (аристократами, народом, торговцами и ремесленниками) как компромиссная фигура[46].

В 594 г. до н. э. Солон был избран архонтом-эпонимом[47][45]. Кроме того, ему дали какие-то чрезвычайные полномочия. Согласно Плутарху, его назначили «примирителем и законодателем»[45], а согласно Аристотелю, вообще «вверили ему государство». По-видимому, его чрезвычайные полномочия выражались в слове «примиритель, третейский судья»[46]. Таким образом, его задачей было разрешить конфликт и примирить враждующие стороны[46]. В то время архонтов назначал Ареопаг, но Солона, вероятно, избрало народное собрание ввиду особой ситуации[48].

Из стихотворений Солона

Какой же я из тех задач не выполнил,
Во имя коих я тогда сплотил народ?
О том всех лучше перед Времени судом
Сказать могла б из олимпийцев высшая —
Мать черная Земля, с которой снял тогда
Столбов поставленных я много долговых,
Рабыня прежде, ныне же свободная.
На родину, в Афины, в богозданный град
Вернул назад я многих, в рабство проданных,
Кто кривдой, кто по праву, от нужды иных
Безвыходной бежавших, уж забывших речь
Аттическую — странников таков удел,
Иных еще, в позорном рабстве бывших здесь
И трепетавших перед прихотью господ,
Всех я освободил. А этого достиг
Закона властью, силу с правом сочетав,
И так исполнил все я, как и обещал[49].

Первой его реформой была сисахфия, которую он считал своей главной заслугой[50][51]. Отменялись все долги, освобождались из рабского статуса кабальные должники и запрещалось долговое рабство[17][52][53]. Сисахфия должна была значительно облегчить социальную напряжённость и улучшить экономическое положение государства[54].

Солон проводил комплексную экономическую политику, которая характеризуется протекционизмом в отношении афинского сельского хозяйства и поддержкой ремесленного производства[55]. Ремесленникам из других городов, прибывшим в Афины, разрешалось поселиться в городе[56]. По другому закону родители, не обучившие своего сына ремеслу, не имели права требовать, чтобы он их поддерживал в старости[56]. Он запретил вывоз зерна из Афин и поощрял оливководство[57]. Благодаря мерам Солона оливководство впоследствии превратилось в процветающую отрасль сельского хозяйства[58]. Денежная реформа Солона предполагала замену прежней эгинской монетной единицы эвбейской. Эта мера облегчила торговлю между Афинами, Эвбеей, Коринфом, Халкидикой и Малой Азией и способствовала развитию внешней торговли Афин[56][59].

Также важное значение имели социальные реформы Солона. Важнейшей из них является разделение всего гражданского коллектива полиса на четыре имущественных разряда[60][61]. Критерием принадлежности к определённому разряду служил размер годового дохода, исчисляемый в сельскохозяйственных продуктах.

  • Пентакосиомедимны
    • имеют доход более 500 медимнов зерна или 500 метретов вина или оливкового масла[62]
    • могут избираться архонтами и казначеями
  • Гиппеи
    • имеют доход свыше 300 медимнов зерна
    • могут содержать боевого коня
  • Зевгиты
    • имеют доход свыше 200 медимнов зерна
    • служат гоплитами
  • Феты
    • имеют доход менее 200 медимнов зерна[62]
    • могут участвовать в работе народного собрания и суда присяжных[63]

Самые бедные (феты), в отличие от афинян, входивших в первые три имущественных класса, не имели права занимать государственные должности и принимали участие только в работе народного собрания и суда присяжных (гелиеи). По наиболее распространённой версии, Солон провёл эту реформу в интересах богатых (прежде всего незнатных богачей из ремесленников и торговцев). Однако выгоду получили и бедные: теперь они могли участвовать в политической жизни[63].

Солон, по-видимому, и учредил гелиею[64]. Это нововведение имело наиболее демократический характер[65]. Солон предоставил право любому гражданину возбуждать судебный иск по делу, прямо его не касающемуся[66]. Если ранее в Афинах существовали только частные иски и процессы, в которых истцом должно было выступать само потерпевшее лицо, то теперь появились публичные иски и процессы[67].

Также Солон учредил ещё один новый государственный орган — Совет Четырёхсот[68][69]. Его членами были представители четырёх аттических фил, по 100 человек от каждой филы[69][70]. Совет Четырёхсот был альтернативой Ареопагу. Распределение функций между ними не было точно определено[71]. Согласно Плутарху, Совет Четырёхсот готовил и предварительно обсуждал проекты постановлений для народного собрания, а Ареопаг осуществлял «надзор за всем и охрану законов»[69].

Солон издал закон о завещаниях[72][73]. Содержание закона Плутарх передаёт так: раньше «не было позволено делать завещания; деньги и дом умершего должны были оставаться в его роде; а Солон разрешил тем, кто не имел детей, отказывать своё состояние, кому кто хочет»[73]. Солон впервые в афинской истории ввёл институт завещаний[74]. Кроме того, был введён земельный максимум (запрещение иметь земельные владения сверх установленной законом нормы)[75].

Солоновский законодательный свод был записан на деревянных досках (кирбах) и выставлен на всеобщее обозрение[17][76][77]. Этот свод должен был заменить драконтовский свод; лишь драконтовские законы об убийствах по-прежнему действовали. Новый свод законов должен был оставаться в силе в течение 100 лет, но фактически действовал и после этого[78].

Реформы Солона представляют собой важнейшую веху истории архаических Афин, формирования Афинского государства[78].

Путешествие

Из стихотворений Солона

Да, я народу почёт предоставил, какой ему нужен —
Не сократил его прав, не дал и лишних зато.
Также подумал о тех я, кто силу имел и богатством
Славился, — чтоб никаких им не чинилось обид.
Встал я, могучим щитом своим тех и других прикрывая,
И никому побеждать не дал неправо других[79].

После окончания архонтства всё же росло недовольство реформами[80]. Аристократы были недовольны тем, что их права оказались урезанными, демос же считал реформы недостаточно радикальными[81]. С другой стороны, сторонники Солона советовали продолжить реформы путём установления тирании. Однако Солон принципиально не хотел становиться тираном. Он решил действовать по-другому — временно покинуть полис и отправиться в путешествие[82].

В ходе своего десятилетнего путешествия (593—583 гг. до н. э.) Солон посетил различные регионы Восточного Средиземноморья. Он побывал в Египте, на Кипре и в Лидии. Сначала Солон посетил Египет, где общался со жрецами[83]. На Кипре Солон подружился с царём Сол Филокипром[83]. Солон побывал и в лидийской столице Сарды. Встреча с царём Крёзом упоминается во многих античных источниках, но невозможна по хронологическим соображениям. Крёз вступил на престол около 560 г. до н. э., а Солон был в Сардах на четверть века раньше[84]. Разговор Солона и Крёза описан, в частности, у Плутарха:

Крёз спросил его, знает ли он человека счастливее его. Солон отвечал, что знает такого человека: это его согражданин Телл. Затем он рассказал, что Телл был человек высокой нравственности, оставил по себе детей, пользующихся добрым именем, имущество, в котором есть всё необходимое, погиб со славой, храбро сражаясь за отечество. Солон показался Крёзу чудаком и деревенщиной, раз он не измеряет счастье обилием серебра и золота, а жизнь и смерть простого человека ставит выше его громадного могущества и власти. Несмотря на это, он опять спросил Солона, знает ли он кого другого после Телла, более счастливого, чем он. Солон опять сказал, что знает: это Клеобис и Битон, два брата, весьма любившие друг друга и свою мать. Когда однажды волы долго не приходили с пастбища, они сами запряглись в повозку и повезли мать в храм Геры; все граждане называли её счастливой, и она радовалась; а они принесли жертву, напились воды, но на следующий день уже не встали; их нашли мёртвыми; они, стяжав такую славу, без боли и печали узрели смерть. «А нас, — воскликнул Крёз уже с гневом, — ты не ставишь совсем в число людей счастливых?». Тогда Солон, не желая ему льстить, но и не желая раздражать ещё больше, сказал: «Царь Лидийский! Нам, эллинам, бог дал способность соблюдать во всём меру; а вследствие такого чувства меры и ум нам свойствен какой-то робкий, по-видимому, простонародный, а не царский, блестящий. Такой ум, видя, что в жизни всегда бывают всякие превратности судьбы, не позволяет нам гордиться счастьем данной минуты и изумляться благоденствию человека, если ещё не прошло время, когда оно может перемениться. К каждому незаметно подходит будущее, полное всяких случайностей; кому бог пошлёт счастье до конца жизни, того мы считаем счастливым. А называть счастливым человека при жизни, пока он ещё подвержен опасностям, — это всё равно, что провозглашать победителем и венчать венком атлета, ещё не кончившего состязания: это дело неверное, лишённое всякого значения»[85].

В действительности Солона должен был принимать отец Крёза, царь Алиатт. Возможно, что афинский законодатель общался и с самим Крёзом, в то время царевичем. Есть предположение, что Солон посвятил царевичу одну из своих элегий, которая и могла стать источником аберрации для позднейших авторов[84].

Возвращение в Афины. Смерть

Около 583 года до н. э. Солон вернулся в Афины. Законы Солона продолжали действовать, и за время его отсутствия не было предпринято попыток отменить или изменить их[86]. Правда, гражданские смуты, на прекращение которых надеялся Солон, продолжались ещё несколько десятилетий. Вскоре после возвращения реформатора архонт Дамасий, намереваясь стать тираном, не слагал с себя полномочий более двух лет, и его пришлось отстранять силой[87]. Роль Солона в описанных событиях не упоминается в источниках, но, вероятно, он выступил решительным противником Дамасия и, может быть, принял участие в его свержении[86].

Плутарх писал, что после своего путешествия Солон уже не принимал активного участия в политической жизни[88]. Однако позднее, в 60-е годы VI в. до н. э. он участвовал в третейском суде, разбиравшем афино-мегарский спор о Саламине.

Хронология жизни Солона

около 640 до н. э. — рождение Солона
около 600 до н. э. — Саламинская экспедиция
596 до н. э. — начало первой Священной войны
594/593 до н. э. — архонтство. Реформы Солона
593—583 до н. э. — путешествие Солона
560-е до н. э. — участие в третейском суде по вопросу о Саламине
560 до н. э. — приход к власти тирана Писистрата. Солон выступает его противником
около 559 до н. э. — смерть Солона

В те же годы начал возвышаться родственник Солона Писистрат. Он начинал свою карьеру в рядах сторонников реформ Солона и позже прославился в Саламинской войне[86]. В 560 году до н. э., получив от народного собрания разрешение набрать отряд телохранителей, он с помощью этого отряда захватил Акрополь и установил тиранию[89]. Солон пытался противодействовать возрастанию влияния Писистрата, но безуспешно: будущего тирана поддерживало большинство народа[90]. Когда Писистрат, сам себя изранив, заявил, что политические противники пытались его убить, Солон понял его замысел, но народ был не на его стороне[89]. На народном собрании некий Аристон внёс предложение дать Писистрату отряд телохранителей. Несмотря на противодействие Солона, постановление было принято[89]. Когда была установлена тирания, Солон попытался убедить сограждан выступить против Писистрата, но не имел успеха[89]. После этого Солон, по некоторым сведениям, изменил свою позицию и стал советником Писистрата[91]. Никаким преследованиям при тирании Солон не подвергся, хотя и выступал поначалу как её непримиримый противник. К тому же Солон вскоре скончался — в 560/559 г. до н. э.[90]

Относительно смерти Солона в античных источниках есть противоречивые данные. Комедиограф V в. до н. э. Кратин и Аристотель писали, что Солон завещал развеять свой прах над завоёванным им Саламином[92][93]. По словам Валерия Максима, он умер на Кипре и там же был погребён[94]. Элиан писал, что Солон был похоронен за государственный счёт возле афинской городской стены[95]. Вероятно, эта версия наиболее правдоподобна[96]. Согласно Фанию Лесбосскому, Солон умер в Афинах в преклонном возрасте на следующий год после первого прихода к власти Писистрата[97]. Рассказ о развеянии праха Солона над Саламином, вероятно, просто легенда[96]. Солон был похоронен на одном из афинских кладбищ, скорее всего, на Керамике[96].

Личность

Личная жизнь

Некоторые авторы писали, что в молодости Писистрат был возлюбленным Солона[15][98]. Согласно Плутарху, «Солон не был равнодушен к красавцам и не имел мужества вступить в борьбу с любовью, „как борец в палестре“»[15].

О потомках Солона никаких достоверных сведений нет. По-видимому, Солон просто не оставил после себя никакого потомства. И в последующей истории Афин нет ни одного деятеля, который по прямой линии возводил бы себя к нему[99]. Однако потомки Солона по боковым линиям встречаются, например глава «Тридцати тиранов» Критий и философ Платон. Они возводили свой род к брату законодателя — Дропиду[99].

Политические взгляды

Из элегии «Благозаконие»

Благозаконье же всюду рождает порядок и стройность.
В силах оно наложить цепь на неправых людей,
Сгладить неровности, наглость унизить, ослабить кичливость,
Злого обмана цветы высушить вплоть до корней,
Выправить дел кривизну, и чрезмерную гордость умерить,
И разномыслья делам вместе с гневливой враждой
Быстрый конец положить навсегда, и тогда начинает
Всюду, где люди живут, разум с порядком царить.

Реформаторская деятельность Солона сочетала в себе стремление к необходимым преобразованиям и здоровый консерватизм[21]. В своих ранних стихотворениях он порицал обстановку в полисе (в частности, стремление аристократов к несправедливому обогащению, гражданские смуты, закабаление демоса) и выдвигал идею эвномии (благозакония)[21]. Идея эвномии имеет дельфийское происхождение. Для Солона благозаконие означало справедливые законы и сознательное подчинение граждан этим законам[100].

Солон принципиально ненавидел тиранию. После проведения реформ сторонники Солона советовали продолжить реформы путём установления тирании, но он отказался[101]. В эпоху Старшей тирании, когда во многих греческих полисах к власти приходили тираны, добровольный отказ от единовластия — уникальный случай. Свой отказ он аргументировал тем, что это покроет его имя позором и может погубить его и его род. К тому же он был противником насилия[101].

Религиозные взгляды

Мировоззрение и религиозные взгляды Солона отражены в его стихотворениях. Он был глубоко религиозным человеком. Исследователь И. Е. Суриков резюмирует данные из стихотворений Солона:

Солон твёрдо верит в благое водительство богов, в их власть над человеческими судьбами. Если счастье и богатство даны человеку богами, то они будут прочными, надёжными, долговременными. То же, чего люди добились помимо воли небожителей, собственной наглостью, в конечном счёте обязательно повлечёт за собой возмездие от Зевса. Конечно, владыка Олимпа подчас не спешит с карой, и это может создать для злодеев иллюзию безнаказанности. Однако рано или поздно справедливость восторжествует: если сам содеявший дурное дело не искупит его при жизни, это искупление ляжет на плечи его детей и более отдалённых потомков. Таким образом, Солон выражает твёрдую уверенность в факте страдания невиновных за преступления предков, полностью признает идею коллективной ответственности рода… видеть в богах причину бед и неудач не следует…: в своих несчастьях виноваты лишь сами люди, тешащиеся напрасными мечтами, имеющие слишком высокое мнение о себе и лишь после того, как на них обрушатся какие-нибудь испытания, приходящие к пониманию необходимости разумной меры во всём[102].

Поэтический дар

Судя по всему, ещё до начала политической деятельности Солон был известен согражданам как поэт. Он был первым афинским поэтом, и к тому же политическая направленность некоторых стихотворений должна была привлекать внимание слушателей[23][24]. До нашего времени дошло большое количество фрагментов его произведений различного содержания. Всего сохранилось 283 строки[2] из более 5 тысяч строк[3]. Вероятно, в древности существовал сборник стихотворений Солона[4]. В любом случае античные и византийские авторы располагали намного большим количеством стихов Солона, чем современные исследователи[2]. Элегия «К самому себе», например, дошла до нас полностью лишь в «Эклогах» византийского писателя Стобея (V в. н. э.), а из элегии «Саламин», имевшей 100 строк, сохранилось три фрагмента, насчитывающие в общей сложности восемь строк[2].

Напишите отзыв о статье "Солон"

Примечания

  1. Суриков, 2005, с. 89.
  2. 1 2 3 4 5 Ленцман, 1962, с. 579.
  3. 1 2 Диоген Лаэртский. I. 61
  4. 1 2 Ленцман, 1962, с. 580.
  5. Плутарх. Солон. 19—24
  6. Диоген Лаэртский. I. 55—61
  7. Ленцман, 1962, с. 581.
  8. Кратин. Фрагмент 274
  9. Суриков, 2005, с. 94.
  10. Геродот. I. 29 — 33; I. 86; II. 177; V. 113
  11. 1 2 3 Суриков, 2005, с. 91.
  12. Платон. Тимей. 20d—21c
  13. 1 2 Ленцман, 1962, с. 585.
  14. Суриков, 2005, с. 92.
  15. 1 2 3 Плутарх. Солон. 1
  16. Диодор. IX. 1
  17. 1 2 3 Диоген Лаэртский. I. 45
  18. Аристотель. Афинская полития. 5. 3
  19. Солон. Фрагмент 4
  20. Плутарх. Солон. 2
  21. 1 2 3 4 Суриков, 2005, с. 114.
  22. Туманс, 2002, с. 242.
  23. 1 2 Лурье, 1993, с. 187.
  24. 1 2 Бузескул, 2003, с. 80.
  25. Суриков, 2005, с. 103.
  26. Суриков, 2005, с. 104.
  27. Суриков, 2005, с. 105.
  28. Суриков, 2005, с. 106.
  29. 1 2 Суриков, 2005, с. 107.
  30. Суриков, 2005, с. 108.
  31. Суриков, 2005, с. 109.
  32. Суриков, 2005, с. 111.
  33. Солон. [lib.ru/POEEAST/ANONYMOUS/solon1_1.txt Лирика]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 10 августа 2012. [www.webcitation.org/69yowrSmo Архивировано из первоисточника 17 августа 2012].
  34. Плутарх. Солон. 8
  35. Суриков, 2005, с. 118.
  36. 1 2 Суриков, 2005, с. 119.
  37. Геродот. I. 59
  38. 1 2 3 Плутарх. Солон. 10
  39. Гомер. Илиада. II. 557—558
  40. Суриков, 2005, с. 120.
  41. Суриков, 2005, с. 121.
  42. Плутарх. Солон. 11
  43. 1 2 Суриков, 2005, с. 124.
  44. Суриков, 2005, с. 123.
  45. 1 2 3 Плутарх. Солон. 14 Ошибка в сносках?: Неверный тег <ref>: название «.D0.BF.D0.BB.D1.83.D1.82.D0.B0.D1.80.D1.8514» определено несколько раз для различного содержимого
  46. 1 2 3 Туманс, 2002, с. 232.
  47. Аристотель. Афинская полития. 5. 2
  48. Суриков, 2005, с. 127.
  49. Солон. Фрагмент 24
  50. Туманс, 2002, с. 230.
  51. Карпюк, 1997, с. 52.
  52. Аристотель. Афинская полития. 6
  53. Плутарх. Солон. 15
  54. Суриков, 2005, с. 128.
  55. Суриков, 2005, с. 128—130.
  56. 1 2 3 Лурье, 1993, с. 191.
  57. Карпюк, 1997, с. 55.
  58. Кузищин, 1996, с. 119.
  59. Бузескул, 2003, с. 83.
  60. Аристотель. Афинская полития. 7. 3—4
  61. Плутарх. Солон. 18
  62. 1 2 Карпюк, 1997, с. 54.
  63. 1 2 Суриков, 2005, с. 131.
  64. Бузескул, 2003, с. 89.
  65. Кузищин, 1996, с. 121.
  66. Туманс, 2002, с. 252.
  67. Суриков, 2005, с. 132.
  68. Аристотель. Афинская полития. 8. 4
  69. 1 2 3 Плутарх. Солон. 19
  70. Туманс, 2002, с. 249.
  71. Суриков, 2005, с. 133.
  72. Аристотель. Афинская полития. 35. 2
  73. 1 2 Плутарх. Солон. 21
  74. Суриков, 2005, с. 135.
  75. Кузищин, 1996, с. 120.
  76. Аристотель. Афинская полития. 7. 1—2
  77. Плутарх. Солон. 25
  78. 1 2 Суриков, 2005, с. 136.
  79. Солон. Фрагмент 5, 1—6
  80. Фролов, 2004, с. 138.
  81. Плутарх. Солон. 16
  82. Суриков, 2005, с. 141.
  83. 1 2 Плутарх. Солон. 26
  84. 1 2 Суриков, 2005, с. 142.
  85. Плутарх. Солон. 27
  86. 1 2 3 Суриков, 2005, с. 143.
  87. Аристотель. Афинская полития. 13. 2
  88. Плутарх. Солон. 29
  89. 1 2 3 4 Плутарх. Солон. 30
  90. 1 2 Суриков, 2005, с. 144.
  91. Плутарх. Солон. 31
  92. Кратин. Фрагмент 228
  93. Аристотель. Фрагмент 392
  94. Валерий Максим. V. 3. ext. 3
  95. Элиан. Пёстрые рассказы. VIII. 16
  96. 1 2 3 Суриков, 2005, с. 147.
  97. Фаний. Фрагмент 21
  98. Элиан. Var. hist. VIII. 16
  99. 1 2 Суриков, 2005, с. 146.
  100. Суриков, 2005, с. 116.
  101. 1 2 Суриков, 2005, с. 140.
  102. Суриков, 2005, с. 116—117.

Литература

Источники

  • Аристотель. [ancientrome.ru/antlitr/aristot/athenian_politia.htm Афинская полития]
  • Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения
  • Геродот. История
  • Диоген Лаэртский. [www.krotov.info/lib_sec/05_d/dio/gen_02.htm О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов]
  • Диодор Сицилийский. Историческая библиотека
  • Кратин. Фрагменты
  • Плутарх. [www.krotov.info/lib_sec/16_p/plu/tarh_solon.htm Сравнительные жизнеописания. Солон]
  • Солон. [ancientrome.ru/antlitr/solon/solon.htm Фрагменты]
  • Фаний Лесбосский. Фрагменты
  • Элиан. Пёстрые рассказы

Исследования

  • Бузескул В. П. [www.sno.pro1.ru/lib/buzeskul_istoriya_afinskoy_demokratii/9.htm Солон] // [www.sno.pro1.ru/lib/buzeskul_istoriya_afinskoy_demokratii/index.htm История афинской демократии]. — СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2003.
  • Карпюк С. Г. [www.sno.pro1.ru/lib/karpyk_lekzii_po_istorii_grezii/5.htm Законы Драконта и Солона — пролог демократии] // [www.sno.pro1.ru/lib/karpyk_lekzii_po_istorii_grezii/index.htm Лекции по истории Древней Греции]. — М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1997.
  • Кузищин В. И. [www.sno.pro1.ru/lib/kuzishchin/liberVIII.htm Глава VIII. Формирование полисного строя в Аттике] // [www.sno.pro1.ru/lib/kuzishchin/index.htm История Древней Греции]. — М.: Высшая школа, 1996. — ISBN 978-5-7695-7746-8.
  • Ленцман Я. А. Рабы в законах Солона: К вопросу о достоверности античной традиции // Вестник древней истории. — 1958. — № 4.
  • Ленцман Я. А. [ancientrome.ru/publik/lentzman/lentz01.htm Достоверность античной традиции о Солоне] // Древний мир: сборник статей в честь академика В.В. Струве. — М.: Изд-во вост. лит., 1962.
  • Лурье С. Я. [www.sno.pro1.ru/lib/lurie/22.htm Солон и начало революции в Афинах] // [www.sno.pro1.ru/lib/lurie/index.htm История Греции]. — СПб.: Издательство С.-Петербургского ун-та, 1993. — 680 с.
  • Сергеев В. С. История Древней Греции. — СПб.: Полигон, 2002. — 704 с. — ISBN 5-89173-171-1.
  • Суриков И. Е. [ancientrome.ru/publik/surikov/surikov02.htm Солон и Дельфы] // Studia historica. — Volume III. — М.: МГПУ, 2003.
  • Суриков И. Е. [www.sno.pro1.ru/lib/surikov_politiki_v_kontekste_epokhi/3.htm Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»] // [www.sno.pro1.ru/lib/surikov_politiki_v_kontekste_epokhi/index.htm Античная Греция: политики в контексте эпохи: архаика и ранняя классика]. — М.: Наука, 2005. — С. 212—271. — 351 с. — ISBN 5-02-010347-0.
  • Суриков И. Е. [www.odysseus.msk.ru/numbers/?year=2006&id=34 Законодательные реформы Драконта и Солона: религия, право и формирование афинской гражданской общины] // Одиссей. Человек в истории. 2006. — М.: Наука, 2006. — С. 201–220.
  • Туманс Х. [www.sno.pro1.ru/lib/tumans_rozhdenie_afiny/index.htm Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII-V вв. до н. э.)]. — СПб.: Гуманитарная Академия, 2002.
  • Фролов Э. Д. [www.sno.pro1.ru/lib/frolov_rozhdenie_grecheskogo_polisa/6.htm Рождение греческого полиса]. — СПб.: Издат. дом СПбГУ, 2004. — ISBN 5-288-03520-2.
  • Freeman К. The work and life of Solon. — Cardiff, 1926.
  • Доватур А. И. Солон и Мимнерм: Поэтическая полемика по поводу разного восприятия жизни // Традиция и новаторство в античной литературе: К 100-летию со дня рождения академика И. И. Толстого. Межвузовский сборник. Л., 1982. С. 55—62. (Philologia classica; Вып. 2).
  • Honn K. Solon. Staatsmann und Weiser. — Wien, 1948.
  • Masaracchia A. Solone. — Firenze, 1958.
  • Woodhouse W. J. Solon the liberator. — NY, 1965.

В документальном кино

Ссылки

  • [ellada.spb.ru/?p=602 Личности Древней Греции. Солон] (рус.). ellada.spb.ru. Проверено 24 августа 2012. [www.webcitation.org/6BS2kZlt7 Архивировано из первоисточника 16 октября 2012].
  • [www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/literatura/SOLON.html Солон] (рус.). Энциклопедия Кругосвет. Проверено 24 августа 2012. [www.webcitation.org/6BS2m8KMd Архивировано из первоисточника 16 октября 2012].
  • [www.hrono.ru/biograf/bio_s/solon.php Солон] (рус.). Хронос. Проверено 24 августа 2012. [www.webcitation.org/6BS2nEQ2i Архивировано из первоисточника 16 октября 2012].
  • [www.echo.msk.ru/programs/vsetak/49723/ «Древнегреческий мудрец Солон: начало демократии»] — передача Н. Басовской «Всё так» на радиостанции «Эхо Москвы» (аудиозапись и текст)

Отрывок, характеризующий Солон

– Какие шутки! – повторил граф. – Только скажи он слово, мы все пойдем… Мы не немцы какие нибудь…
– А заметили вы, – сказал Пьер, – что сказало: «для совещания».
– Ну уж там для чего бы ни было…
В это время Петя, на которого никто не обращал внимания, подошел к отцу и, весь красный, ломающимся, то грубым, то тонким голосом, сказал:
– Ну теперь, папенька, я решительно скажу – и маменька тоже, как хотите, – я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что я не могу… вот и всё…
Графиня с ужасом подняла глаза к небу, всплеснула руками и сердито обратилась к мужу.
– Вот и договорился! – сказала она.
Но граф в ту же минуту оправился от волнения.
– Ну, ну, – сказал он. – Вот воин еще! Глупости то оставь: учиться надо.
– Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, все равно я не могу ничему учиться теперь, когда… – Петя остановился, покраснел до поту и проговорил таки: – когда отечество в опасности.
– Полно, полно, глупости…
– Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.
– Петя, я тебе говорю, замолчи, – крикнул граф, оглядываясь на жену, которая, побледнев, смотрела остановившимися глазами на меньшого сына.
– А я вам говорю. Вот и Петр Кириллович скажет…
– Я тебе говорю – вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу хочет! Ну, ну, я тебе говорю, – и граф, взяв с собой бумаги, вероятно, чтобы еще раз прочесть в кабинете перед отдыхом, пошел из комнаты.
– Петр Кириллович, что ж, пойдем покурить…
Пьер находился в смущении и нерешительности. Непривычно блестящие и оживленные глаза Наташи беспрестанно, больше чем ласково обращавшиеся на него, привели его в это состояние.
– Нет, я, кажется, домой поеду…
– Как домой, да вы вечер у нас хотели… И то редко стали бывать. А эта моя… – сказал добродушно граф, указывая на Наташу, – только при вас и весела…
– Да, я забыл… Мне непременно надо домой… Дела… – поспешно сказал Пьер.
– Ну так до свидания, – сказал граф, совсем уходя из комнаты.
– Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?.. – спросила Пьера Наташа, вызывающе глядя ему в глаза.
«Оттого, что я тебя люблю! – хотел он сказать, но он не сказал этого, до слез покраснел и опустил глаза.
– Оттого, что мне лучше реже бывать у вас… Оттого… нет, просто у меня дела.
– Отчего? нет, скажите, – решительно начала было Наташа и вдруг замолчала. Они оба испуганно и смущенно смотрели друг на друга. Он попытался усмехнуться, но не мог: улыбка его выразила страдание, и он молча поцеловал ее руку и вышел.
Пьер решил сам с собою не бывать больше у Ростовых.


Петя, после полученного им решительного отказа, ушел в свою комнату и там, запершись от всех, горько плакал. Все сделали, как будто ничего не заметили, когда он к чаю пришел молчаливый и мрачный, с заплаканными глазами.
На другой день приехал государь. Несколько человек дворовых Ростовых отпросились пойти поглядеть царя. В это утро Петя долго одевался, причесывался и устроивал воротнички так, как у больших. Он хмурился перед зеркалом, делал жесты, пожимал плечами и, наконец, никому не сказавши, надел фуражку и вышел из дома с заднего крыльца, стараясь не быть замеченным. Петя решился идти прямо к тому месту, где был государь, и прямо объяснить какому нибудь камергеру (Пете казалось, что государя всегда окружают камергеры), что он, граф Ростов, несмотря на свою молодость, желает служить отечеству, что молодость не может быть препятствием для преданности и что он готов… Петя, в то время как он собирался, приготовил много прекрасных слов, которые он скажет камергеру.
Петя рассчитывал на успех своего представления государю именно потому, что он ребенок (Петя думал даже, как все удивятся его молодости), а вместе с тем в устройстве своих воротничков, в прическе и в степенной медлительной походке он хотел представить из себя старого человека. Но чем дальше он шел, чем больше он развлекался все прибывающим и прибывающим у Кремля народом, тем больше он забывал соблюдение степенности и медлительности, свойственных взрослым людям. Подходя к Кремлю, он уже стал заботиться о том, чтобы его не затолкали, и решительно, с угрожающим видом выставил по бокам локти. Но в Троицких воротах, несмотря на всю его решительность, люди, которые, вероятно, не знали, с какой патриотической целью он шел в Кремль, так прижали его к стене, что он должен был покориться и остановиться, пока в ворота с гудящим под сводами звуком проезжали экипажи. Около Пети стояла баба с лакеем, два купца и отставной солдат. Постояв несколько времени в воротах, Петя, не дождавшись того, чтобы все экипажи проехали, прежде других хотел тронуться дальше и начал решительно работать локтями; но баба, стоявшая против него, на которую он первую направил свои локти, сердито крикнула на него:
– Что, барчук, толкаешься, видишь – все стоят. Что ж лезть то!
– Так и все полезут, – сказал лакей и, тоже начав работать локтями, затискал Петю в вонючий угол ворот.
Петя отер руками пот, покрывавший его лицо, и поправил размочившиеся от пота воротнички, которые он так хорошо, как у больших, устроил дома.
Петя чувствовал, что он имеет непрезентабельный вид, и боялся, что ежели таким он представится камергерам, то его не допустят до государя. Но оправиться и перейти в другое место не было никакой возможности от тесноты. Один из проезжавших генералов был знакомый Ростовых. Петя хотел просить его помощи, но счел, что это было бы противно мужеству. Когда все экипажи проехали, толпа хлынула и вынесла и Петю на площадь, которая была вся занята народом. Не только по площади, но на откосах, на крышах, везде был народ. Только что Петя очутился на площади, он явственно услыхал наполнявшие весь Кремль звуки колоколов и радостного народного говора.
Одно время на площади было просторнее, но вдруг все головы открылись, все бросилось еще куда то вперед. Петю сдавили так, что он не мог дышать, и все закричало: «Ура! урра! ура!Петя поднимался на цыпочки, толкался, щипался, но ничего не мог видеть, кроме народа вокруг себя.
На всех лицах было одно общее выражение умиления и восторга. Одна купчиха, стоявшая подле Пети, рыдала, и слезы текли у нее из глаз.
– Отец, ангел, батюшка! – приговаривала она, отирая пальцем слезы.
– Ура! – кричали со всех сторон. С минуту толпа простояла на одном месте; но потом опять бросилась вперед.
Петя, сам себя не помня, стиснув зубы и зверски выкатив глаза, бросился вперед, работая локтями и крича «ура!», как будто он готов был и себя и всех убить в эту минуту, но с боков его лезли точно такие же зверские лица с такими же криками «ура!».
«Так вот что такое государь! – думал Петя. – Нет, нельзя мне самому подать ему прошение, это слишком смело!Несмотря на то, он все так же отчаянно пробивался вперед, и из за спин передних ему мелькнуло пустое пространство с устланным красным сукном ходом; но в это время толпа заколебалась назад (спереди полицейские отталкивали надвинувшихся слишком близко к шествию; государь проходил из дворца в Успенский собор), и Петя неожиданно получил в бок такой удар по ребрам и так был придавлен, что вдруг в глазах его все помутилось и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, какое то духовное лицо, с пучком седевших волос назади, в потертой синей рясе, вероятно, дьячок, одной рукой держал его под мышку, другой охранял от напиравшей толпы.
– Барчонка задавили! – говорил дьячок. – Что ж так!.. легче… задавили, задавили!
Государь прошел в Успенский собор. Толпа опять разровнялась, и дьячок вывел Петю, бледного и не дышащего, к царь пушке. Несколько лиц пожалели Петю, и вдруг вся толпа обратилась к нему, и уже вокруг него произошла давка. Те, которые стояли ближе, услуживали ему, расстегивали его сюртучок, усаживали на возвышение пушки и укоряли кого то, – тех, кто раздавил его.
– Этак до смерти раздавить можно. Что же это! Душегубство делать! Вишь, сердечный, как скатерть белый стал, – говорили голоса.
Петя скоро опомнился, краска вернулась ему в лицо, боль прошла, и за эту временную неприятность он получил место на пушке, с которой он надеялся увидать долженствующего пройти назад государя. Петя уже не думал теперь о подаче прошения. Уже только ему бы увидать его – и то он бы считал себя счастливым!
Во время службы в Успенском соборе – соединенного молебствия по случаю приезда государя и благодарственной молитвы за заключение мира с турками – толпа пораспространилась; появились покрикивающие продавцы квасу, пряников, мака, до которого был особенно охотник Петя, и послышались обыкновенные разговоры. Одна купчиха показывала свою разорванную шаль и сообщала, как дорого она была куплена; другая говорила, что нынче все шелковые материи дороги стали. Дьячок, спаситель Пети, разговаривал с чиновником о том, кто и кто служит нынче с преосвященным. Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя. Два молодые мещанина шутили с дворовыми девушками, грызущими орехи. Все эти разговоры, в особенности шуточки с девушками, для Пети в его возрасте имевшие особенную привлекательность, все эти разговоры теперь не занимали Петю; ou сидел на своем возвышении пушки, все так же волнуясь при мысли о государе и о своей любви к нему. Совпадение чувства боли и страха, когда его сдавили, с чувством восторга еще более усилило в нем сознание важности этой минуты.
Вдруг с набережной послышались пушечные выстрелы (это стреляли в ознаменование мира с турками), и толпа стремительно бросилась к набережной – смотреть, как стреляют. Петя тоже хотел бежать туда, но дьячок, взявший под свое покровительство барчонка, не пустил его. Еще продолжались выстрелы, когда из Успенского собора выбежали офицеры, генералы, камергеры, потом уже не так поспешно вышли еще другие, опять снялись шапки с голов, и те, которые убежали смотреть пушки, бежали назад. Наконец вышли еще четверо мужчин в мундирах и лентах из дверей собора. «Ура! Ура! – опять закричала толпа.
– Который? Который? – плачущим голосом спрашивал вокруг себя Петя, но никто не отвечал ему; все были слишком увлечены, и Петя, выбрав одного из этих четырех лиц, которого он из за слез, выступивших ему от радости на глаза, не мог ясно разглядеть, сосредоточил на него весь свой восторг, хотя это был не государь, закричал «ура!неистовым голосом и решил, что завтра же, чего бы это ему ни стоило, он будет военным.
Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой и вместе с уменьшившейся, но еще довольно большой толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окна дворца, ожидая еще чего то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу – к обеду государя, и камер лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.
За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:
– Народ все еще надеется увидать ваше величество.
Обед уже кончился, государь встал и, доедая бисквит, вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.
– Ангел, отец! Ура, батюшка!.. – кричали народ и Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастия. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя, и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал «ура!», уже охриплым голосом.
Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться.
– Вот я говорил, что еще подождать – так и вышло, – с разных сторон радостно говорили в народе.
Как ни счастлив был Петя, но ему все таки грустно было идти домой и знать, что все наслаждение этого дня кончилось. Из Кремля Петя пошел не домой, а к своему товарищу Оболенскому, которому было пятнадцать лет и который тоже поступал в полк. Вернувшись домой, он решительно и твердо объявил, что ежели его не пустят, то он убежит. И на другой день, хотя и не совсем еще сдавшись, но граф Илья Андреич поехал узнавать, как бы пристроить Петю куда нибудь побезопаснее.


15 го числа утром, на третий день после этого, у Слободского дворца стояло бесчисленное количество экипажей.
Залы были полны. В первой были дворяне в мундирах, во второй купцы с медалями, в бородах и синих кафтанах. По зале Дворянского собрания шел гул и движение. У одного большого стола, под портретом государя, сидели на стульях с высокими спинками важнейшие вельможи; но большинство дворян ходило по зале.
Все дворяне, те самые, которых каждый день видал Пьер то в клубе, то в их домах, – все были в мундирах, кто в екатерининских, кто в павловских, кто в новых александровских, кто в общем дворянском, и этот общий характер мундира придавал что то странное и фантастическое этим старым и молодым, самым разнообразным и знакомым лицам. Особенно поразительны были старики, подслеповатые, беззубые, плешивые, оплывшие желтым жиром или сморщенные, худые. Они большей частью сидели на местах и молчали, и ежели ходили и говорили, то пристроивались к кому нибудь помоложе. Так же как на лицах толпы, которую на площади видел Петя, на всех этих лицах была поразительна черта противоположности: общего ожидания чего то торжественного и обыкновенного, вчерашнего – бостонной партии, Петрушки повара, здоровья Зинаиды Дмитриевны и т. п.
Пьер, с раннего утра стянутый в неловком, сделавшемся ему узким дворянском мундире, был в залах. Он был в волнении: необыкновенное собрание не только дворянства, но и купечества – сословий, etats generaux – вызвало в нем целый ряд давно оставленных, но глубоко врезавшихся в его душе мыслей о Contrat social [Общественный договор] и французской революции. Замеченные им в воззвании слова, что государь прибудет в столицу для совещания с своим народом, утверждали его в этом взгляде. И он, полагая, что в этом смысле приближается что то важное, то, чего он ждал давно, ходил, присматривался, прислушивался к говору, но нигде не находил выражения тех мыслей, которые занимали его.
Был прочтен манифест государя, вызвавший восторг, и потом все разбрелись, разговаривая. Кроме обычных интересов, Пьер слышал толки о том, где стоять предводителям в то время, как войдет государь, когда дать бал государю, разделиться ли по уездам или всей губернией… и т. д.; но как скоро дело касалось войны и того, для чего было собрано дворянство, толки были нерешительны и неопределенны. Все больше желали слушать, чем говорить.
Один мужчина средних лет, мужественный, красивый, в отставном морском мундире, говорил в одной из зал, и около него столпились. Пьер подошел к образовавшемуся кружку около говоруна и стал прислушиваться. Граф Илья Андреич в своем екатерининском, воеводском кафтане, ходивший с приятной улыбкой между толпой, со всеми знакомый, подошел тоже к этой группе и стал слушать с своей доброй улыбкой, как он всегда слушал, в знак согласия с говорившим одобрительно кивая головой. Отставной моряк говорил очень смело; это видно было по выражению лиц, его слушавших, и по тому, что известные Пьеру за самых покорных и тихих людей неодобрительно отходили от него или противоречили. Пьер протолкался в середину кружка, прислушался и убедился, что говоривший действительно был либерал, но совсем в другом смысле, чем думал Пьер. Моряк говорил тем особенно звучным, певучим, дворянским баритоном, с приятным грассированием и сокращением согласных, тем голосом, которым покрикивают: «Чеаек, трубку!», и тому подобное. Он говорил с привычкой разгула и власти в голосе.
– Что ж, что смоляне предложили ополченцев госуаю. Разве нам смоляне указ? Ежели буародное дворянство Московской губернии найдет нужным, оно может выказать свою преданность государю импературу другими средствами. Разве мы забыли ополченье в седьмом году! Только что нажились кутейники да воры грабители…
Граф Илья Андреич, сладко улыбаясь, одобрительно кивал головой.
– И что же, разве наши ополченцы составили пользу для государства? Никакой! только разорили наши хозяйства. Лучше еще набор… а то вернется к вам ни солдат, ни мужик, и только один разврат. Дворяне не жалеют своего живота, мы сами поголовно пойдем, возьмем еще рекрут, и всем нам только клич кликни гусай (он так выговаривал государь), мы все умрем за него, – прибавил оратор одушевляясь.
Илья Андреич проглатывал слюни от удовольствия и толкал Пьера, но Пьеру захотелось также говорить. Он выдвинулся вперед, чувствуя себя одушевленным, сам не зная еще чем и сам не зная еще, что он скажет. Он только что открыл рот, чтобы говорить, как один сенатор, совершенно без зубов, с умным и сердитым лицом, стоявший близко от оратора, перебил Пьера. С видимой привычкой вести прения и держать вопросы, он заговорил тихо, но слышно:
– Я полагаю, милостивый государь, – шамкая беззубым ртом, сказал сенатор, – что мы призваны сюда не для того, чтобы обсуждать, что удобнее для государства в настоящую минуту – набор или ополчение. Мы призваны для того, чтобы отвечать на то воззвание, которым нас удостоил государь император. А судить о том, что удобнее – набор или ополчение, мы предоставим судить высшей власти…
Пьер вдруг нашел исход своему одушевлению. Он ожесточился против сенатора, вносящего эту правильность и узкость воззрений в предстоящие занятия дворянства. Пьер выступил вперед и остановил его. Он сам не знал, что он будет говорить, но начал оживленно, изредка прорываясь французскими словами и книжно выражаясь по русски.
– Извините меня, ваше превосходительство, – начал он (Пьер был хорошо знаком с этим сенатором, но считал здесь необходимым обращаться к нему официально), – хотя я не согласен с господином… (Пьер запнулся. Ему хотелось сказать mon tres honorable preopinant), [мой многоуважаемый оппонент,] – с господином… que je n'ai pas L'honneur de connaitre; [которого я не имею чести знать] но я полагаю, что сословие дворянства, кроме выражения своего сочувствия и восторга, призвано также для того, чтобы и обсудить те меры, которыми мы можем помочь отечеству. Я полагаю, – говорил он, воодушевляясь, – что государь был бы сам недоволен, ежели бы он нашел в нас только владельцев мужиков, которых мы отдаем ему, и… chair a canon [мясо для пушек], которую мы из себя делаем, но не нашел бы в нас со… со… совета.
Многие поотошли от кружка, заметив презрительную улыбку сенатора и то, что Пьер говорит вольно; только Илья Андреич был доволен речью Пьера, как он был доволен речью моряка, сенатора и вообще всегда тою речью, которую он последнею слышал.
– Я полагаю, что прежде чем обсуждать эти вопросы, – продолжал Пьер, – мы должны спросить у государя, почтительнейше просить его величество коммюникировать нам, сколько у нас войска, в каком положении находятся наши войска и армии, и тогда…
Но Пьер не успел договорить этих слов, как с трех сторон вдруг напали на него. Сильнее всех напал на него давно знакомый ему, всегда хорошо расположенный к нему игрок в бостон, Степан Степанович Апраксин. Степан Степанович был в мундире, и, от мундира ли, или от других причин, Пьер увидал перед собой совсем другого человека. Степан Степанович, с вдруг проявившейся старческой злобой на лице, закричал на Пьера:
– Во первых, доложу вам, что мы не имеем права спрашивать об этом государя, а во вторых, ежели было бы такое право у российского дворянства, то государь не может нам ответить. Войска движутся сообразно с движениями неприятеля – войска убывают и прибывают…
Другой голос человека, среднего роста, лет сорока, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и знал за нехорошего игрока в карты и который, тоже измененный в мундире, придвинулся к Пьеру, перебил Апраксина.
– Да и не время рассуждать, – говорил голос этого дворянина, – а нужно действовать: война в России. Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших отцов, чтоб увезти жен, детей. – Дворянин ударил себя в грудь. – Мы все встанем, все поголовно пойдем, все за царя батюшку! – кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза. Несколько одобряющих голосов послышалось из толпы. – Мы русские и не пожалеем крови своей для защиты веры, престола и отечества. А бредни надо оставить, ежели мы сыны отечества. Мы покажем Европе, как Россия восстает за Россию, – кричал дворянин.
Пьер хотел возражать, но не мог сказать ни слова. Он чувствовал, что звук его слов, независимо от того, какую они заключали мысль, был менее слышен, чем звук слов оживленного дворянина.
Илья Андреич одобривал сзади кружка; некоторые бойко поворачивались плечом к оратору при конце фразы и говорили:
– Вот так, так! Это так!
Пьер хотел сказать, что он не прочь ни от пожертвований ни деньгами, ни мужиками, ни собой, но что надо бы знать состояние дел, чтобы помогать ему, но он не мог говорить. Много голосов кричало и говорило вместе, так что Илья Андреич не успевал кивать всем; и группа увеличивалась, распадалась, опять сходилась и двинулась вся, гудя говором, в большую залу, к большому столу. Пьеру не только не удавалось говорить, но его грубо перебивали, отталкивали, отворачивались от него, как от общего врага. Это не оттого происходило, что недовольны были смыслом его речи, – ее и забыли после большого количества речей, последовавших за ней, – но для одушевления толпы нужно было иметь ощутительный предмет любви и ощутительный предмет ненависти. Пьер сделался последним. Много ораторов говорило после оживленного дворянина, и все говорили в том же тоне. Многие говорили прекрасно и оригинально.
Издатель Русского вестника Глинка, которого узнали («писатель, писатель! – послышалось в толпе), сказал, что ад должно отражать адом, что он видел ребенка, улыбающегося при блеске молнии и при раскатах грома, но что мы не будем этим ребенком.
– Да, да, при раскатах грома! – повторяли одобрительно в задних рядах.
Толпа подошла к большому столу, у которого, в мундирах, в лентах, седые, плешивые, сидели семидесятилетние вельможи старики, которых почти всех, по домам с шутами и в клубах за бостоном, видал Пьер. Толпа подошла к столу, не переставая гудеть. Один за другим, и иногда два вместе, прижатые сзади к высоким спинкам стульев налегающею толпой, говорили ораторы. Стоявшие сзади замечали, чего не досказал говоривший оратор, и торопились сказать это пропущенное. Другие, в этой жаре и тесноте, шарили в своей голове, не найдется ли какая мысль, и торопились говорить ее. Знакомые Пьеру старички вельможи сидели и оглядывались то на того, то на другого, и выражение большей части из них говорило только, что им очень жарко. Пьер, однако, чувствовал себя взволнованным, и общее чувство желания показать, что нам всё нипочем, выражавшееся больше в звуках и выражениях лиц, чем в смысле речей, сообщалось и ему. Он не отрекся от своих мыслей, но чувствовал себя в чем то виноватым и желал оправдаться.
– Я сказал только, что нам удобнее было бы делать пожертвования, когда мы будем знать, в чем нужда, – стараясь перекричать другие голоса, проговорил он.
Один ближайший старичок оглянулся на него, но тотчас был отвлечен криком, начавшимся на другой стороне стола.
– Да, Москва будет сдана! Она будет искупительницей! – кричал один.
– Он враг человечества! – кричал другой. – Позвольте мне говорить… Господа, вы меня давите…


В это время быстрыми шагами перед расступившейся толпой дворян, в генеральском мундире, с лентой через плечо, с своим высунутым подбородком и быстрыми глазами, вошел граф Растопчин.
– Государь император сейчас будет, – сказал Растопчин, – я только что оттуда. Я полагаю, что в том положении, в котором мы находимся, судить много нечего. Государь удостоил собрать нас и купечество, – сказал граф Растопчин. – Оттуда польются миллионы (он указал на залу купцов), а наше дело выставить ополчение и не щадить себя… Это меньшее, что мы можем сделать!
Начались совещания между одними вельможами, сидевшими за столом. Все совещание прошло больше чем тихо. Оно даже казалось грустно, когда, после всего прежнего шума, поодиночке были слышны старые голоса, говорившие один: «согласен», другой для разнообразия: «и я того же мнения», и т. д.
Было велено секретарю писать постановление московского дворянства о том, что москвичи, подобно смолянам, жертвуют по десять человек с тысячи и полное обмундирование. Господа заседавшие встали, как бы облегченные, загремели стульями и пошли по зале разминать ноги, забирая кое кого под руку и разговаривая.
– Государь! Государь! – вдруг разнеслось по залам, и вся толпа бросилась к выходу.
По широкому ходу, между стеной дворян, государь прошел в залу. На всех лицах выражалось почтительное и испуганное любопытство. Пьер стоял довольно далеко и не мог вполне расслышать речи государя. Он понял только, по тому, что он слышал, что государь говорил об опасности, в которой находилось государство, и о надеждах, которые он возлагал на московское дворянство. Государю отвечал другой голос, сообщавший о только что состоявшемся постановлении дворянства.
– Господа! – сказал дрогнувший голос государя; толпа зашелестила и опять затихла, и Пьер ясно услыхал столь приятно человеческий и тронутый голос государя, который говорил: – Никогда я не сомневался в усердии русского дворянства. Но в этот день оно превзошло мои ожидания. Благодарю вас от лица отечества. Господа, будем действовать – время всего дороже…
Государь замолчал, толпа стала тесниться вокруг него, и со всех сторон слышались восторженные восклицания.
– Да, всего дороже… царское слово, – рыдая, говорил сзади голос Ильи Андреича, ничего не слышавшего, но все понимавшего по своему.
Из залы дворянства государь прошел в залу купечества. Он пробыл там около десяти минут. Пьер в числе других увидал государя, выходящего из залы купечества со слезами умиления на глазах. Как потом узнали, государь только что начал речь купцам, как слезы брызнули из его глаз, и он дрожащим голосом договорил ее. Когда Пьер увидал государя, он выходил, сопутствуемый двумя купцами. Один был знаком Пьеру, толстый откупщик, другой – голова, с худым, узкобородым, желтым лицом. Оба они плакали. У худого стояли слезы, но толстый откупщик рыдал, как ребенок, и все твердил:
– И жизнь и имущество возьми, ваше величество!
Пьер не чувствовал в эту минуту уже ничего, кроме желания показать, что все ему нипочем и что он всем готов жертвовать. Как упрек ему представлялась его речь с конституционным направлением; он искал случая загладить это. Узнав, что граф Мамонов жертвует полк, Безухов тут же объявил графу Растопчину, что он отдает тысячу человек и их содержание.
Старик Ростов без слез не мог рассказать жене того, что было, и тут же согласился на просьбу Пети и сам поехал записывать его.
На другой день государь уехал. Все собранные дворяне сняли мундиры, опять разместились по домам и клубам и, покряхтывая, отдавали приказания управляющим об ополчении, и удивлялись тому, что они наделали.



Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньского утра, не мог воздержаться от вспышки гнева в присутствии Куракина и потом Балашева.
Александр отказывался от всех переговоров потому, что он лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай де Толли старался наилучшим образом управлять армией для того, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. Ростов поскакал в атаку на французов потому, что он не мог удержаться от желания проскакаться по ровному полю. И так точно, вследствие своих личных свойств, привычек, условий и целей, действовали все те неперечислимые лица, участники этой войны. Они боялись, тщеславились, радовались, негодовали, рассуждали, полагая, что они знают то, что они делают, и что делают для себя, а все были непроизвольными орудиями истории и производили скрытую от них, но понятную для нас работу. Такова неизменная судьба всех практических деятелей, и тем не свободнее, чем выше они стоят в людской иерархии.
Теперь деятели 1812 го года давно сошли с своих мест, их личные интересы исчезли бесследно, и одни исторические результаты того времени перед нами.
Но допустим, что должны были люди Европы, под предводительством Наполеона, зайти в глубь России и там погибнуть, и вся противуречащая сама себе, бессмысленная, жестокая деятельность людей – участников этой войны, становится для нас понятною.
Провидение заставляло всех этих людей, стремясь к достижению своих личных целей, содействовать исполнению одного огромного результата, о котором ни один человек (ни Наполеон, ни Александр, ни еще менее кто либо из участников войны) не имел ни малейшего чаяния.
Теперь нам ясно, что было в 1812 м году причиной погибели французской армии. Никто не станет спорить, что причиной погибели французских войск Наполеона было, с одной стороны, вступление их в позднее время без приготовления к зимнему походу в глубь России, а с другой стороны, характер, который приняла война от сожжения русских городов и возбуждения ненависти к врагу в русском народе. Но тогда не только никто не предвидел того (что теперь кажется очевидным), что только этим путем могла погибнуть восьмисоттысячная, лучшая в мире и предводимая лучшим полководцем армия в столкновении с вдвое слабейшей, неопытной и предводимой неопытными полководцами – русской армией; не только никто не предвидел этого, но все усилия со стороны русских были постоянно устремляемы на то, чтобы помешать тому, что одно могло спасти Россию, и со стороны французов, несмотря на опытность и так называемый военный гений Наполеона, были устремлены все усилия к тому, чтобы растянуться в конце лета до Москвы, то есть сделать то самое, что должно было погубить их.
В исторических сочинениях о 1812 м годе авторы французы очень любят говорить о том, как Наполеон чувствовал опасность растяжения своей линии, как он искал сражения, как маршалы его советовали ему остановиться в Смоленске, и приводить другие подобные доводы, доказывающие, что тогда уже будто понята была опасность кампании; а авторы русские еще более любят говорить о том, как с начала кампании существовал план скифской войны заманивания Наполеона в глубь России, и приписывают этот план кто Пфулю, кто какому то французу, кто Толю, кто самому императору Александру, указывая на записки, проекты и письма, в которых действительно находятся намеки на этот образ действий. Но все эти намеки на предвидение того, что случилось, как со стороны французов так и со стороны русских выставляются теперь только потому, что событие оправдало их. Ежели бы событие не совершилось, то намеки эти были бы забыты, как забыты теперь тысячи и миллионы противоположных намеков и предположений, бывших в ходу тогда, но оказавшихся несправедливыми и потому забытых. Об исходе каждого совершающегося события всегда бывает так много предположений, что, чем бы оно ни кончилось, всегда найдутся люди, которые скажут: «Я тогда еще сказал, что это так будет», забывая совсем, что в числе бесчисленных предположений были делаемы и совершенно противоположные.
Предположения о сознании Наполеоном опасности растяжения линии и со стороны русских – о завлечении неприятеля в глубь России – принадлежат, очевидно, к этому разряду, и историки только с большой натяжкой могут приписывать такие соображения Наполеону и его маршалам и такие планы русским военачальникам. Все факты совершенно противоречат таким предположениям. Не только во все время войны со стороны русских не было желания заманить французов в глубь России, но все было делаемо для того, чтобы остановить их с первого вступления их в Россию, и не только Наполеон не боялся растяжения своей линии, но он радовался, как торжеству, каждому своему шагу вперед и очень лениво, не так, как в прежние свои кампании, искал сражения.
При самом начале кампании армии наши разрезаны, и единственная цель, к которой мы стремимся, состоит в том, чтобы соединить их, хотя для того, чтобы отступать и завлекать неприятеля в глубь страны, в соединении армий не представляется выгод. Император находится при армии для воодушевления ее в отстаивании каждого шага русской земли, а не для отступления. Устроивается громадный Дрисский лагерь по плану Пфуля и не предполагается отступать далее. Государь делает упреки главнокомандующим за каждый шаг отступления. Не только сожжение Москвы, но допущение неприятеля до Смоленска не может даже представиться воображению императора, и когда армии соединяются, то государь негодует за то, что Смоленск взят и сожжен и не дано пред стенами его генерального сражения.
Так думает государь, но русские военачальники и все русские люди еще более негодуют при мысли о том, что наши отступают в глубь страны.
Наполеон, разрезав армии, движется в глубь страны и упускает несколько случаев сражения. В августе месяце он в Смоленске и думает только о том, как бы ему идти дальше, хотя, как мы теперь видим, это движение вперед для него очевидно пагубно.
Факты говорят очевидно, что ни Наполеон не предвидел опасности в движении на Москву, ни Александр и русские военачальники не думали тогда о заманивании Наполеона, а думали о противном. Завлечение Наполеона в глубь страны произошло не по чьему нибудь плану (никто и не верил в возможность этого), а произошло от сложнейшей игры интриг, целей, желаний людей – участников войны, не угадывавших того, что должно быть, и того, что было единственным спасением России. Все происходит нечаянно. Армии разрезаны при начале кампании. Мы стараемся соединить их с очевидной целью дать сражение и удержать наступление неприятеля, но и этом стремлении к соединению, избегая сражений с сильнейшим неприятелем и невольно отходя под острым углом, мы заводим французов до Смоленска. Но мало того сказать, что мы отходим под острым углом потому, что французы двигаются между обеими армиями, – угол этот делается еще острее, и мы еще дальше уходим потому, что Барклай де Толли, непопулярный немец, ненавистен Багратиону (имеющему стать под его начальство), и Багратион, командуя 2 й армией, старается как можно дольше не присоединяться к Барклаю, чтобы не стать под его команду. Багратион долго не присоединяется (хотя в этом главная цель всех начальствующих лиц) потому, что ему кажется, что он на этом марше ставит в опасность свою армию и что выгоднее всего для него отступить левее и южнее, беспокоя с фланга и тыла неприятеля и комплектуя свою армию в Украине. А кажется, и придумано это им потому, что ему не хочется подчиняться ненавистному и младшему чином немцу Барклаю.
Император находится при армии, чтобы воодушевлять ее, а присутствие его и незнание на что решиться, и огромное количество советников и планов уничтожают энергию действий 1 й армии, и армия отступает.
В Дрисском лагере предположено остановиться; но неожиданно Паулучи, метящий в главнокомандующие, своей энергией действует на Александра, и весь план Пфуля бросается, и все дело поручается Барклаю, Но так как Барклай не внушает доверия, власть его ограничивают.
Армии раздроблены, нет единства начальства, Барклай не популярен; но из этой путаницы, раздробления и непопулярности немца главнокомандующего, с одной стороны, вытекает нерешительность и избежание сражения (от которого нельзя бы было удержаться, ежели бы армии были вместе и не Барклай был бы начальником), с другой стороны, – все большее и большее негодование против немцев и возбуждение патриотического духа.
Наконец государь уезжает из армии, и как единственный и удобнейший предлог для его отъезда избирается мысль, что ему надо воодушевить народ в столицах для возбуждения народной войны. И эта поездка государя и Москву утрояет силы русского войска.
Государь отъезжает из армии для того, чтобы не стеснять единство власти главнокомандующего, и надеется, что будут приняты более решительные меры; но положение начальства армий еще более путается и ослабевает. Бенигсен, великий князь и рой генерал адъютантов остаются при армии с тем, чтобы следить за действиями главнокомандующего и возбуждать его к энергии, и Барклай, еще менее чувствуя себя свободным под глазами всех этих глаз государевых, делается еще осторожнее для решительных действий и избегает сражений.
Барклай стоит за осторожность. Цесаревич намекает на измену и требует генерального сражения. Любомирский, Браницкий, Влоцкий и тому подобные так раздувают весь этот шум, что Барклай, под предлогом доставления бумаг государю, отсылает поляков генерал адъютантов в Петербург и входит в открытую борьбу с Бенигсеном и великим князем.
В Смоленске, наконец, как ни не желал того Багратион, соединяются армии.
Багратион в карете подъезжает к дому, занимаемому Барклаем. Барклай надевает шарф, выходит навстречу v рапортует старшему чином Багратиону. Багратион, в борьбе великодушия, несмотря на старшинство чина, подчиняется Барклаю; но, подчинившись, еще меньше соглашается с ним. Багратион лично, по приказанию государя, доносит ему. Он пишет Аракчееву: «Воля государя моего, я никак вместе с министром (Барклаем) не могу. Ради бога, пошлите меня куда нибудь хотя полком командовать, а здесь быть не могу; и вся главная квартира немцами наполнена, так что русскому жить невозможно, и толку никакого нет. Я думал, истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу». Рой Браницких, Винцингероде и тому подобных еще больше отравляет сношения главнокомандующих, и выходит еще меньше единства. Сбираются атаковать французов перед Смоленском. Посылается генерал для осмотра позиции. Генерал этот, ненавидя Барклая, едет к приятелю, корпусному командиру, и, просидев у него день, возвращается к Барклаю и осуждает по всем пунктам будущее поле сражения, которого он не видал.