Федеративный союз баптистов СССР

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Союз русских баптистов»)
Перейти к: навигация, поиск
Федеративный союз баптистов СССР
Союз русских баптистов

Эскиз здания Федеративного союза баптистов СССР с призывом об участии в строительстве. Здание так и не было построено из-за развернувшихся репрессий

Основная информация

Конфессия баптизм
Богословское направление баптистское вероучение
Система управления конгрегационализм
Дата основания 1884 год
Центр Москва (с 1919 года)
Территория Российская империя/СССР
Ассоциации Всемирный союз баптистов
Язык богослужения национальный
Музыкальная традиция «Песнь Возрождения»
Численность
Верующих 500 тысяч

Федеративный союз баптистов СССР (первое название Союз русских баптистов Южной России и Кавказа впоследствии неоднократно менялось) — первая баптистская организация России, учрежденная 30 апреля 1884 года и существовавшая до середины 1930-х годов.





Название

Первоначально Союз был учрежден под названием Союз русских баптистов Южной России и Кавказа, однако уже в 1885 году в связи с расширением географии входящих в него общин был переименован в Союз русских баптистов[1]. В начале 1920-х годов он был переименован во Всероссийский союз баптистов, а в 1924 году в связи с образованием СССР был вновь переименован в Союз баптистов СССР[2]. Последнее название, Федеративный союз баптистов СССР, было принято в 1926 году в связи с изменением структуры Союза, состоящего из региональных союзов.

Основные функции

Баптистское вероучение предусматривает конгрегационалистскую форму церковного устройства, при которой общины являются независимыми в духовных и практических вопросах.

В то же время конгрегационализм не отвергает существования надцерковных организаций, ведающих вопросами межцерковных отношений, а также отношений конфессии с внешним миром. Таким органом и был Федеративный союз баптистов СССР. К его функциям относились вопросы подготовки и проведения съездов и конференций, решение догматических вопросов, организация конфессионального образования, издание духовно-назидательной периодики и другой литературы, представительство конфессии перед органами власти и т. д. Также работники Союза могли привлекаться в роли третейских судей во внутрицерковных спорах.

Краткая история

Первый съезд союза состоялся в молоканской Нововасилевке Таврической губернии. На съезде присутствовало 33 делегата от 12 общин. Председателем союза был избран И. Вилер, которого в 1886 году сменил Д. Мазаев. Суть баптизма определялась как «крещение по вере», то есть только во взрослом возрасте. Догматические вопросы были отложены на второй план, а на первый выдвинуты задачи евангелизации. Миссионерская работа была поставлена на современный манер: расклеивались афиши, собирались собрания, читались лекции, пелись гимны, проводились чаепития, распространялись брошюры. Референт отдела богословия и катехизации Российского союза евангельских христиан баптистов и архивариус РС ЕХБ А. В. Синичкин по этому поводу отмечал:

Именно с этого момента русский баптизм существует в России как целостная структура, а не как отдельно действующие центры[3]

В начале XX века съезды Союза проводились в Ростове-на-Дону (1902, 1904, 1905), Царицыне (1903), Киеве (1906), Одессе (1909) и Владикавказе (1885, 1917). На этих съездах впервые рождается термин «евангельские христиане-баптисты». В 1905 году Союз русских баптистов вошел во Всемирный союз баптистов.

С 1928—1929 годов репрессии государства, ранее носившие «точечный характер», стали все более массовыми. К 1939 году было репрессировано большинство служителей общин — пресвитеров, миссионеров, дьяконов, проповедников, регентов хоров и т. д., не говоря уже о работниках Федеративного и региональных союзов.

В 1944 году остатки Союза баптистов влились в состав новосозданной деноминации Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов, куда помимо баптистов Южной России вошли преемники петербургских аристократических евангельских христиан-прохановцев.

Отношения с государством

Российская империя

Со времени своего возникновения русский штундизм, а вслед за ним и русский баптизм достаточно жёстко преследовался государством.[4][5][6][7] Религиовед Л. Н. Митрохин отмечает, что этому способствовало подстрекательство православных миссионеров, которые в собранных для правоохранительных органов Российской империи свидетельствах подчёркивали «„бунтарский“» и „подрывной“ характер штундистов.[8] Он также указывал на то, что положение штундистов особенно ухудшилось после принятия Кабинетом министров 4 июля 1894 года положения в котором «штунда» (к которой приравнивали русский баптизм) признавалась в качестве «одной из наиболее опасных в церковном и государственном отношениях» сект[5]. И приводит мнение В. Д. Бонч-Бруевича, считаавшего, что «С этого времени, по воле самодержавного закона закона штундисты стали всячески преследоваться: их арестовывали, сажали в тюрьмы, ссылали в самые отделённые места. И после появления этого циркуляра миссионеры сразу же присоединили слово „штундист“ к очень многим сектам, дабы им было легче преследовать сектантство. Вот почему слово „штундо“» они стали присоединять к названиям всех и всяческих сект: молокан, духоборцев, хлыстов, скопцов и т. д.»[5][9]

Ситуация изменилась только во время Первой русской революции, когда 17 апреля 1905 года вышли именной Высочайший указ и высочайше утвержденное положение Кабинета министров «Об укреплении начал веротерпимости», давшие неправославным верующим некоторые послабления. Однако жизнь показала, что эта реформа была далека от дарования действительной свободы совести, которую государственная машина не могла обеспечить[10][аффилированный источник? 3098 дней]. Как писал в 1910 году баптистский адвокат И. П. Кушнеров, несмотря на реформу, «нам говорят, что право проповеди и исповедания принадлежит одной только господствующей религии — православию. Отсюда возникает неисчислимое число всякого рода преследований и гонений за исповедание веры: штрафы, аресты, заключения в тюрьмы, ссылки, предания суду, закрытие собраний, общин и проч. Я говорю, что всех гонений и преследований после провозглашения свободы слова и свободы вероисповедания — не перечесть. Дело доведено до того, что некоторые общины и отдельные семьи наших братьев уже решили возбудить ходатайства, <…> чтобы им было разрешено переселиться за границу»[11][аффилированный источник? 3098 дней].

С началом Первой мировой войны ситуация усугубилась обвинениями в исповедании «немецкой» веры, якобы сочувствии Германии и шпионаже в её пользу[12]. Был прекращен выпуск журналов «Слово Истины» (редактор М. Д. Тимошенко арестован и сослан в Нарымский край) и «Баптист», сосланы и высланы ряд служителей, с 1912 года перестали проводиться съезды. Например, в Петрограде из двух десятков мест собраний евангельских христиан и баптистов остались только 4[13].

Лишь Февральская революция 1917 года принесла баптистам полную, хотя и недолгую свободу.

СССР

Принятые сразу после революции законодательные акты имели двойственный характер. С одной стороны, ряд законодательных актов соответствовал модели светского европейского государства[14]. Так, «Декларация прав народов России» предусматривала отмену «всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений»[15]. Позднее эта норма была закреплена в первой советской Конституции 1918 года. Также был узаконен институт гражданского (нецерковного) брака, РПЦ отделена от школы.

С другой стороны, большевики с самого начала не скрывали своего враждебного отношения к религии.

Российских протестантов уравнивание в правах с РПЦ полностью устраивало, тем более, что принцип отделения церкви от государства является одним из ключевых для баптистов и родственных им евангельских христиан. Собственности, пригодной для большевистских экспроприаций, у них было немного. А опыт выживания и развития в атмосфере гонений и дискриминации, приобретённый до свержения монархии, в новых условиях давал им определённые преимущества перед РПЦ.

К тому же часть большевистских руководителей во главе с В. И. Лениным и главным большевистским «экспертом по сектантам» В. Д. Бонч-Бруевичем по выражению религиоведа Л. Н. Митрохина «заигрывала»[16] с протестантами, стараясь использовать их в своих целях.

На этой волне даже был принят Декрет «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям» от 4 января 1919 года, согласно которому верующий-пацифист по решению суда имел право военную службу заменить альтернативной «санитарной службой, преимущественно в заразных госпиталях, или иной общеполезной работой по выбору самого призываемого» (п. 1) Правда, на практике реализовать эту возможность удавалось далеко не всем, — на местах органы власти часто не знали об этом Декрете или не признавали его, наказывая «дезертиров» вплоть до расстрела[17].

В то же время, как отмечал историк А. И. Савин, "лояльное отношение к евангельским церквям никогда не было единственной доминирующей линией в большевистской политике. Значительная часть членов партии и органы политической полиции априори бескомпромиссно выступали против «сект». Они рассматривали деятельность «сектантства» как «попытку приспособления религии к новым условиям», «очередную форму антисоветского движения кулаческих элементов в деревне»"[18].

«Точечные» репрессии государства имели место и сразу после революции 1917 года, и в начале 1920-х годов, и во время «религиозного нэпа» середины 1920-х годов. С конца 1920-х годов в стране развернулись тотальные репрессии в отношении «сектантов», которые привели к физическому уничтожению значительной части служителей, закрытию практически всех молитвенных домов и ликвидации Союза вместе с его территориальными структурами.

Управление

Высшим органом управления во все время существования Союза являлся съезд делегатов поместных общин, который проводился, по возможности, ежегодно (если позволяла политическая ситуация в стране). Перерывы в регулярном проведении съездов (1892—1897, 1899—1901, 1912—1916, 1918—1919, 1922, 1924—1925, после 1926 года) выпадали либо на периоды ужесточения политики в отношении баптистов со стороны государства, либо на сложности времен Гражданской войны и послевоенного времени).

В период между съездами управление осуществлял выборный орган, в разное время называвшийся Советом или Комитетом. Совет избирал Правление и председателя. В 1919—1924 годах осуществлялось коллегиальное руководство.

Председатели

Структура

На первом этапе своего существования поместные общины напрямую входили в Союз. Однако с 1910-х годов (а в отдельных местах и раньше) в связи быстрым ростом числа общин стали появляться территориальные межцерковные объединения: более мелкие — «районы» и более крупные — «отделы» (позднее переименованные в региональные союзы, например, Дальневосточный союз баптистов, Сибирский союз баптистов и т. д.).

До середины 1920-х годов ситуация складывалась двойственная: поместные общины могли входить в центральный Союз либо напрямую, либо опосредованно, — в составе своего территориального объединения. В руководстве Союза в это время велась дискуссия между сторонниками и противниками существования территориальных объединений. В конце концов победили сторонники существования региональных союзов: согласно решения съезда 1926 года все поместные общины и «районы», не входившие в региональные союзы, должные были объединиться в самостоятельные союзы[27]. Тогда же к названию Союза баптистов СССР добавилось слово «Федеративный». К концу 1926 года региональных союзов было уже восемь[27], в 1927 году появилось еще два. Однако этот процесс не был завершен: помешали развернувшиеся репрессии.

Богословие

В основном в Союз входили общины «частных баптистов» (придерживавшихся кальвинистской доктрины спасения души), в отличие от евангельских христиан — прохановцев («общих баптистов» с арминианской доктриной)[28]. Однако серьезная богословская полемика между общими и частными баптистами в России в то время не велась: в условиях почти не прекращающихся гонений церкви были больше озабочены миссионерством и строительством общин, чем «высоким богословием».

Образование

В дореволюционный период отдельные проповедники по направлению своих поместных общин или в частном порядке обучались в заграничных богословских семинариях. Также в 1909 году группа из 11 проповедников была направлена на обучение в Лодзинской семинарии, организованной российскими немцами-баптистами в помещении Лодзинской немецкой баптистской церкви. В 1911 году эта семинария была закрыта и обучение в ней продолжалось нелегально[29]. Реализовать желание открыть русскую семинарию в дореволюционный период не удалось из-за нехватки средств и ужесточения политики государства.

В 1918—1924 годах проповедников готовили при некоторых крупных поместных церквях и региональных объединениях на курсах (как правило, краткосрочных). В 1923—1924 годах некоторые баптисты обучались на 9-месячных библейских курсах, открытых И. С. Прохановым при центральной петроградской церкви евангельских христиан[30].

1 декабря 1927 года были открыты Библейские курсы в Москве. В первый набор были зачислены 50 курсантов из разных регионов СССР. Программа курсов была рассчитана на три года, однако реально они просуществовали лишь полтора года, после чего были закрыты в связи с ужесточением политики государства.

Периодика

Официальным печатным органом Союза был журнал «Баптист» (издавался с перерывами в 1907—1929 годах), в 1917—1918 и 1920—1921 годах (во время перерыва в издании «Баптиста») его роль де-факто играл журнал «Слово Истины». Для верующих на Украине в 1926—1928 годах издавался журнал «Баптист Украины».

Кроме того, частным образом издавался еще ряд баптистских журналов, в том числе региональные, например, «Благовестник» (1919 - Омск, 1919—1922 - Владивосток), «Гость» (в 1910—1918 годы — в Санкт-Петербурге, позднее — в эмиграции) и др.

Численность

Численность определялась количеством активных верующих, то есть людей, принявших крещение в баптистских общинах и являющихся членами общин, регулярно посещающими богослужения и участвующими в жизнедеятельности общин. Дети, поскольку по баптистскому веруочению им не могло быть преподано крещение, в статистике не учитывались.

По оценке Л. Н. Митрохина, в 1912 году в Российской империи насчитывалось около 120 тысяч баптистов[28]. Спустя 15 лет, в 1927 году, по оценкам самих баптистов, их численность в СССР составляла 500 тысяч человек[31].

Предшественник

Штунда

Молоканство

Преемники

ВСЕХБ (1944—1992)

МСЦ ЕХБ (1961 — настоящее время)

Евро-азиатская федерация союзов евангельских христиан-баптистов (1992 — настоящее время)

Национальные евангельско-баптистские союзы церквей бывших республик СССР (1992 — настоящее время), в России — РС ЕХБ

Напишите отзыв о статье "Федеративный союз баптистов СССР"

Примечания

  1. Епископ Алексий (Дородницын). — Материалы для истории религиозно-рационалистического движения на юге России во второй половине XIX столетия. Казань, 1908. С.584
  2. Съезд Пленума Всероссийского союза баптистов 10 — 15 декабря 1924 года // Журнал «Баптист» № 2, 1925 С. 5
  3. Синичкин А. В. [textfighter.org/teology/protestant/Article/samym_znachitelnym_dlya_baptistskogo_dvijeniya_v_rossii_bylo_obraschenie_cherez_propovedi_lorda_redstoka_traditsii_tserkvei.php Особенности возникновения и формирования российского баптизма] // Свобода совести в России. Исторический и современный аспекты. Выпуск 5. — М.: РОИР, 2007. — С. 5—19. — 560 с. — 1000 экз.
  4. Клибанов, 1965, с. 188—189.
  5. 1 2 3 Митрохин, 1997, с. 218.
  6. Струкова, Филатов, 2003.
  7. Дударенок, Сердюк, 2014, с. 12—15.
  8. Митрохин, 1997, с. 216.
  9. Бонч-Бруевич В. Д. — Избранные сочинения. Т. 1 С. 370
  10. История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.135
  11. Журнал «Баптист», 1910 № 32 С.254
  12. Никольская, 2009, с. 43.
  13. Никольская, 2009, с. 45.
  14. Никольская, 2009, с. 59.
  15. «Декларация прав народов России» // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  16. Митрохин, 1997, с. 361.
  17. Никольская, 2009, с. 66.
  18. Савин А. И. [baptist.org.ru/read/article/94398 Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) – ВКП(б) и евангельские церкви в 1922–1929 гг.] // Государство и личность в истории России. Материалы региональной научной конференции. Новосибирск, 2004, С. 83 – 105.
  19. Первый свободный съезд русских Баптистов всей России в г. Владикавказе с 20 по 27 апреля 1917 г." Материалы. С. 14
  20. История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.180
  21. «Отчет Всероссийского Съезда Евангельских Христиан Баптистов, состоявшегося в г. Москве с 26 мая по 6 июня 1920 г.» // Материалы С.18
  22. История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.182
  23. 1 2 История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.197
  24. 26-ой Всесоюзный съезд баптистов СССР (Протоколы и материалы) //Издание Федеративного союза баптистов СССР в лице Н. В. Одинцова. Москва. 1927. С. 8
  25. 26-ой Всесоюзный съезд баптистов СССР (Протоколы и материалы) //Издание Федеративного союза баптистов СССР в лице Н. В. Одинцова. Москва. 1927. С. 14
  26. История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.198
  27. 1 2 Устав Федеративного Союза баптистов //26-ой Всесоюзный съезд баптистов СССР (Протоколы и материалы) //Издание Федеративного союза баптистов СССР в лице Н. В. Одинцова. Москва. 1927. С. 99
  28. 1 2 Митрохин Л. Н. [iph.ras.ru/elib/0349.html Баптизм] // Новая философская энциклопедия / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин, заместители предс.: А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, уч. секр. А. П. Огурцов. — 2-е изд., испр. и допол. — М.: Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  29. История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.169
  30. История ЕХБ в СССР, издательство ВСЕХБ, Москва, 1989 С.214-215
  31. Одинцов Н. В. — Состояние дела Божия в России // Журнал «Баптист», 1927, № 1, С.21
  32. </ol>

Литература

  • Дударёнок С. М., Сердюк М. Б. История протестантских церквей Приморского края ( XIX-XX вв.): монография. — Владивосток: Изд-во Дальневосточного ун-та, 2014. — 593 с. — ISBN 978-5-906739-04-9.
  • Клибанов А. И. История религиозного сектантства в России (60-е годы XIX век-1917). — М.: Наука, 1965. — 348 с.
  • Митрохин Л. Н. Баптизм: история и современность (философско-социологические очерки). — СПб.: РХГИ, 1997. — 480 с. — 2500 экз. — ISBN 5-88812-037-5.
  • Никольская Т. К. Русский протестантизм и государственная власть в 1905— 1991 годах. — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2009. — 356 с. — (Территории истории; Вып. 2). — ISBN 978-5-94380-081-8.
  • Потапова Н. В. [cyberleninka.ru/article/n/istoriya-evangelsko-baptistskogo-soobschestva-rossiyskogo-dalnego-vostoka-1917-1922-gg-v-rabotah-pervyh-sovetskih-istorikov-1 История евангельско-баптистского сообщества российского Дальнего востока 1917—1922 гг. в работах первых советских историков-«антирелигиозников»] // Известия Восточного института. — 2013. — Т. 22, № 2. — С. 46—56. ([ifl.dvfu.ru/files/%D0%98%D0%B7%D0%B2%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%8F%20%D0%92%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%87%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D0%98%D0%BD%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%82%D1%83%D1%82%D0%B0/%D0%90%D1%80%D1%85%D0%B8%D0%B2/22/2013-2-22_04.pdf копия])
  • Потапова Н. В. [cyberleninka.ru/article/n/evolyutsiya-politiki-sovetskoy-vlasti-po-otnosheniyu-k-sektantam-evangelskim-hristianam-i-baptistam-v-nachale-1920-h-gg Эволюция политики советской власти по отношению к «сектантам» (евангельским христианам и баптистам) в начале 1920-х гг.] // Теория и практика общественного развития. — 2014. — № 19. — С. 125—131. ([teoria-practica.ru/rus/files/arhiv_zhurnala/2014/19/history/potapova.pdf копия])
  • Потапова Н. В. [cyberleninka.ru/article/n/rossiyskie-baptisty-i-evangelskie-hristiane-k-voprosu-o-proishozhdenii-i-edinstve-denominatsiy Российские баптисты и евангельские христиане: к вопросу о происхождении и единстве деноминаций] // Теория и практика общественного развития. — 2014. — № 18. — С. 133—137. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=2072-7623&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 2072-7623].
  • Струкова А. С., Филатов С. Б. [magazines.russ.ru/nz/2003/6/filat3.html От протестантизма в России к русскому протестантизму] // Неприкосновенный запас. — 2003. — Т. 32, № 6. ([www.archipelag.ru/ru_mir/religio/novie-identichnosti/protestantism/q12/ копия])

Ссылки

  • [www.istina.info/print.php?i=15&a=348 Российский союз ЕХБ]

Отрывок, характеризующий Федеративный союз баптистов СССР

– Ах, я не знаю, как все это необычайно! – сказала Соня, хватаясь за голову.
Через несколько минут князь Андрей позвонил, и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.
В этот день был случай отправить письма в армию, и графиня писала письмо сыну.
– Соня, – сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. – Соня, ты не напишешь Николеньке? – сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз Соня прочла все, что разумела графиня этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.
Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.
– Я напишу, maman, – сказала она.
Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, что происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.


На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношении к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула – для офицеров и солдат – он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только семнадцатого из содержащихся зачем то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что нибудь особенное в Пьере, то только его неробкий, сосредоточенно задумчивый вид и французский язык, на котором он, удивительно для французов, хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его, тем более что он говорил по французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и, вероятно, он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которой обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и привели его к желаемой цели, то есть к обвинению. Как только он начинал говорить что нибудь такое, что не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того, Пьер испытал то же, что во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, что он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu'il avait sauve des flammes [которого он спас из пламени]. – Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что… Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть, что делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара? Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.
– Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, – строго сказал ему генерал с белыми усами и красным, румяным лицом.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Пьера с тринадцатью другими отвели на Крымский Брод, в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
В каретном сарае одного дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все содержащиеся здесь ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата, очевидно, маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
Эти первые дни, до 8 го сентября, – дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжелые для Пьера.

Х
8 го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которой с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно, штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n'avoue pas son nom [тот, который не говорит своего имени]. И, равнодушно и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими тринадцатью повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, все, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри с печами и трубами и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Ново Девичьего монастыря, и особенно звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник рождества богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.
Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе, вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n'avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда то, с несомненной уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожной щепкой, попавшей в колеса неизвестной ему, но правильно действующей машины.
Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.
Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.
Даву сидел на конце комнаты над столом, с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какой то бумагой, лежавшей перед ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил:
– Qui etes vous? [Кто вы такой?]
Пьер молчал оттого, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своей жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, что сказать. Сказать то же, что он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде чем Пьер успел на что нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.
– Я знаю этого человека, – мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтобы испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову, как тисками.
– Mon general, vous ne pouvez pas me connaitre, je ne vous ai jamais vu… [Вы не могли меня знать, генерал, я никогда не видал вас.]
– C'est un espion russe, [Это русский шпион,] – перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе Пьер вдруг быстро заговорил.
– Non, Monseigneur, – сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. – Non, Monseigneur, vous n'avez pas pu me connaitre. Je suis un officier militionnaire et je n'ai pas quitte Moscou. [Нет, ваше высочество… Нет, ваше высочество, вы не могли меня знать. Я офицер милиции, и я не выезжал из Москвы.]
– Votre nom? [Ваше имя?] – повторил Даву.
– Besouhof. [Безухов.]
– Qu'est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas? [Кто мне докажет, что вы не лжете?]
– Monseigneur! [Ваше высочество!] – вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.
– Comment me prouverez vous la verite de ce que vous me dites? [Чем вы докажете мне справедливость ваших слов?] – сказал Даву холодно.
Пьер вспомнил Рамбаля и назвал его полк, и фамилию, и улицу, на которой был дом.
– Vous n'etes pas ce que vous dites, [Вы не то, что вы говорите.] – опять сказал Даву.
Пьер дрожащим, прерывающимся голосом стал приводить доказательства справедливости своего показания.
Но в это время вошел адъютант и что то доложил Даву.
Даву вдруг просиял при известии, сообщенном адъютантом, и стал застегиваться. Он, видимо, совсем забыл о Пьере.
Когда адъютант напомнил ему о пленном, он, нахмурившись, кивнул в сторону Пьера и сказал, чтобы его вели. Но куда должны были его вести – Пьер не знал: назад в балаган или на приготовленное место казни, которое, проходя по Девичьему полю, ему показывали товарищи.
Он обернул голову и видел, что адъютант переспрашивал что то.
– Oui, sans doute! [Да, разумеется!] – сказал Даву, но что «да», Пьер не знал.
Пьер не помнил, как, долго ли он шел и куда. Он, в состоянии совершенного бессмыслия и отупления, ничего не видя вокруг себя, передвигал ногами вместе с другими до тех пор, пока все остановились, и он остановился. Одна мысль за все это время была в голове Пьера. Это была мысль о том: кто, кто же, наконец, приговорил его к казни. Это были не те люди, которые допрашивали его в комиссии: из них ни один не хотел и, очевидно, не мог этого сделать. Это был не Даву, который так человечески посмотрел на него. Еще бы одна минута, и Даву понял бы, что они делают дурно, но этой минуте помешал адъютант, который вошел. И адъютант этот, очевидно, не хотел ничего худого, но он мог бы не войти. Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.
Это был порядок, склад обстоятельств.
Порядок какой то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его.


От дома князя Щербатова пленных повели прямо вниз по Девичьему полю, левее Девичьего монастыря и подвели к огороду, на котором стоял столб. За столбом была вырыта большая яма с свежевыкопанной землей, и около ямы и столба полукругом стояла большая толпа народа. Толпа состояла из малого числа русских и большого числа наполеоновских войск вне строя: немцев, итальянцев и французов в разнородных мундирах. Справа и слева столба стояли фронты французских войск в синих мундирах с красными эполетами, в штиблетах и киверах.
Преступников расставили по известному порядку, который был в списке (Пьер стоял шестым), и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с двух сторон, и Пьер почувствовал, что с этим звуком как будто оторвалась часть его души. Он потерял способность думать и соображать. Он только мог видеть и слышать. И только одно желание было у него – желание, чтобы поскорее сделалось что то страшное, что должно было быть сделано. Пьер оглядывался на своих товарищей и рассматривал их.
Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой черный, мохнатый, мускулистый, с приплюснутым носом. Третий был дворовый, лет сорока пяти, с седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом. Четвертый был мужик, очень красивый, с окладистой русой бородой и черными глазами. Пятый был фабричный, желтый, худой малый, лет восемнадцати, в халате.
Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять – по одному или по два? «По два», – холодно спокойно отвечал старший офицер. Сделалось передвижение в рядах солдат, и заметно было, что все торопились, – и торопились не так, как торопятся, чтобы сделать понятное для всех дело, но так, как торопятся, чтобы окончить необходимое, но неприятное и непостижимое дело.
Чиновник француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников в прочел по русски и по французски приговор.
Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию офицера, двух острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу, остановились и, пока принесли мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит подбитый зверь на подходящего охотника. Один все крестился, другой чесал спину и делал губами движение, подобное улыбке. Солдаты, торопясь руками, стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.
Двенадцать человек стрелков с ружьями мерным, твердым шагом вышли из за рядов и остановились в восьми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не видать того, что будет. Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру громче самых страшных ударов грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с бледными лицами и дрожащими руками что то делали у ямы. Повели других двух. Так же, такими же глазами и эти двое смотрели на всех, тщетно, одними глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря тому, что будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для них их жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.
Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять как будто ужасный взрыв поразил его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью то кровь и бледные испуганные лица французов, опять что то делавших у столба, дрожащими руками толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: что это такое? Тот же вопрос был и во всех взглядах, которые встречались со взглядом Пьера.
На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто жо это делает наконец? Они все страдают так же, как и я. Кто же? Кто же?» – на секунду блеснуло в душе Пьера.
– Tirailleurs du 86 me, en avant! [Стрелки 86 го, вперед!] – прокричал кто то. Повели пятого, стоявшего рядом с Пьером, – одного. Пьер не понял того, что он спасен, что он и все остальные были приведены сюда только для присутствия при казни. Он со все возраставшим ужасом, не ощущая ни радости, ни успокоения, смотрел на то, что делалось. Пятый был фабричный в халате. Только что до него дотронулись, как он в ужасе отпрыгнул и схватился за Пьера (Пьер вздрогнул и оторвался от него). Фабричный не мог идти. Его тащили под мышки, и он что то кричал. Когда его подвели к столбу, он вдруг замолк. Он как будто вдруг что то понял. То ли он понял, что напрасно кричать, или то, что невозможно, чтобы его убили люди, но он стал у столба, ожидая повязки вместе с другими и, как подстреленный зверь, оглядываясь вокруг себя блестящими глазами.
Пьер уже не мог взять на себя отвернуться и закрыть глаза. Любопытство и волнение его и всей толпы при этом пятом убийстве дошло до высшей степени. Так же как и другие, этот пятый казался спокоен: он запахивал халат и почесывал одной босой ногой о другую.
Когда ему стали завязывать глаза, он поправил сам узел на затылке, который резал ему; потом, когда прислонили его к окровавленному столбу, он завалился назад, и, так как ему в этом положении было неловко, он поправился и, ровно поставив ноги, покойно прислонился. Пьер не сводил с него глаз, не упуская ни малейшего движения.
Должно быть, послышалась команда, должно быть, после команды раздались выстрелы восьми ружей. Но Пьер, сколько он ни старался вспомнить потом, не слыхал ни малейшего звука от выстрелов. Он видел только, как почему то вдруг опустился на веревках фабричный, как показалась кровь в двух местах и как самые веревки, от тяжести повисшего тела, распустились и фабричный, неестественно опустив голову и подвернув ногу, сел. Пьер подбежал к столбу. Никто не удерживал его. Вокруг фабричного что то делали испуганные, бледные люди. У одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть, когда он отвязывал веревки. Тело спустилось. Солдаты неловко и торопливо потащили его за столб и стали сталкивать в яму.
Все, очевидно, несомненно знали, что они были преступники, которым надо было скорее скрыть следы своего преступления.
Пьер заглянул в яму и увидел, что фабричный лежал там коленами кверху, близко к голове, одно плечо выше другого. И это плечо судорожно, равномерно опускалось и поднималось. Но уже лопатины земли сыпались на все тело. Один из солдат сердито, злобно и болезненно крикнул на Пьера, чтобы он вернулся. Но Пьер не понял его и стоял у столба, и никто не отгонял его.
Когда уже яма была вся засыпана, послышалась команда. Пьера отвели на его место, и французские войска, стоявшие фронтами по обеим сторонам столба, сделали полуоборот и стали проходить мерным шагом мимо столба. Двадцать четыре человека стрелков с разряженными ружьями, стоявшие в середине круга, примыкали бегом к своим местам, в то время как роты проходили мимо них.
Пьер смотрел теперь бессмысленными глазами на этих стрелков, которые попарно выбегали из круга. Все, кроме одного, присоединились к ротам. Молодой солдат с мертво бледным лицом, в кивере, свалившемся назад, спустив ружье, все еще стоял против ямы на том месте, с которого он стрелял. Он, как пьяный, шатался, делая то вперед, то назад несколько шагов, чтобы поддержать свое падающее тело. Старый солдат, унтер офицер, выбежал из рядов и, схватив за плечо молодого солдата, втащил его в роту. Толпа русских и французов стала расходиться. Все шли молча, с опущенными головами.
– Ca leur apprendra a incendier, [Это их научит поджигать.] – сказал кто то из французов. Пьер оглянулся на говорившего и увидал, что это был солдат, который хотел утешиться чем нибудь в том, что было сделано, но не мог. Не договорив начатого, он махнул рукою и пошел прочь.


После казни Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в небольшой, разоренной и загаженной церкви.
Перед вечером караульный унтер офицер с двумя солдатами вошел в церковь и объявил Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не понимая того, что ему говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели к построенным вверху поля из обгорелых досок, бревен и тесу балаганам и ввели в один из них. В темноте человек двадцать различных людей окружили Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди, зачем они и чего хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то, что у него спрашивали, но не соображал того, кто слушает его и как поймут его ответы. Он смотрел на лица и фигуры, и все они казались ему одинаково бессмысленны.
С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось и представлялось живым, и все завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем, хотя он и не отдавал себе отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но никогда с такою силой, как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого рода сомнения, – сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой глубине души Пьер тогда чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было спасение в самом себе. Но теперь он чувствовал, что не его вина была причиной того, что мир завалился в его глазах и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти.
Вокруг него в темноте стояли люди: верно, что то их очень занимало в нем. Ему рассказывали что то, расспрашивали о чем то, потом повели куда то, и он, наконец, очутился в углу балагана рядом с какими то людьми, переговаривавшимися с разных сторон, смеявшимися.
– И вот, братцы мои… тот самый принц, который (с особенным ударением на слове который)… – говорил чей то голос в противуположном углу балагана.