Сражение при Рымнике

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сражение при Рымнике
Основной конфликт: часть Русско-турецкой войны 1787-1791 годов

Сражение при Рымнике. Гравюра Х.Г.Шютца, Австрия. Кон. XVIII в. Бумага, гравюра, акварель [chron.eduhmao.ru/img_9_11_0_2.html]
Дата

11 (22) сентября 1789

Место

у реки Рымник, совр. Румыния

Итог

решительная победа русско-австрийских войск

Противники
Османская империя Российская империя
Австрийская монархия
Командующие
Коджа Юсуф-паша
Кеменкеш Мустафа-паша
Кетхюда Черкес Хасан-паша
А. В. Суворов
принц Кобургский
Силы сторон
100 000 солдат 18 000 солдат австрийцев
7 тысяч русских
103 артиллерийских орудия
Потери
15—20 тыс. убитых
400 пленных
67 полевых и 7 осадных орудий
6 мортир
100 знамён[1]
500 убитых[2]
  Русско-турецкая война (1787—1791)
Австро-турецкая война (1787—1791)

Сражение при Рымнике — одно из главных сражений Русско-турецкой войны 1787—1791 годов, окончившееся разгромом турецкой армии.





Предыстория

По состоянию на август 1789 года, отряд Суворова (12 батальонов пехоты, 3 карабинерных и 2 казачьих полка), входивший в состав Украинской армии (командующий — Николай Репнин), находился у города Бырлат. В районе города Фокшаны был сосредоточен австрийский корпус принца Кобургского численностью в 18 тысяч человек[3].

После поражения в сражении под Фокшанами 21 июля (1 августа1789 года турки укрылись в крепостях по реке Дунай. Все сведения об османских силах, получаемые русским командованием вплоть до 20 августа (31 августа), не указывали на возможность каких-либо активных действий с их стороны, но с начала сентября начали поступать данные о том, что турки расширили своё военное присутствие на театре военных действий и приступили к переправе на левый берег Дуная.

Великий визирь Юсуф-паша (Коджа Юсуф-паша), направив в поход на Тобак-Фальчи часть турецких воинов под началом Джезаирли Гази Хасан-паши, собрал в Браилове большое войско. План действий, намеченный великим визирем, сводился к следующему: пользуясь численным превосходством, нанести поражение австрийцам у Фокшан, в ту же ночь выдвинуться к Бырлату и опрокинуть небольшой отряд Суворова (Юсуфу-паше было известно о малочисленности этого соединения), после чего развить наступление на Яссы для соединения с силами Джезаирли Гази Хасан-паши. План был удачно составлен, но требовал энергии, быстроты и смелости в исполнении как от самого великого визиря, так и от Хасан-паши. Тем не менее, отряд Хасан-паши уже 7 сентября (18 сентября) был разбит войсками Николая Репнина в сражении на реке Сальче, а сам Юсуф-паша действовал вяло.

4 сентября (15 сентября) авангард войска великого визиря достиг реки Бузео (рум.) и занял Градешты (рум.). Узнав об этом, командующий австрийским корпусом принц Кобургский запросил помощи отряда Суворова. В 11 часов утра 7 сентября (18 сентября) русский полководец получил послание принца и немедленно отдал приказ выступить на Текуч. Для того, чтобы как можно быстрее соединиться с австрийцами, Суворов выбрал кратчайший маршрут движения — прямо на Текуч и Фокшаны[4].

Между тем войско великого визиря двигалось вперёд чрезвычайно медленно: только к 7 сентября (18 сентября) основные силы турок достигли деревни Маринешти (Мэрэшешти (рум.)) и расположились там лагерем. Юсуф-паша все ещё намеревался вытеснить австрийцев из Молдавии (румынской), но подходящее для этого время было им упущено. Три дня до подхода к Маринешти великий визирь пребывал в полном бездействии: либо потому, что ожидал подхода подкреплений (этой версии придерживался Суворов), либо потому, что прежде всего желал получить известия об успехах Хасан-паши. Кроме того, движения султанского войска затруднялись и замедлялись вследствие многочисленности находившихся под началом Юсуфа-паши сил, немалого количества представителей свиты и прислуги, а также большого обоза: к примеру, для перевозки палатки, котлов, кофейников и вёдер на 20 янычар требовался один верблюд, каждые 10 янычар также располагали вьючной лошадью, а любой татарин мог иметь столько лошадей, сколько хотел — обычно трёх либо четырёх[5].

8 сентября (19 сентября) авангард войска великого визиря вошёл в соприкосновение с австрийцами, вынудив их отступить за реку Мильков (рум.). 9 сентября (20 сентября) Юсуф-паша расширил позиции своих сил влево, и авангард турок расположился лагерем при деревне Тырго-Кукули (рум.). Таким образом, султанское войско оказалось растянуто более чем на 21 версту.

Силы и расположение войск сторон

10 сентября (21 сентября) войска Суворова, преодолев при неблагоприятных погодных условиях более 80 вёрст за 70 часов, прибыли к Фокшанам и соединились с корпусом принца Кобургского. В состав отряда Суворова входили 9 не полностью укомплектованных батальонов пехоты, 9 эскадронов карабинеров, 2 казачьих полка и тысяча арнаутов (итого около 6,5 тыс. человек). Корпус принца Кобургского включал в себя 10 батальонов пехоты и 30 эскадронов кавалерии (всего около 18 тыс. человек). Таким образом, численность объединённых русско-австрийских войск составляла приблизительно 25 тыс. солдат и офицеров[6].

Пространство между реками Рымна (рум.) и Рымник, на котором великий визирь остановил своё войско, имело важное значение как узел важнейших путей от реки Бузео к деревне Тырго-Кукули и от города Браилова к деревне Маринешти. В этом месте турки расположились тремя уступами. На сильно укреплённой позиции у Тырго-Кукули находилось 12 тыс. султанских воинов под руководством Хаджи Сойтар-паши (Хаджи Сальтари-паши). В состав отряда Хаджи-паши входили остатки разгромленного под Фокшанами османского войска числом до 6 тыс. человек. У Маринешти укрепилась основная масса визирской армии под началом Аги-паши — 70 тыс. воинов, из них 20 тысяч янычар. Сам Юсуф-паша с 20 тысячами воинов располагался у селения Одая, ещё не переправившись через Рымник[7][8]. Занятая турками позиция была достаточно просторна для развёртывания значительных сил султанского войска, а свойства местности соответствовали характеру действия главного элемента их вооружённых сил — конницы, которая могла использовать овраги в качестве отличных исходных направлений для атак. В распоряжении османской пехоты находился ряд заранее подготовленных опорных пунктов: леса Каята и Крынгу-Мейлор, деревня Бокса[7].

Укреплённая турецкая позиция возле Тырго-Кукули с фронта была прикрыта непреодолимой вброд Рымной, слева — непроходимой болотистой местностью, справа же атака против отряда Хаджи-паши была возможна, но наступательные действия в этом направлении были затруднены оврагом с труднодоступным болотистым дном, а главное — атакующий эту часть позиции подставлял свой левый фланг под удары части султанского войска, находившейся у Маринешти. В свою очередь, наступление на укреплённую позицию возле Маринешти должно было вестись по местности, в высшей степени благоприятствующей атакам сильной османской конницы. С фронта эта позиция была прикрыта оврагом, а также усилена лесом Крынгу-Мейлор и селением Бокса. Вместе с тем направляющийся к ней подставлял свой правый фланг, а затем и тыл под удары отряда Хаджи-паши. Таким образом, несмотря на разъединённое положение, обе части общей турецкой позиции находились во взаимной связи и могли в случае необходимости оказать друг другу помощь либо заставить русско-австрийскую армию произвести одновременную атаку по двум расходящимся направлениям, что представлялось маловероятным вследствие численного превосходства султанского войска[9].

План атаки турецких позиций

План атаки турецких позиций был составлен Суворовым на основании данных рекогносцировки. Согласно замыслу полководца, русско-австрийским соединениям предстояло переправиться ночью через Рымну у деревни Чорешти и леса Богача, то есть вне сферы действия турок. После переправы русские войска должны были наступать уступом в сторону Тырго-Кукули, поднимаясь вверх по Рымне, и произвести атаку на отряд Гаджи-паши. Одновременно австрийскому корпусу предписывалось обеспечить прикрытие тыла и фланга своих союзников со стороны Крынгу-Мейлора и идти в наступление в этом направлении. Нанеся поражение отряду Гаджи-паши, русские войска должны были изменить фронт атаки и начать движение на Боксу, а австрийцы в это же время — податься вперёд и вправо для сближения с подразделениями Суворова. После захвата Боксы отрядом русского полководца союзникам предстояло совместно атаковать главные позиции султанского войска. Разгромив турок, русско-австрийская армия должна была преследовать их за Рымник[10].

Ход сражения

Выдвижение союзных войск двумя колоннами началось в ночь на 11 (22) сентября. Переправившись через Рымну, русские войска в 6 часов утра пошли в наступление. Подойдя на расстояние 1,5 км от передней линии обороны турок в лагере Тырго-Кукули, войска попали под огонь артиллерии. Подавив артиллерию и отбив атаку турецкой конницы, суворовские войска после ожесточённого боя захватили лагерь Тырго-Кукули, заставив турок бежать к реке Рымник. После взятия первого лагеря русские войска продолжили наступление к деревне Бокзы. Тем временем австрийские отряды отбили атаку 15-тысячной турецкой конницы, стремившейся разъединить войска союзников.

Захватив турецкие укрепления у деревни Бокзы, войска Суворова соединились с австрийскими войсками. После получасового отдыха, в три часа дня началась атака на главный лагерь турок у леса Крынгу-Мейлор. Австрийские части пошли на центр позиций турок, где завязался длительный бой. В это время Суворов со своими войсками зашёл во фланг Юсуфа-паши. Увидев, что укрепления на этом участке недостроены, он мгновенно принял решение атаковать турецкие позиции конницей. Конница преодолела укрепления и ворвалась в турецкий лагерь, следом за ней ворвалась пехота, которая начала истреблять турецких солдат. Среди них началась паника, они начали беспорядочно отступать к переправе близ Маринешти, преследуемые русскими войсками, которые ворвались в лагерь вслед за отступающими. Попытка Юсуфа-паши организовать оборону переправы провалилась: её защитники были сметены огромным числом беспорядочно отступавших турецких солдат. Во время переправы началась свалка, турки конные и пешие бросались в воду и тысячами тонули. При отступлении турецкие войска понесли бо́льшие потери, чем во время боя. Значительная часть войск рассеялась, преследуемая русскими отрядами. За смелые и решительные наступательные действия против превосходящих сил противника австрийцы прозвали Суворова «Генерал Вперёд».

Потери войск сторон

Всё поле сражения на расстоянии шести вёрст от Крынгу-Мейлора до Мартинешти было буквально покрыто телами турецких воинов — потери османского войска убитыми на этом поле составили 8 тысяч человек. Более 2 тысяч турок погибло на переправе. Кроме того, на высотах между Крынгу-Мейлором и Тырго-Кукули полегло ещё более 5 тысяч османских воинов. За весь день 22 сентября союзниками было взято в плен не более 400 турок. Таким образом, потери войска Юсуф-паши только убитыми в день сражения составили не менее 15 тысяч человек.

На рассвете 23 сентября принц Кобургский отправил в крынгу-мейлорский лес батальон пехоты и небольшие отряды гусар для уничтожения скрывавшихся там остатков армии визиря. В ходе этой операции турки потеряли более 2 тысяч воинов. Сам Юсуф-паша доносил, что общие потери его войск превышают 20 тысяч человек.

Трофеями союзников стали 67 полевых и 7 осадных орудий, 6 мортир, 100 знамён, три османских лагеря, множество лошадей, верблюдов, припасов и прочего имущества, в том числе захваченная в последнем лагере турок богатая ставка Юсуф-паши из золотой и серебряной парчи. Союзники также обнаружили, что великий визирь приказал заблаговременно заготовить множество цепей, чтобы заковывать в них пленных, которых султанский полководец предполагал захватывать тысячами.

Потери русско-австрийских войск не превышали 500 человек убитыми[1].

После сражения

После сражения при Рымнике около 15 тысяч воинов визирской армии бежали в Бузео и далее к Рущуку, где переправились через Дунай, намереваясь добраться до сборного пункта в Шумле. Другая часть разбитого османского войска, численностью от 15 до 20 тысяч человек, после битвы бежала к Браилову, перешла в этом месте через Дунай и собралась в Мачине. Визирь отдал распоряжение этим воинам также направиться к Шумле[11].

Значение

Победа при Рымнике стала одной из наиболее блистательных побед Александра Суворова. За победу в ней он был возведён Екатериной II в графское достоинство с названием Рымникский, получил бриллиантовые знаки Андреевского ордена, шпагу, осыпанную бриллиантами с надписью «Победителю визиря», бриллиантовый эполет, драгоценный перстень и Орден Святого Георгия 1-й степени. Император Иосиф II пожаловал Суворову титул графа Священной Римской империи.

Напишите отзыв о статье "Сражение при Рымнике"

Примечания

  1. 1 2 Петров, 1880, с. 70—72.
  2. Петров, 1880, с. 72.
  3. Баиов, 1909, с. 90—91.
  4. Баиов, 1909, с. 91—92.
  5. Смитт, 1866, с. 266—267.
  6. Баиов, 1909, с. 92, 95.
  7. 1 2 Баиов, 1909, с. 93.
  8. Масловский, 1891, с. 425.
  9. Баиов, 1909, с. 94.
  10. Баиов, 1909, с. 94—95.
  11. Петров, 1880, с. 75.

Литература

  • Баиов А. К. IX. Строевая и полевая подготовка войск // [www.runivers.ru/lib/book3106/ Курс истории Русского Военного Искусства]. — СПб.: Тип. Гр. Скачкова с С-ми, 1909. — Т. V. Эпоха Императрицы Екатерины II-й.
  • Масловский Д. М. Глава VII // Записки по истории военного искусства в России. — СПб.: Тип. В. Безобразова и К°, 1891. — Т. Выпуск II.
  • Петров А. Н. Глава III. // Вторая турецкая война в царствование Императрицы Екатерины II. 1787—1791 г. — СПб.: Тип. Р. Голике, 1880. — Т. II. 1789—1791 гг.
  • Смитт Ф. Восьмой отдел. Поход 1789 г. — Сражения при Фокшанах и Рымнике // Суворов и падение Польши. — СПб.: Тип. Эдуарда Веймара, 1866. — Т. Часть 1.
  • Шефов Н. А. Рымник // Битвы России: энциклопедия. — М.: АСТ, 2006. — С. 488—490. — (Военно-историческая библиотека). — ISBN 5-17-010649-1.

Ссылки

  • [wars175x.narod.ru/dc22.html Реляция Суворова о сражении при Рымнике]
  • [web.archive.org/web/20070929110509/www.rustrana.ru/article.php?nid=18580 Сражение при Рымнике]

Отрывок, характеризующий Сражение при Рымнике

Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой, и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжну Марью, а смотрели вглубь – в себя – во что то счастливое и таинственное, совершающееся в ней.
– Marie, – сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, – дай сюда твою руку. – Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот.
Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски счастливо осталась поднятой.
Княжна Марья стала на колени перед ней, и спрятала лицо в складках платья невестки.
– Вот, вот – слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, – сказала Лиза, блестящими, счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала.
– Что с тобой, Маша?
– Ничего… так мне грустно стало… грустно об Андрее, – сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причину не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.
– Получили от Андрея что нибудь? – сказала она.
– Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon реrе беспокоится, и мне страшно.
– Так ничего?
– Ничего, – сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.


– Ma bonne amie, [Мой добрый друг,] – сказала маленькая княгиня утром 19 го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, – была такая, что она еще более напоминала об общей печали.
– Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока – повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. [Дружочек, боюсь, чтоб от нынешнего фриштика (как называет его повар Фока) мне не было дурно.]
– А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, – испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми, мягкими шагами подбегая к невестке.
– Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? – сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)
– И в самом деле, – подхватила княжна Марья, – может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! [Не бойся, мой ангел.] Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.
– Ах, нет, нет! – И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.
– Non, c'est l'estomac… dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites…, [Нет это желудок… скажи, Маша, что это желудок…] – и княгиня заплакала детски страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
– Mon Dieu! Mon Dieu! [Боже мой! Боже мой!] Oh! – слышала она сзади себя.
Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно спокойным лицом, уже шла акушерка.
– Марья Богдановна! Кажется началось, – сказала княжна Марья, испуганно раскрытыми глазами глядя на бабушку.
– Ну и слава Богу, княжна, – не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. – Вам девицам про это знать не следует.
– Но как же из Москвы доктор еще не приехал? – сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)
– Ничего, княжна, не беспокойтесь, – сказала Марья Богдановна, – и без доктора всё хорошо будет.
Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что то тяжелое. Она выглянула – официанты несли для чего то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что то торжественное и тихое.
Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя,не входившая к ней в комнату.
– С тобой, Машенька, пришла посидеть, – сказала няня, – да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, – сказала она вздохнув.
– Ах как я рада, няня.
– Бог милостив, голубка. – Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая то общая забота, смягченность сердца и сознание чего то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту.
В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: что? – Только скажи: князь приказал спросить что? и приди скажи, что она скажет.
– Доложи князю, что роды начались, – сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.
– Хорошо, – сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.
Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.
Няня Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской бабой молдаванкой, вместо бабушки.
– Бог помилует, никогда дохтура не нужны, – говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.
– Княжна, матушка, едут по прешпекту кто то! – сказала она, держа раму и не затворяя ее. – С фонарями, должно, дохтур…
– Ах Боже мой! Слава Богу! – сказала княжна Марья, – надо пойти встретить его: он не знает по русски.
Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что то.
– Слава Богу! – сказал голос. – А батюшка?
– Почивать легли, – отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Потом еще что то сказал голос, что то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! – подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
– Вы не получили моего письма? – спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. – Какая судьба! – проговорил он, – Маша милая – и, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.


Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски, испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.
– Душенька моя, – сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. – Бог милостив. – Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.
– Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже! – сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.
– Allez, mon ami, [Иди, мой друг,] – сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно животные стоны слышались из за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто то.
– Нельзя, нельзя! – проговорил оттуда испуганный голос. – Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик – не ее крик, она не могла так кричать, – раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.
«Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. Ребенок? Какой?… Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежащую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.