Сражение при Стромболи

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сражение при Стромболи
Основной конфликт: Голландская война

Сражение при Стромболи
Дата

8 января 1676 года

Место

Стромболи (ныне — Италия)

Итог

ничья

Противники
Франция Соединённые провинции
Испания
Командующие
Авраам Дюкен Михаил де Рюйтер
Силы сторон
20 кораблей 19 кораблей
Потери
400 убитых 1 корабль,
80 убитых

Сражение при Стромболи, сражение у Аликуди (фр. Bataille d'Alicudi) — морское сражение, состоявшееся 8 января 1676 года у Липарских островов (северное побережье Сицилии) в ходе голландской войны между французской эскадрой под командованием вице-адмирала Авраама Дюкена и голландской эскадрой адмирала Михаэля де Рюйтера, слегка усиленной испанскими силами. После кровопролитного сражения голландский адмирал потеряв 1 корабль, но имея меньшие потери в людях, был вынужден отступить, позволив превосходящим в силах французам прорваться в сицилийский порт Мессина.





Предыстория

Летом 1674 года в Мессине (остров Сицилия), принадлежавшей на тот момент Испании, произошло восстание, и король Франции Людовик XIV решил поддержать повстанцев. В начале 1675 года французы прочно утвердились в городе. Испания, не будучи в состоянии сама защищать остров, обратилась к Соединенным Провинциям за флотом, издержки по содержанию которого взяла на свой счет. В 1675 году из Амстердама к Сицилии была послана эскадра самого знаменитого голландского адмирала — де Рюйтера, в составе 14 линейных кораблей, 4 фрегатов, 4 брандеров и 8 малых судов. Он достиг Кадиса в сентябре. К этому времени французы ещё усилились, захватив Агосту — порт, довлеющий над юго-восточной частью Сицилии. Де Рюйтер, задержанный испанским правительством, обещавшим подкрепления, достиг северного берега острова Сицилия только к концу декабря. Эскадра голландцев была плохо снабжена, поскольку его собственное адмиралтейство, понадеявшись на испанцев, не позаботилось об этом, а испанцы просто не имели ресурсов, чтобы полноценно обеспечить голландскую эскадру. К де Рюйтеру присоединился только один испанский корабль — 50-пушечный «Нуэстра сеньора дель Розарио». Противные ветры не позволили голландскому адмиралу войти в Мессинский пролив. Тогда он начал крейсировать между Мессиной и Липарскими островами с тем, чтобы встретить ожидавшийся французский флот, конвоировавший под командованием лейтенант-генерала Абрахама Дюкесна войска и боевые и продовольственные припасы на Сицилию. Французская эскадра состояла из 20 линейных кораблей, 4 брандеров и 6 галер.

Завязка боя

7 января 1676 года на рассвете впередсмотрящие на головном французском корабле «Прюдан» обнаружили эскадру де Рюйтера. В свою очередь голландцы бывшие на ветру заметили соединение Дюкесна и флот Соединенных Провинций решительно пошел на сближение, хотя и не атаковал. Во флоте де Рюйтера имелось только 6 кораблей, вооруженных более, чем 60 орудиями, тогда как французы обладали 9-ю таким кораблями, причем один из них был 84-пушечный.

В 15 часов де Рюйтер привел к ветру, на том же галсе, как и неприятель, будучи на ветре у него, но вне пушечного выстрела. Дюкесн не принял вызов, начав маневрирование для выигрыша ветра. Первый день полностью прошел в маневрировании. Первоначально голландцы были на ветре; но в течение бурной ночи, загнавшей испанские галеры, сопровождавшие голландцев, под защиту Липарских островов, ветер переменился и, перейдя к западу-юго-западу, дал французам наветренное положение и возможность инициативы боя. Дюкесн решился воспользоваться этим и, послав транспорты вперед, построил линию на правом галсе, на курсе к югу; голландцы сделали то же самое в ожидании атаки.

Состав французского флота был следующим:

  • Авангард из 6 линейных кораблей, командир авангарда — вице-адмирал де Прельи на 64-пушечном «Сен-Мишель».
  • Центр из 8 линейных кораблей флаг лейтенант-генерала Дюкесна, на 72-пушечном «Сен-Эспри».
  • Арьергард из 6 линейных кораблей, флаг вице-адмирала Габарэ на 66-пушечном «Санс-Парейль».

К 8 января, с переменой ветра, Рюйтер выстроил свой флот в оборонительную линию, он понимал, что его положение между портом французов и их флотом должно вынудить последний к бою. Его линия состояла:

  • Авангард из 6 линейных кораблей, 2 шняв, 1 брандера и 1 мелкого судна в линии, под флагом вице-адмирала Яна де Хаана на 76-пушечном «Гоуда».
  • Центр из 6 голландских и 1 испанского линейных кораблей, 2 шняв и 2 брандеров под флагом лейтенант-адмирала де Рюйтера на 76-пушечном «Ээндрахт».
  • Арьергард из 6 линейных кораблей, 2 шняв, 1 брандера и 1 мелкого судна под командованием временного шаутбенахта, назначенного на один бой, Версора (Фершоор), расположившегося на 70-пушечном «Шпигель».

Но перед боем голландский авангард выполнял роль арьергарда и наоборот.

Ход боя

В 9 часов утра 8 января корабли французской линии, построенные параллельно неприятельской, спустились все вдруг и устремились на голландцев атакуя каждым своим кораблем соответствующий ему по положению корабль противника. Около 10 часов утра передовые отряды открыли огонь, при этом огонь Голландцев был очень плотным. Предприняв такой манёвр, нападающий терял возможность пользоваться большей частью своей артиллерии, в то же время сам подвергаясь полному огню неприятеля и неизбежно расстраивая свой порядок, сохранить который было почти невозможно в дыму выстрелов, при разорванных парусах и перебитом рангоуте. При выполнения этого маневра два корабля во французском авангарде потерпели серьёзные аварии. Де ла Файет, на «Prudente», начал сражение, но, опрометчиво врезавшись в середину неприятельского авангарда, он подверг свой корабль перекрестному огню, который перебил на нём рангоут и такелаж и вынудили его выйти из строя. Трудность маневра внесла замешательство во всю французскую линию. Вице-адмирал де Прельи, командовавший авангардом, спускаясь, имел слишком мало места, так что его суда, при приведении снова к ветру, слишком скучились и взаимно мешали огню своей артиллерии. Выход из линии де ла Файета поставил в опасность «Parfait». Атакованный двумя кораблями, он потерял грот-мачту и также вышел из строя для приведения себя в порядок. И далее, французы вступали в сражение последовательно, вместо того, чтобы все вместе — обыкновенный, почти неизбежный результат маневра французов.

После того, как часть кораблей уже завязала бой, Дюкесн, командовавший центром, занял позицию на траверзе цента де Рюйтера. Французский арьергард вступил в сражение ещё позднее, после центра. Ланжерон и Бетюн, командовавшие головными кораблями французского центра, были разбиты превосходными силами голландцев. Но мало-помалу Дюкесну удалось восстановить порядок в линии и началось сказываться его превосходство в силах.

Так как де Рюйтер и Фершоор несколько раз во время боя отходили под ветер, то неизменно следовавшие за ними французы при приближении к вновь выстроенной неприятельской линии, каждый раз попадали под сильный сосредоточенный огонь голландских кораблей и несли большие потери. В час дня французы предприняли атаку брандером на «Эйндрахт» и вскоре повторили её; обе однако же не удались. Третий брандер был потоплен артиллерийским огнём между обоими флотами

Прельи наконец удалось сблизиться с арьергардом противника на пистолетный выстрел, он развернулся бортом и начал давать частые залпы по флагману Фершоора, и его мателоту — 50-пушечному «Эссену» (командир Гилль Шхей). «Шпигель» получил большие повреждения, 14 пушек было сбито с лафетов, отстрелены грот-стеньга и бизань, командующий голландским арьергардом был убит шальным ядром. «Эссен» же, схватившийся с «Фьё» и «Сен-Мишель», был настолько избит, что вскоре вышел из линии. Ночью он, идя на буксире испанской галеры, затонул.

Французы постепенно продвигались вдоль линии голландцев, мателоты и флагман Дюкесна, сблизившись с «Эйндрахтом», стали давать частые залпы по кораблю де Рюйтера. «Помпье» и «Сен-Эспри» следовали на расстоянии не более 0,5 кабельтовых друг от друга и вели беглый огонь, флагман голландцев был вынужден выдерживать огонь двух французов. Голландцы, сражаясь теперь по всей своей линии, везде ожесточенно сопротивлялись неприятелю; у них не было ни одного корабля, который не участвовал бы в схватке с противником.

В течение боя арьергарды противников постепенно отставали от главных сил своих эскадр из-за слабых и нерешительных действий дивизии Габарэ, наименее подготовленной в боевом и в морском отношении. Хаан вцепился в своего противника и поэтому не спускался под ветер, следуя движениям де Рюйтера. Заметив разрыв между авангардом и центром эскадры Голландцев, Дюкесн около 16:00 отправил контр-адмирала Турвиля на 84-пушечном «Септр» с 4-мя кораблями с приказом атаковать замыкающих де Хаана и одновременно поставить центр голландцев в два огня. Ослабевший ветер не дал французам возможности выполнить этот прекрасно задуманный манёвр. Де Рюйтер, видя попытки французов окружить и отделить его арьергард, спешно дал сигнал всей эскадре выйти из боя. Попытки французов окружить и отделить арьергард ещё больше не удались, вследствие повреждений в рангоуте их судов, только один французский корабль обошел вокруг отделенной группы. Сражение окончилось в 16:30 с наступлением темноты, за исключением боя арьергардов, закончившийся спустя полчаса. К голландскому арьергарду подошли на помощь испанские галеры и отбуксировали поврежденные голландские суда. Факт, что они могли это выполнить безнаказанно, свидетельствует о серьёзности повреждений, полученных самими французами.

Последствия боя

Голландские потери составили: адмирал Фершоор погиб, 260 человек было убито и ранено, после боя затонул 1 корабль — «Эссен». У французов: 2 командира убиты, 450 убитых и раненых, в числе последних Дюкесн. В самом бою французы потеряли лишь три брандера и помимо этого отослали сильно поврежденный 64-пушечный «Сен-Мишель» в Тулон.

Оба флота оказались на следующий день небоеспособными. Утром они исправляли свои повреждения в виду друг у друга. Вечером 9 июня де Рюйтер получил подкрепления в лице девяти испанских судов, в их числе несколько линейных кораблей. Он немедленно решил напасть на французов и помешать им продолжить путь. На следующий вечер де Рюйтер приблизился к ним, но утром 11 января увидел, что Дюкесн тем временем также получил подкрепления: к нему подошли находившиеся в Мессине суда в составе 10 линейных кораблей, 1 фрегата и 3 брандеров, под командованием генерал-лейтенанта д’Альмераса. Де Рюйтер снова оказался значительно слабее; ему пришлось уйти в Милаццо, чтобы там дожидаться остальной части испанского флота.

Дюкесн продолжал путь беспрепятственно, но ввиду тяжелых повреждений, понесенных его флотом, он решил избрать путь вокруг Сицилии и пройти для этого около 400 миль. Благоприятный ветер позволил ему совместно с транспортами сделать это плавание достаточно скоро и 22 января он прибыл в Мессину.

Напишите отзыв о статье "Сражение при Стромболи"

Литература

  • Мэхэн, Алфред Тайер. [militera.lib.ru/science/mahan1/03.html Влияние морской силы на историю 1660-1783] = Mahan A.T. The Influence of Sea Power upon History, 1660-1783. — 1890. — СПб: Terra Fantastica, 2002.
  • Штенцель Альфред. [militera.lib.ru/h/stenzel/2_03.html История войн на море] = A.Stenzel - H.Kirchoff, Seekriegsgeschichte in ihren wichtingsten Abschnitten mit Berucksichtigung der Seetaktik, sv. I-VI, Hannover, 1907.-1911. — В 2-х т. — Москва: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. — 704, 800 с. — 5000 экз.
  • Эдуард Борисович Созаев, Сергей Петрович Махов — Схватка двух львов. Англо-голландские войны XVII века.

Ссылки

  • [jaerraeth.livejournal.com/168243.html Сергей Махов — Ещё немного Блада: победители де Рюйтера]

Отрывок, характеризующий Сражение при Стромболи

– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.
– Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!.. – закричал старый граф. – Голова кругом идет. – И он вышел из комнаты.
Графиня заплакала.
– Да, да, маменька, очень тяжелые времена! – сказал Берг.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
– Ты знаешь за что? – спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, – сказал Петя. – Мне Васильич сказал. По моему…
– По моему, – вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, – по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие нибудь?.. – Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! – закричала она. – Они остаются!..
– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула: