Сражение у Агосты

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сражение у Агосты
Основной конфликт: Голландская война

Сражение у Агосты
Дата

22 апреля 1676 года

Место

близ Аугусты (ныне - Италия)

Итог

победа французов

Противники
Франция Соединённые провинции
Испания
Командующие
Авраам Дюкен Михаил де Рюйтер
Силы сторон
29 кораблей 27 кораблей
Потери
ок. 500 убитых ок. 700 убитых

Сражение у Агосты (или Сражение у Аугусты, (нидерл. Slag bij Agosta; фр. Bataille d'Agosta) — морское сражение, состоявшееся 22 апреля 1676 года у сицилийского города Агоста (Аугуста, юго-восточное побережье Сицилии) в ходе голландской войны между французской эскадрой под командованием вице-адмирала Авраама Дюкена и голландско-испанской эскадрой под командованием адмиралов Михаила де Рюйтера и дона Франсиско де ла Серды. Сражение окончилось без потери кораблей, но стало последним для де Рюйтера, который был в нём смертельно ранен. После чего союзный флот отступил в Сиракузы.





Предыстория

Летом 1674 года в Мессине (остров Сицилия), принадлежавшей на тот момент Испании, произошло восстание, и король Франции Людовик XIV решил поддержать повстанцев. Следствием этого в кампанию 1676 года явились три морских сражения около этого острова — 9 января (при Стромболи), 22 апреля (при Агосте) и 2 июня (при Палермо) французского флота с флотами Испании и пришедшей ей на помощь Голландии.

После сражения у Стромболи де Рюйтер в конце февраля пришел в Палермо, где соединился с испанским флотом из 10 кораблей под командованием капитан-генерала Дона Франциско де ла Серда и адмирала Папачино. Голландский адмирал немедленно проявил всю свою энергию, чтобы убедить союзников произвести одновременно нападение с суши и с моря на Мессину. 25 марта весь союзный флот вышел в море, прошел беспрепятственно Мессинский пролив и стал на якорь против Мессины, у южной оконечности Италии. Через несколько дней флот перешел и стал южнее Мессины. На берегу продолжалась прежняя волокита; когда де Рюйтер убедился, что с моря нельзя ожидать успешных действий, так как неприятельский флот и береговые укрепления являются противниками слишком серьёзными, он ушел на юг, навстречу ожидаемым неприятельским конвоям.

Французский вице-король Сицилии маршал Вивонн лично вступил в командование флотом, в который помимо эскадры Дюкена вошли дивизион Альмераса, базирующийся в Мессине и 2 корабля пришедших из Тулона, но после ряда просьб с различных сторон маршал снова уступил командование флотом Дюкену. Из-за этого французский флот не выходил из Мессины немедленно, чтобы дать бой союзникам. После начались штормовые погоды, длившиеся очень долго и мешавшие операциям.

Когда Дюкен узнал, что де Рюйтер предполагает произвести нападение на город Агосту (севернее Сиракуз), он вышел в море, чтобы дать бой. Де Рюйтер однако же отказался и от этой операции, так как и на юге Сицилии нельзя было ожидать успеха из-за слабой поддержки испанцев. Де Рюйтер вообще смотрел довольно мрачно на совместные действия с испанцами. Его положение осложнялось ещё и тем, что он был не только подчинен испанскому вице-королю острова, но, кроме того, не был полновластным главнокомандующим союзным флотом. Хотя число голландских кораблей было значительно больше испанских, испанский командующий де ла Серда был старше в чине.

Когда де Рюйтер получил известие о выходе Дюкена, он в тот же вечер, пользуясь попутным бризом, снялся с якоря.

На рассвете 22 апреля флоты увидели друг друга в трех голландских милях от Агосты, недалеко от знаменитого сицилийского вулкана Этна.

Состав сил

Французский флот состоял из 29 96-50 пушечных кораблей, нескольких фрегатов и 8 брандеров; при нём находились 9 галер, не принимавших участия в бою. В числе кораблей было 9 трехдечных с 80-96 орудиями; всего французский флот насчитывал 2200 орудий и 10 700 человек команды. Дюкен шел из Мессины, имея следующий состав эскадры:

  • Авангард из 10 кораблей, головной — 56-пушечный «Фидель», флагман — 74-пушечный «Ли» под командованием лейтенант-генерала Альмераса, замыкающий — 46-пушечный «Шеваль-Марин».
  • Центр из 10 кораблей; головной — 56-пушечный «Фортюн», флагман — 72-пушечный «Сен-Эспри» под командой Дюкена, замыкающий — 54-пушечный «Вельян». Мателоты флагмана — 82-пушечный «Септр» под началом контр-адмирала Турвиля и 64-пушечный «Сен-Мишель», командир — контр-адмирал Прельи.
  • Арьергард из 10 кораблей, головной 56-пушечный «Ассюр», флагман — 66-пушечный «Санс-Парейль» (командующий — контр-адмирал Габарэ), замыкающий — 54-пушечный «Темерер». При арьергарде был контр-адмирал Вальбель.

Соединенный флот состоял из 17 линейных кораблей (13 голландских и 4 испанских), трехдечных не было вовсе; корабли имели не более 50-76 пушек. Кроме того, в общую боевую линию были включены 4 голландских и 7 испанских больших 36-46 пушечных фрегатов. Орудий было всего 1330. При союзном флоте состояло несколько посыльных судов, 5 брандеров и 9 галер. Убыль в людях на голландских судах не могла быть после последнего боя пополнена, испанские корабли не имели с самого начала полного комплекта команды, которая, кроме того, была плохо обучена; боевых запасов было мало. Испанский дивизион, состоявший из 7 адмиралов, вел себя достаточно независимо и отказался подчиняться указаниям голландца, который хотел распределить испанские корабли равномерно вдоль линии между нидерландскими. Рюйтер, не надеясь на испанцев, флот которых в это время был в состоянии полного разложения, предлагал Дону Франциско распределить испанские корабли по всей линии, чтобы их могли направлять и поддерживать голландские командиры, но испанский адмирал, имевший общее командование над флотом, не согласился на это и занял со своими кораблями место в центре, предоставив голландцам авангард (Рюйтер на 76-пушечном «Ээндрахте».) и арьергард (Де Хаан). В итоге де ла Серда командовал центром (только одни испанские корабли), де Рюйтер авангардом (только голландские корабли), де Хаан арьергардом (испанские и голландские корабли).

Ход боя

Утром французский флот был на ветре и значительно севернее. Рюйтер, обнаружив французов, построился в боевой порядок и пошел в атаку. К полудню оба флота сблизились, но ветер окончательно стих. После полудня подул легкий бриз от юго-юго-востока; союзники оказались на ветре и в три часа спустились на французский флот. Бой начался в половине третьего.

Рюйтер энергично атаковал. Как всегда, авангард вступил в бой первым; последующее сражение в дальнейшем очень походило на сражение у Стромболи. Де Рюйтер шел головным, не в середине. Он не разрешил стрелять прежде, чем его суда приблизятся к неприятелю, приведут к ветру и выстроят линию; открытый затем одновременно всеми голландскими кораблями огонь был исключительным по меткости и скорострельности. Французском авангарду доставалось жестоко; у головного корабля был сбит руль, командир ранен — корабль вышел из строя под ветер; командиры третьего и четвёртого кораблей погибли. Де Рюйтер на «Эндрахте» в 17 часов приблизился к адмиралу д’Альмерасу и нанес его флагманскому кораблю такие повреждения, что последний должен был выйти из строя; адмирал был убит. Вскоре вышел из строя и третий корабль.

В это время был тяжело ранен де Рюйтер, ядро ему оторвало левую ногу и сломало правую, он свалился с мостика и сильно поранил себе голову. Никогда, во всех прежних боях, он не бывал ранен, не считая незначительно ранения в ранней юности. Хотя де Рюйтер продолжал давать отдельные приказания, но фактически командование эскадрой перешло к флаг-капитану Калленбургу. Французский авангард был приведен в замешательство энергичным натиском и исключительным по меткости огнём голландцев, треть французских кораблей была выведена из строя.

Но опасения Рюйтера относительно испанцев оправдались. Де ла Серда предпочел привести к ветру на предельной дистанции стрельбы и испанцы вели стрельбу с большого расстояния, что при малом калибре их пушек не наносило противнику никакого вреда. Авангард де Рюйтера он предоставил самому себе. Де Хаан считал себя обязанным следовать движениям главнокомандующего, и начал действовать так же.

Это развязало Дюкену руки. Он послал сначала Турвиля с двумя кораблями на помощь своему авангарду, но потом, убедившись, что де ла Серда боится сблизиться для решительного боя, приказал поставить все паруса на всех судах своей эскадры и провел её мимо неприятельского авангарда, сосредоточив на нём огонь. Три концевых голландских корабля ему удалось последовательно вывести из строя; они на буксире галер были выведены из под огня и отведены в Сиракузы; два других голландских корабля были сильно повреждены.

Де Хаан, шедший за испанцами, сначала держался с ними в линии, но, видя тяжелое положение Рюйтера и возмущенный поведением испанцев, стал со своим кораблем во главе арьергарда (обыкновенно адмиральский корабль помещался в те времена в середине линии) и повел его на помощь авангарду. Он начал приближаться к де Рюйтеру, а последний лег в дрейф, чтобы дать ему подойти. Испанские галеры помогали, выводя из сферы огня голландские корабли.

Лишь теперь де ла Серда подошел ближе и принял участие в бою; ветер стихал. Сражение, начавшееся в пятом часу дня, вскоре из-за наступления темноты кончилось (солнце заходило в 6 часов 40 минут) без потери кораблей. Напоследок обе голландские эскадры упорно сражались с центром и авангардом французов. Оба флота после боя остались на месте; ветер окончательно стих.

Последствия боя

Утром 23 апреля они оказались далеко друг от друга; союзники пошли в Сиракузы, где смертельно раненый де Рюйтер скончался. Его гибель стала невосполнимой потерей для всего голландского флота.

Лишь 25 апреля Дюкен показался у Сиракуз; 29 апреля он подходил вторично, но союзники не вышли, — они как бы уступили место сражения французам, хотя исход боя остался неопределенным; оба флота в течение нескольких дней были небоеспособны.

Напишите отзыв о статье "Сражение у Агосты"

Литература

  • Мэхэн, Алфред Тайер. [militera.lib.ru/science/mahan1/03.html Влияние морской силы на историю 1660-1783] = Mahan A.T. The Influence of Sea Power upon History, 1660-1783. — 1890. — СПб: Terra Fantastica, 2002.
  • Штенцель Альфред. [militera.lib.ru/h/stenzel/2_03.html История войн на море] = A.Stenzel - H.Kirchoff, Seekriegsgeschichte in ihren wichtingsten Abschnitten mit Berucksichtigung der Seetaktik, sv. I-VI, Hannover, 1907.-1911. — В 2-х т. — Москва: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002. — 704, 800 с. — 5000 экз.
  • Эдуард Борисович Созаев, Сергей Петрович Махов — Схватка двух львов. Англо-голландские войны XVII века.

Ссылки

  • [jaerraeth.livejournal.com/168243.html Сергей Махов — Ещё немного Блада: победители де Рюйтера]

Отрывок, характеризующий Сражение у Агосты


Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда всё видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками.
Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь, и всё вглядываясь в этом странном, лунном свете в Соню, отыскивал при этом всё переменяющем свете, из под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которой он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и когда узнавал всё ту же и другую и вспоминал, слышав этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полной грудью вдыхал в себя морозный воздух и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве.
– Соня, тебе хорошо? – изредка спрашивал он.
– Да, – отвечала Соня. – А тебе ?
На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод.
– Наташа, – сказал он ей шопотом по французски, – знаешь, я решился насчет Сони.
– Ты ей сказал? – спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости.
– Ах, какая ты странная с этими усами и бровями, Наташа! Ты рада?
– Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas. Как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливой без Сони, – продолжала Наташа. – Теперь я так рада, ну, беги к ней.
– Нет, постой, ах какая ты смешная! – сказал Николай, всё всматриваясь в нее, и в сестре тоже находя что то новое, необыкновенное и обворожительно нежное, чего он прежде не видал в ней. – Наташа, что то волшебное. А?
– Да, – отвечала она, – ты прекрасно сделал.
«Если б я прежде видел ее такою, какою она теперь, – думал Николай, – я бы давно спросил, что сделать и сделал бы всё, что бы она ни велела, и всё бы было хорошо».
– Так ты рада, и я хорошо сделал?
– Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить? Я с мама чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее.
– Так хорошо? – сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтобы узнать, правда ли это, и, скрыпя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Всё тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена.
Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы.
На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала. – Только когда всё это будет? Я боюсь, что никогда… Это было бы слишком хорошо! – сказала Наташа вставая и подходя к зеркалам.
– Садись, Наташа, может быть ты увидишь его, – сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села. – Какого то с усами вижу, – сказала Наташа, видевшая свое лицо.
– Не надо смеяться, барышня, – сказала Дуняша.
Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала.
– Отчего другие видят, а я ничего не вижу? – сказала она. – Ну садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, – сказала она. – Только за меня… Мне так страшно нынче!
Соня села за зеркало, устроила положение, и стала смотреть.
– Вот Софья Александровна непременно увидят, – шопотом сказала Дуняша; – а вы всё смеетесь.
Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шопотом сказала:
– И я знаю, что она увидит; она и прошлого года видела.
Минуты три все молчали. «Непременно!» прошептала Наташа и не докончила… Вдруг Соня отсторонила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой.
– Ах, Наташа! – сказала она.
– Видела? Видела? Что видела? – вскрикнула Наташа, поддерживая зеркало.
Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»… Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у нее вырвался крик, когда она закрыла глаза рукою.
– Его видела? – спросила Наташа, хватая ее за руку.
– Да. Постой… я… видела его, – невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его – Николая или его – Андрея.
«Но отчего же мне не сказать, что я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» мелькнуло в голове Сони.
– Да, я его видела, – сказала она.
– Как же? Как же? Стоит или лежит?
– Нет, я видела… То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит.
– Андрей лежит? Он болен? – испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа.
– Нет, напротив, – напротив, веселое лицо, и он обернулся ко мне, – и в ту минуту как она говорила, ей самой казалось, что она видела то, что говорила.
– Ну а потом, Соня?…
– Тут я не рассмотрела, что то синее и красное…
– Соня! когда он вернется? Когда я увижу его! Боже мой, как я боюсь за него и за себя, и за всё мне страшно… – заговорила Наташа, и не отвечая ни слова на утешения Сони, легла в постель и долго после того, как потушили свечу, с открытыми глазами, неподвижно лежала на постели и смотрела на морозный, лунный свет сквозь замерзшие окна.


Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, что происходило между Соней и Николаем, и ожидавшая этого объяснения, молча выслушала его слова и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет; но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. В первый раз Николай почувствовал, что мать недовольна им, что несмотря на всю свою любовь к нему, она не уступит ему. Она, холодно и не глядя на сына, послала за мужем; и, когда он пришел, графиня хотела коротко и холодно в присутствии Николая сообщить ему в чем дело, но не выдержала: заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно усовещивать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздохнув и очевидно смущенный, весьма скоро перервал свою речь и пошел к графине. При всех столкновениях с сыном, графа не оставляло сознание своей виноватости перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони, – он только при этом случае живее вспоминал то, что, ежели бы дела не были расстроены, нельзя было для Николая желать лучшей жены, чем Соня; и что виновен в расстройстве дел только один он с своим Митенькой и с своими непреодолимыми привычками.
Отец с матерью больше не говорили об этом деле с сыном; но несколько дней после этого, графиня позвала к себе Соню и с жестокостью, которой не ожидали ни та, ни другая, графиня упрекала племянницу в заманивании сына и в неблагодарности. Соня, молча с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала, чего от нее требуют. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была любимой ее мыслью; но в этом случае она не могла понять, кому и чем ей надо жертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но и не могла не любить Николая и не знать, что его счастие зависело от этой любви. Она была молчалива и грустна, и не отвечала. Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно.
Графиня с холодностью, которой никогда не видал сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца, и что он может то же сделать, но что никогда она не признает эту интригантку своей дочерью.
Взорванный словом интригантка , Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтобы она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит… Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя по выражению его лица, с ужасом ждала мать и которое может быть навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала.
– Николинька, ты говоришь пустяки, замолчи, замолчи! Я тебе говорю, замолчи!.. – почти кричала она, чтобы заглушить его голос.
– Мама, голубчик, это совсем не оттого… душечка моя, бедная, – обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва, с ужасом смотрела на сына, но, вследствие упрямства и увлечения борьбы, не хотела и не могла сдаться.
– Николинька, я тебе растолкую, ты уйди – вы послушайте, мама голубушка, – говорила она матери.
Слова ее были бессмысленны; но они достигли того результата, к которому она стремилась.
Графиня тяжело захлипав спрятала лицо на груди дочери, а Николай встал, схватился за голову и вышел из комнаты.
Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей.
С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку, приехать и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родными, но как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк.
После отъезда Николая в доме Ростовых стало грустнее чем когда нибудь. Графиня от душевного расстройства сделалась больна.
Соня была печальна и от разлуки с Николаем и еще более от того враждебного тона, с которым не могла не обращаться с ней графиня. Граф более чем когда нибудь был озабочен дурным положением дел, требовавших каких нибудь решительных мер. Необходимо было продать московский дом и подмосковную, а для продажи дома нужно было ехать в Москву. Но здоровье графини заставляло со дня на день откладывать отъезд.
Наташа, легко и даже весело переносившая первое время разлуки с своим женихом, теперь с каждым днем становилась взволнованнее и нетерпеливее. Мысль о том, что так, даром, ни для кого пропадает ее лучшее время, которое бы она употребила на любовь к нему, неотступно мучила ее. Письма его большей частью сердили ее. Ей оскорбительно было думать, что тогда как она живет только мыслью о нем, он живет настоящею жизнью, видит новые места, новых людей, которые для него интересны. Чем занимательнее были его письма, тем ей было досаднее. Ее же письма к нему не только не доставляли ей утешения, но представлялись скучной и фальшивой обязанностью. Она не умела писать, потому что не могла постигнуть возможности выразить в письме правдиво хоть одну тысячную долю того, что она привыкла выражать голосом, улыбкой и взглядом. Она писала ему классически однообразные, сухие письма, которым сама не приписывала никакого значения и в которых, по брульонам, графиня поправляла ей орфографические ошибки.