Сражения за Вильно

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сражения за Вильно
польск. Walki o Wilno
Основной конфликт: Советско-польская война

Ген. Владислав Вейтко
Дата

31.12.1918 — 6.1.1919

Место

Вильно

Итог

победа Красной Армии
отход польских частей

Противники
РСФСР
Веймарская республика
Виленский городской совет рабочих депутатов
Польша Польша
Командующие
Владимир Ольдерогге
А. Зенкович
Казимир Циховский (Тиховский)
ген. Владислав Вейтко
ртм. Владислав Домбровский
кап. Зигмунд Клингер
Силы сторон
неизвестно неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно
  Советско-польская война (1919—1921)

1918: Вильно (1) • 1919: Берёза-Картузская Несвиж Лида (1) • Вильно (2) • Минск 1920: Двинск Латичов Мозырь Киев (1) • Казатин Житомир Майская операция Киев (2) • Володарка Быстрик Борисполь Новоград–Волынский Ровно Июльская операция Львов Гродно Брест Варшава Радзымин Оссув Насельск Коцк Цыцув Вепш Задворье Белосток Замостье Комаров Кобрин Дитятин Ковель Неман Лида (2) •


Военнопленные Рижский договор Мятеж Желиговского

Сражения за Вильно (польск. Walki o Wilno) — сражения за контроль над городом Вильной (ныне Вильнюс, Литва), которое вели польские добровольные отряды виленской Самообороны сначала против немецких войск, которые эвакуировались из города, местных коммунистов и большевиков (31 декабря 1918 года — 3 января 1919 года), а позже против наступающей Красной армии (4 января — 6 января 1919 года). Первоначально они привели к временному занятию большей части города поляками, которые, однако, были вынуждены отступить под ударами преобладающих по численности красноармейских сил; некоторые историки считают эти события началом польско-советской войны.





Исторический контекст

В начале XX века город Вильна находился в составе Российской империи. В 1914 году началась первая мировая война, в которой Россия участвовала как противник центральных держав. В результате наступления Германской империи в 1915 году город попал под немецкую оккупацию. В конце 1918 года немецкие войска постепенно отступали с территории бывшей Российской Империи, а их место занимали большевики. В то время Вильна являлась объектом территориального спора между странами региона, которые возрождались или создавались: Литовской Республикой[1] и Польской Республикой[2]; свои притязания высказывала и Белорусская Народная Республика (БНР)[3]. С марта 1918 года в городе, который был передан германскими оккупационными войсками Литве и стал её столицей, работало правительство Литвы, в Вильне в начале декабря, после эвакуации из Минска, занятого Красной Армией, нашло своё убежище также и правительство БНР в изгнании. Но уже 15 декабря в городе был создан большевистский Виленский городской совет рабочих делегатов[4].

Доминирующей национальной группой Вильны, помимо евреев составлявших относительное большинство, были поляки. Польское население Виленского края ещё до восстановления независимости Польши вело подготовительную работу, чтобы в будущем присоединиться к Польше. Формирование польских военных отрядов в Вильне началось уже 10 сентября 1918 года под руководством Союза польских военнослужащих (ZWP). Был создан Общественный комитет, который в свою очередь создал Комитет общественной безопасности. В его работе, с разрешения ZWP в Вильне, участвовал капитан Станислав Бабатынский. Были сделаны шаги для того, чтобы достичь соглашения между польским, еврейским, литовским и белорусским населением с целью совместной защиты от наступающих большевиков, однако попытка закончилась неудачей. В связи с этим самостоятельно защищать город решила вновь сформированная польская краевая самооборона Литвы и Белоруссии (Samoobrona Krajowa Litwy i Białorusi). Эта военная единица с 8 декабря находилась под руководством генерала Владислава Вейтко (англ.), который пытался превратить её в регулярную армию. В её состав входила Самооборона виленской земли под руководством генерала Е. Б. Контковского[2]. В конце декабря 1918 года она насчитывала около 1200 добровольцев, жителей города и окрестностей, из которых сформировали два полка пехоты и один полк улан. Активно действовала также виленская Польская военная организация (POW) под руководством Витольда Голембиовского[5].

29 декабря 1918 года польские власти в Варшаве распустили Краевую самооборону Литвы и Белоруссии, а её членов призвали вступать в ряды Войска польского. Генерал Вейтко был назначен главой Военного округа Литвы и Белоруссии, генерал Адам Мокржецкий[6] — военным комендантом Вильны, майор Станислав Бабатынский — его заместителем, а капитан Зигмунт Клингер — начальником штаба[4][5]. Самооборона виленской земли была преобразована в I Бригаду, а её командиром стал генерал Болеслав Крейчмер. Однако эти военные подразделения сохраняли характер более приближённый к добровольному ополчению, чем к регулярной армии. Польские отряды в Вильне получили приказ осуществлять самостоятельные военные действия в случае попытки входа в город Красной армии[5].

Польские силы

В конце декабря польская I Бригада (самообороны) в Вильне имела следующую структуру:

  • 1-й полк виленских улан (командир ротмистр Владислав Домбровский; с 30 ноября до 25 декабря 1918 года эскадрон улан Самообороны Виленской земли)
  • 1-й батальон (командир подкапитан[7] Витольд Щербицкий)
  • 2-й батальон (командир подкапитан Николай Зуевич)
  • 3-й батальон (командир поручик Эдвард Качковский; сформирован из поляков — бывших немецких солдат)
  • 4-й батальон Польской военной организации (командир поручик Ян Голембиовский)
  • 5-й батальон новобранцев (командир капитан Владислав Пясецкий)[4][5]

Вскоре к ним присоединился Офицерский Легион[8].

Ход событий

Установление польского контроля над городом

До конца 1918 года регулярные отряды Войска польского не сумели переместиться в Вильну. Причиной были трудности, созданные немцами на оккупированной территории, которая отделяла Вильну от Польши. Отряды польской самообороны в Вильне, предвидя, что 5 января немцы передадут город большевикам, приняли решение относительно самостоятельного обретения контроля над городом и вытеснения из него немецких войск. 31 декабря 1918 года командир Военного округа Литвы и Белоруссии генерал Владислав Вейтко издал обращение о мобилизации, в котором сообщалось, что[5]:

все способные держать оружие поляки, начиная от 17-ти лет, должны срочно прибыть к мобилизационному штабу — Заречье 5, а все литовцы к литовской армии. Белорусам и евреям оставляю свободу выбора военной единицы, к которой они хотят присоединиться

В тот же день в Вильне начались первые столкновения. Третий батальон занял Виленскую ратушу на ул. Большой. Стычки происходили также в других частях города, в том числе в районе Острой брамы. Поляки начали разоружать немецких солдат. В результате переговоров немецкое руководство обязалось передать полякам часть города, сохраняя однако контроль над ул. Большая Погулянская и железнодорожным вокзалом. 1 января 1919 года была определена польско-немецкая демаркационная линия. В тот же день военный комендант Вильны генерал Адам Мокржецкий, который получил власть в городе, издал призыв к жителям, в котором просил соблюдать порядок, а также гарантировал[5]:

безопасность жизни и имущества всех, без различий по национальности, кто живёт в Вильне, объявляю свободу существования политических партий

Настоящим руководителем польской самообороны по собственной инициативе стал ротмистр Владислав Домбровский, который лишь позднее формально получил эту должность от генерала Вейтко. Немцы решили вопрос эвакуации из города и не сопротивлялись польским силам. В ночь с 2 на 3 января польские скауты, железнодорожники и члены Польской военной организации заняли виленский железнодорожный вокзал[8].

Осада дома на улице Вороньей

В условиях эвакуации немецких войск 1 января в городе вышли из подполья местные коммунисты и большевики, которые начали борьбу против формирований польской самообороны[8]. Их самой важной точкой отпора было здание на ул. Вороньей, где находилась усадьба Виленского городского совета рабочих делегатов. Эта организация была создана 15 декабря 1918 года, сложилась в большинстве из жителей Вильны разной национальности, а также некоторого числа лиц не из города. Её главой был Казимеж Тиховский, прежний секретарь петроградской группы Социал-демократия Королевства Польского и Литвы (СДЦПиЛ), а секретарём президиума — Иван Куликовский, поляк из Трокского уезда, член СДЦПиЛ и Коммунистической рабочей партии Польши[4]. Отряды польской самообороны под руководством ротмистра Домбровского (2-й батальон и около 30 солдат из 3 батальона) атаковали здание Совета 1 января вечером. Во время борьбы особенно героическим поступком отметился сержант Станислав Квятковский. Большевики сдались 2 января в 14 часов. В ходе боя на польской стороне погиб 1 солдат, а 4 были ранены. На большевистской стороне погибло 3 борцов, 5 покончили жизнь самоубийством, а 76 попало в плен[8]. Среди самоубийц были комендант народной милиции Л. Чаплинский и виленский портной Бонифаций Вежвицкий[4]. Кроме этого солдаты польской самообороны добыли более 1000 единиц огнестрельного оружия и 600 гранат, в основном оставшихся от немцев[8].

Первая атака Красной армии

2 января к Вильне начали подступать регулярные отряды советской Западной армии с трёх направлений: от Неменчина, Молодечно и Лиды. Глава сил польской самообороны, генерал Вейтко, вывел часть сил (часть полка виленских уланов, 3-й батальон и Офицерскую Легию) в район Новой Вилейки с намерением остановить там продвижение противника. В это время в Вильне остались остальная часть виленских уланов, 1-й батальон, 4-й батальон ПОВ а также другие небольшие части, над которыми взял руководство ротмистр Владислав Домбровский[8].

Приказ занять Вильну получила красноармейская 2-я стрелковая бригада (2СБ) псковского дивизиона В. А. Ольдероггея, которая 1 января оказалась в районе Подбродзе. Для этой задачи она была пополнена 5-м виленским полком под руководством А. Зенковича. Одновременно из Молодечно на Вильну продвигались 144-й и 146-й полки 17-й стрелковой дивизии Г. М. Барзинского и отдельный отряд западной дивизии В. А. Ершова. Руководство 2 СБ с целью выполнения задачи занятия Вильны направила 4-й полк через Подбродзе на Мицкуны, чтобы вместе с 1-м полком занять железнодорожную станцию в Новой Вилейке. Одновременно 5-й виленский полк был направлен из Подбродзе через Неменчин на Вильну. Большевистские отряды получили приказ подавить польское сопротивление силой[8].

4 января 1919 года под Новой Вилейкой состоялись первые боестолкновения с наступающей Красной армией. Большевики направили туда 1-й батальон и две роты 4-го батальона псковского полка под руководством Махначёва, которые передвигались справа от него. Польская кавалерия понесла потери и была вынуждена отступить. Пехота пыталась контратаковать на Новую Вилейку, однако ей это не удалось. Регулярные отряды Красной армии имели значительное преимущество над импровизированными, случайными отрядами польской самообороны. К тому же поляки имели очень скудное количество амуниции и у них не было подготовленных оборонительных позиций на подступах к городу и в самом городе. Одновременно большевики направили к прямому наступлению на Вильну 5-й виленский полк. Генерал Вейтко принял решение об отступлении польских отрядов из-под Новой Вилейки к Вильне. Вскоре произошли столкновения с немецкими силами на улице Большая Погулянская, в результате которых поляки понесли заметные потери, в том числе и среди офицеров. Большевики наступали на город, прежде всего, с направления Новой Вилейки и Неменчина. Формирования самообороны были вынуждены вернуться в центр города, где, благодаря объединению сил, удалось отбить атаку Красной армии[8].

Вторая атака Красной Армии

Отражение атаки польской самообороной стало большой неожиданностью для красноармейцев. В целях лучшей координации действий во время следующего наступления, они создали единое командование. Было запланировано предпринять сильную атаку на центр города, а затем окружить фланги обороняющихся. Однако командование 5-го виленского полка обвинило общее командование в некомпетентности планирования и руководства наступлением, после чего отказалось участвовать в планируемой атаке. 5 января к атаке на Вильну были привлечены силы, сконцентрированные в районе Новой Вилейки.

Поляки организовали оборону следующим образом: 1-й, 2-й и 4-й батальоны обороняли южную часть города, в том числе Заречье, а 3-й батальон и полк виленских уланов обороняли подступы к Антоколю. 4-й батальон ПОВ принял на себя оборону здания штаба на Заречье.

Бои начались в предместьях. Красноармейцы заняли Гору трёх крестов, откуда начали артиллерийский обстрел города, в основном Заречья. В атаку на центр города перешла пехота[8].

Преимущество большевиков в этом сражении было подавляющим. Виленская самооборона получила информацию из Варшавы, что оказание ей помощи со стороны регулярных частей Войска Польского невозможно. В связи с этим, гражданские члены городского совета предложили генералу Вейтко прекратить сражение. Также они опасались репрессий со стороны большевиков, если они будут вынуждены брать город штурмом. Из-за отсутствия шансов на успех борьбы и удержания города, начальник штаба капитан Клингер 5 января в 19:00 предложил прекратить борьбу и отступить из Вильны[8].

Отход

В соответствии с приказом, части самообороны должны были отступить из города и 6 января передислоцироваться в направлении на Рудники, Радунь, Эйшишки и Щучин. Эвакуация сопровождалась большой неразберихой и хаосом, не было возможности забрать с собой оружие, амуницию и продовольствие, а солдаты не были готовы для длительного марша. Большинство из них скопилось в Бялой Ваке под Вильной. Генерал Вейтко и капитан Клингер были интернированы немцами. После длительных переговоров удалось договориться о переброске разоружённых польских солдат по железной дороге в Ляпы. Таким образом на территорию под контролем польских властей попало 154 офицера и 1035 солдата 1, 2 и 4 батальонов. Там они вошли в состав формирующейся польской Литовско-Белорусской дивизии.

Бойцы полка виленских уланов, офицерского легиона и 3-го батальона отказались сложить оружие. Они сформировали часть под названием Виленский отряд Войска польского, под командованием ротмистра Владислава Домбровского, насчитывающий 300 штыков и 150 сабель. Отступив из Вильны, они прошли через Рудники, Эйшишки, Понары и Новый Двор, продолжив воевать[8].

Напишите отзыв о статье "Сражения за Вильно"

Примечания

  1. Dorota Michaluk, 2010, Porozumienie Białoruskiej Rady Wileńskiej i Taryby, s. 368.
  2. 1 2 Lech Wyszczelski, 2010, Wstępna faza walk, s. 47.
  3. Dorota Michaluk, 2010, Formowanie się koncepcji granic Białoruskiej Republiki Ludowej, s. 261.
  4. 1 2 3 4 5 Dorota Michaluk, 2010, Rząd Antona Łuckiewicza wobec zajęcia Mińska i Wilna przez bolszewików, s. 364—366.
  5. 1 2 3 4 5 6 Lech Wyszczelski, 2010, Wstępna faza walk, s. 48-49.
  6. Согласно Dorota Michaluk, 2010, s. 365, комендантом Вильны был другой польский генерал Стефан Мокржецкий (брат генерала Адама Мокржецкого); однако это ошибочное утверждение, так как генерал Стефан Мокржецкий в это время ещё служил в украинской армии.
  7. Подкапитан (подромистр) — воинское звание некоторое время существовавшее в польских соединениях, созданных на территории России; оно было выше звания поручика, но ниже капитана (ротмистра).
  8. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Lech Wyszczelski, 2010, Wstępna faza walk, s. 50-53.

Литература

  • Dorota Michaluk: Białoruska Republika Ludowa 1918—1920. U podstaw białoruskiej państwowości. Toruń: Wydawnictwo Naukowe Uniwersytetu Mikołaja Kopernika, 2010, s. 597. ISBN 978-83-231-2484-9.
  • Oleg Łatyszonek: [kamunikat.org/download.php?item=170-1.pdf Białoruskie formacje wojskowe 1917—1923]. Białystok: Białoruskie Towarzystwo Historyczne, 1995, s. 273. ISBN 83-903068-5-9
  • Lech Wyszczelski: Wojna polsko-rosyjska 1919—1920. Wyd. 1. T. 1. Warszawa: Bellona, 2010, s. 696. ISBN 978-83-11-11934-5.


Отрывок, характеризующий Сражения за Вильно

Князь Андрей чуть заметно улыбнулся в первый раз, но княжна Марья, так знавшая его лицо, с ужасом поняла, что это была улыбка не радости, не нежности к сыну, но тихой, кроткой насмешки над тем, что княжна Марья употребляла, по ее мнению, последнее средство для приведения его в чувства.
– Да, я очень рад Николушке. Он здоров?

Когда привели к князю Андрею Николушку, испуганно смотревшего на отца, но не плакавшего, потому что никто не плакал, князь Андрей поцеловал его и, очевидно, не знал, что говорить с ним.
Когда Николушку уводили, княжна Марья подошла еще раз к брату, поцеловала его и, не в силах удерживаться более, заплакала.
Он пристально посмотрел на нее.
– Ты об Николушке? – сказал он.
Княжна Марья, плача, утвердительно нагнула голову.
– Мари, ты знаешь Еван… – но он вдруг замолчал.
– Что ты говоришь?
– Ничего. Не надо плакать здесь, – сказал он, тем же холодным взглядом глядя на нее.

Когда княжна Марья заплакала, он понял, что она плакала о том, что Николушка останется без отца. С большим усилием над собой он постарался вернуться назад в жизнь и перенесся на их точку зрения.
«Да, им это должно казаться жалко! – подумал он. – А как это просто!»
«Птицы небесные ни сеют, ни жнут, но отец ваш питает их», – сказал он сам себе и хотел то же сказать княжне. «Но нет, они поймут это по своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они – не нужны. Мы не можем понимать друг друга». – И он замолчал.

Маленькому сыну князя Андрея было семь лет. Он едва умел читать, он ничего не знал. Он многое пережил после этого дня, приобретая знания, наблюдательность, опытность; но ежели бы он владел тогда всеми этими после приобретенными способностями, он не мог бы лучше, глубже понять все значение той сцены, которую он видел между отцом, княжной Марьей и Наташей, чем он ее понял теперь. Он все понял и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе, вышедшей за ним, застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал.
С этого дня он избегал Десаля, избегал ласкавшую его графиню и либо сидел один, либо робко подходил к княжне Марье и к Наташе, которую он, казалось, полюбил еще больше своей тетки, и тихо и застенчиво ласкался к ним.
Княжна Марья, выйдя от князя Андрея, поняла вполне все то, что сказало ей лицо Наташи. Она не говорила больше с Наташей о надежде на спасение его жизни. Она чередовалась с нею у его дивана и не плакала больше, но беспрестанно молилась, обращаясь душою к тому вечному, непостижимому, которого присутствие так ощутительно было теперь над умиравшим человеком.


Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, что предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и – по той странной легкости бытия, которую он испытывал, – почти понятное и ощущаемое.
Прежде он боялся конца. Он два раза испытал это страшное мучительное чувство страха смерти, конца, и теперь уже не понимал его.
Первый раз он испытал это чувство тогда, когда граната волчком вертелась перед ним и он смотрел на жнивье, на кусты, на небо и знал, что перед ним была смерть. Когда он очнулся после раны и в душе его, мгновенно, как бы освобожденный от удерживавшего его гнета жизни, распустился этот цветок любви, вечной, свободной, не зависящей от этой жизни, он уже не боялся смерти и не думал о ней.
Чем больше он, в те часы страдальческого уединения и полубреда, которые он провел после своей раны, вдумывался в новое, открытое ему начало вечной любви, тем более он, сам не чувствуя того, отрекался от земной жизни. Всё, всех любить, всегда жертвовать собой для любви, значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнию. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от жизни и тем совершеннее уничтожал ту страшную преграду, которая без любви стоит между жизнью и смертью. Когда он, это первое время, вспоминал о том, что ему надо было умереть, он говорил себе: ну что ж, тем лучше.
Но после той ночи в Мытищах, когда в полубреду перед ним явилась та, которую он желал, и когда он, прижав к своим губам ее руку, заплакал тихими, радостными слезами, любовь к одной женщине незаметно закралась в его сердце и опять привязала его к жизни. И радостные и тревожные мысли стали приходить ему. Вспоминая ту минуту на перевязочном пункте, когда он увидал Курагина, он теперь не мог возвратиться к тому чувству: его мучил вопрос о том, жив ли он? И он не смел спросить этого.

Болезнь его шла своим физическим порядком, но то, что Наташа называла: это сделалось с ним, случилось с ним два дня перед приездом княжны Марьи. Это была та последняя нравственная борьба между жизнью и смертью, в которой смерть одержала победу. Это было неожиданное сознание того, что он еще дорожил жизнью, представлявшейся ему в любви к Наташе, и последний, покоренный припадок ужаса перед неведомым.
Это было вечером. Он был, как обыкновенно после обеда, в легком лихорадочном состоянии, и мысли его были чрезвычайно ясны. Соня сидела у стола. Он задремал. Вдруг ощущение счастья охватило его.
«А, это она вошла!» – подумал он.
Действительно, на месте Сони сидела только что неслышными шагами вошедшая Наташа.
С тех пор как она стала ходить за ним, он всегда испытывал это физическое ощущение ее близости. Она сидела на кресле, боком к нему, заслоняя собой от него свет свечи, и вязала чулок. (Она выучилась вязать чулки с тех пор, как раз князь Андрей сказал ей, что никто так не умеет ходить за больными, как старые няни, которые вяжут чулки, и что в вязании чулка есть что то успокоительное.) Тонкие пальцы ее быстро перебирали изредка сталкивающиеся спицы, и задумчивый профиль ее опущенного лица был ясно виден ему. Она сделала движенье – клубок скатился с ее колен. Она вздрогнула, оглянулась на него и, заслоняя свечу рукой, осторожным, гибким и точным движением изогнулась, подняла клубок и села в прежнее положение.
Он смотрел на нее, не шевелясь, и видел, что ей нужно было после своего движения вздохнуть во всю грудь, но она не решалась этого сделать и осторожно переводила дыханье.
В Троицкой лавре они говорили о прошедшем, и он сказал ей, что, ежели бы он был жив, он бы благодарил вечно бога за свою рану, которая свела его опять с нею; но с тех пор они никогда не говорили о будущем.
«Могло или не могло это быть? – думал он теперь, глядя на нее и прислушиваясь к легкому стальному звуку спиц. – Неужели только затем так странно свела меня с нею судьба, чтобы мне умереть?.. Неужели мне открылась истина жизни только для того, чтобы я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но что же делать мне, ежели я люблю ее?» – сказал он, и он вдруг невольно застонал, по привычке, которую он приобрел во время своих страданий.
Услыхав этот звук, Наташа положила чулок, перегнулась ближе к нему и вдруг, заметив его светящиеся глаза, подошла к нему легким шагом и нагнулась.
– Вы не спите?
– Нет, я давно смотрю на вас; я почувствовал, когда вы вошли. Никто, как вы, но дает мне той мягкой тишины… того света. Мне так и хочется плакать от радости.
Наташа ближе придвинулась к нему. Лицо ее сияло восторженною радостью.
– Наташа, я слишком люблю вас. Больше всего на свете.
– А я? – Она отвернулась на мгновение. – Отчего же слишком? – сказала она.
– Отчего слишком?.. Ну, как вы думаете, как вы чувствуете по душе, по всей душе, буду я жив? Как вам кажется?
– Я уверена, я уверена! – почти вскрикнула Наташа, страстным движением взяв его за обе руки.
Он помолчал.
– Как бы хорошо! – И, взяв ее руку, он поцеловал ее.
Наташа была счастлива и взволнована; и тотчас же она вспомнила, что этого нельзя, что ему нужно спокойствие.
– Однако вы не спали, – сказала она, подавляя свою радость. – Постарайтесь заснуть… пожалуйста.
Он выпустил, пожав ее, ее руку, она перешла к свече и опять села в прежнее положение. Два раза она оглянулась на него, глаза его светились ей навстречу. Она задала себе урок на чулке и сказала себе, что до тех пор она не оглянется, пока не кончит его.
Действительно, скоро после этого он закрыл глаза и заснул. Он спал недолго и вдруг в холодном поту тревожно проснулся.
Засыпая, он думал все о том же, о чем он думал все ото время, – о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней.
«Любовь? Что такое любовь? – думал он. – Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. Любовь есть бог, и умереть – значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику». Мысли эти показались ему утешительны. Но это были только мысли. Чего то недоставало в них, что то было односторонне личное, умственное – не было очевидности. И было то же беспокойство и неясность. Он заснул.
Он видел во сне, что он лежит в той же комнате, в которой он лежал в действительности, но что он не ранен, а здоров. Много разных лиц, ничтожных, равнодушных, являются перед князем Андреем. Он говорит с ними, спорит о чем то ненужном. Они сбираются ехать куда то. Князь Андрей смутно припоминает, что все это ничтожно и что у него есть другие, важнейшие заботы, но продолжает говорить, удивляя их, какие то пустые, остроумные слова. Понемногу, незаметно все эти лица начинают исчезать, и все заменяется одним вопросом о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы задвинуть задвижку и запереть ее. Оттого, что он успеет или не успеет запереть ее, зависит все. Он идет, спешит, ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет запереть дверь, но все таки болезненно напрягает все свои силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же время как он бессильно неловко подползает к двери, это что то ужасное, с другой стороны уже, надавливая, ломится в нее. Что то не человеческое – смерть – ломится в дверь, и надо удержать ее. Он ухватывается за дверь, напрягает последние усилия – запереть уже нельзя – хоть удержать ее; но силы его слабы, неловки, и, надавливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затворяется.
Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.
Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собою усилие, проснулся.
«Да, это была смерть. Я умер – я проснулся. Да, смерть – пробуждение!» – вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его.
Когда он, очнувшись в холодном поту, зашевелился на диване, Наташа подошла к нему и спросила, что с ним. Он не ответил ей и, не понимая ее, посмотрел на нее странным взглядом.
Это то было то, что случилось с ним за два дня до приезда княжны Марьи. С этого же дня, как говорил доктор, изнурительная лихорадка приняла дурной характер, но Наташа не интересовалась тем, что говорил доктор: она видела эти страшные, более для нее несомненные, нравственные признаки.
С этого дня началось для князя Андрея вместе с пробуждением от сна – пробуждение от жизни. И относительно продолжительности жизни оно не казалось ему более медленно, чем пробуждение от сна относительно продолжительности сновидения.

Ничего не было страшного и резкого в этом, относительно медленном, пробуждении.
Последние дни и часы его прошли обыкновенно и просто. И княжна Марья и Наташа, не отходившие от него, чувствовали это. Они не плакали, не содрогались и последнее время, сами чувствуя это, ходили уже не за ним (его уже не было, он ушел от них), а за самым близким воспоминанием о нем – за его телом. Чувства обеих были так сильны, что на них не действовала внешняя, страшная сторона смерти, и они не находили нужным растравлять свое горе. Они не плакали ни при нем, ни без него, но и никогда не говорили про него между собой. Они чувствовали, что не могли выразить словами того, что они понимали.
Они обе видели, как он глубже и глубже, медленно и спокойно, опускался от них куда то туда, и обе знали, что это так должно быть и что это хорошо.
Его исповедовали, причастили; все приходили к нему прощаться. Когда ему привели сына, он приложил к нему свои губы и отвернулся, не потому, чтобы ему было тяжело или жалко (княжна Марья и Наташа понимали это), но только потому, что он полагал, что это все, что от него требовали; но когда ему сказали, чтобы он благословил его, он исполнил требуемое и оглянулся, как будто спрашивая, не нужно ли еще что нибудь сделать.
Когда происходили последние содрогания тела, оставляемого духом, княжна Марья и Наташа были тут.
– Кончилось?! – сказала княжна Марья, после того как тело его уже несколько минут неподвижно, холодея, лежало перед ними. Наташа подошла, взглянула в мертвые глаза и поспешила закрыть их. Она закрыла их и не поцеловала их, а приложилась к тому, что было ближайшим воспоминанием о нем.
«Куда он ушел? Где он теперь?..»

Когда одетое, обмытое тело лежало в гробу на столе, все подходили к нему прощаться, и все плакали.
Николушка плакал от страдальческого недоумения, разрывавшего его сердце. Графиня и Соня плакали от жалости к Наташе и о том, что его нет больше. Старый граф плакал о том, что скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг.
Наташа и княжна Марья плакали тоже теперь, но они плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними.



Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека. И человеческий ум, не вникнувши в бесчисленность и сложность условий явлений, из которых каждое отдельно может представляться причиною, хватается за первое, самое понятное сближение и говорит: вот причина. В исторических событиях (где предметом наблюдения суть действия людей) самым первобытным сближением представляется воля богов, потом воля тех людей, которые стоят на самом видном историческом месте, – исторических героев. Но стоит только вникнуть в сущность каждого исторического события, то есть в деятельность всей массы людей, участвовавших в событии, чтобы убедиться, что воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима. Казалось бы, все равно понимать значение исторического события так или иначе. Но между человеком, который говорит, что народы Запада пошли на Восток, потому что Наполеон захотел этого, и человеком, который говорит, что это совершилось, потому что должно было совершиться, существует то же различие, которое существовало между людьми, утверждавшими, что земля стоит твердо и планеты движутся вокруг нее, и теми, которые говорили, что они не знают, на чем держится земля, но знают, что есть законы, управляющие движением и ее, и других планет. Причин исторического события – нет и не может быть, кроме единственной причины всех причин. Но есть законы, управляющие событиями, отчасти неизвестные, отчасти нащупываемые нами. Открытие этих законов возможно только тогда, когда мы вполне отрешимся от отыскиванья причин в воле одного человека, точно так же, как открытие законов движения планет стало возможно только тогда, когда люди отрешились от представления утвержденности земли.