Среднепольский язык

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Среднепольский язык
Страны:

Речь Посполитая
XVI века до второй половины XVIII века)

Вымер:

К началу XVIII века развился в новопольский (современный польский) язык

Классификация
Категория:

Языки Евразии

Индоевропейская семья

Славянская ветвь
Западнославянская группа
Лехитская подгруппа
Письменность:

латиница

См. также: Проект:Лингвистика

Среднепо́льский язы́к (польск. język średniopolski) — название периода в развитии польского языка, начинающегося с начала XVI века (конец древнепольского периода) и завершающегося во второй половине XVIII века (начало новопольского периода)[1][2]. Среднепольский являлся начальным периодом развития польского литературного языка, сложившегося на основе древнепольского культурного диалекта. С XVI века отмечается бурное развитие польского языка, с XVII века начинается период его упадка, продлившийся до середины XVIII века[3]. Среднепольский язык был распространён на территории Речи Посполитой, где выполнял функции языка администрации.





Историческая характеристика

Среднепольский период характеризуется как протекавшими в это время процессами внутриязыковых изменений польского языка, так и с внешними экстралингвистическими факторами, заключающимися в расширении сфер функционирования польского языка, преобразованиях эпохи Прсвещения, стабилизации орфографии и т. д.[4][5] Материалами для исследования языка среднепольского периода являются грамматики и словари польского языка, а также многочисленные литературные произведения, созданные с начала XVI до середины XVIII века[6].

Бурное развитие польского языкка в эпоху Ренессанса сменяется с 1630-х годов после победы католицизма над лютеранством периодом упадка, в этот период отмечается проникновение в польскую литературу многочисленных макаронизмов. Со второй половины XVII века усиливается влияние французского языка[6].

Фонетика

Среднепольский язык характеризуется следующими фонетическими явлениями и процессами[7][8]:

  • Окончательно устанавливается парокситонический тип ударения (на предпоследнем слоге), развившийся из инициального типа. Формируется ударение на конечном слоге перед энклитикой.
  • Сохранение на протяжении XVI века суженных (польск. ścieśniony, pochylony) кратких фонем á, é, ó, возникших в древнепольский период из долгих ō, ā, ē, с XVII века — постепенный процесс утраты фонетической и фонологической противопоставленности «чистых» (польск. jasny) и суженных гласных, совпадение суженных с другими краткими гласными.
    • С XVII века графическое различие á — a становится непоследовательным (суженный á начинает совпадать с «чистым» a), а в XVIII веке «креска» над á как правило не ставится (á окончательно утрачивается). Возможными причинами утраты á считают влияние произношения кресовых поляков, в речи которых не было суженных гласных; влияние письменности; произношение a под влиянием латинского языка; отсутствие различий в произношении континуантов долгого и краткого a в говорах севера Мазовии, распространённых рядом с Варшавой, ставшей столицей Польши с 1611 года.
    • Если в XVI веке ó произносилось ближе к o, чем к u, то в XVII веке намечается тенденция произношения ó ближе к u, в XVIII веке этот процесс усиливается, возможно, на изменение ó в литературном языке оказывали влияние такие же процессы, происходившие в малопольском и мазовецком диалектах. Окончательно произношение ó как u закрепилось только в новопольский период.
    • Частотность употребления é сокращается уже в XVI веке, в ряде позиций на месте é появляются e или y, в течение среднепольского периода произношение é сближается с e (возможно, под влиянием языка Восточных Кресов, в котором отсутствовали суженные гласные) или с y/i. Окончательно é был утрачен в новопольский период. В современном польском языке на месте é произносится e, кроме позиции перед j в конце слова, в которой на месте é произносится y/i.
  • Распространение к XVII веку произношения конечного носового переднего ряда ę (в сильной позиции) без назального призвука. Таким образом, состав гласных польского языка сократился на одну фонему. Тем не менее длительное время у части носителей польского языка произношение ę сохранялось под влиянием традиции письма.
  • Завершение процесса перехода ir/irz > er/ér, yr/yrz > erz/érz: ciérpieć, czérwony, piérwszy, széroki, zamiérzknąć, wiérzbaЯ. Кохановского); czerwony, pierwszy, sierp, wierzch (у Г. Кнапского).
  • Диспалатализация в XVI веке мягких шипящих š’, ž’, č’.

Морфология

  • Формирование категории одушевленности/неодушевлённости.
  • Формирование категории мужского лица.
  • Утрата категории двойственного числа.
  • Формирование современной системы форм времён и наклонений глагола: нулевое окончание в базовой форме 2-го лица единственного числа повелительного наклонения, личные показатели сослагательного наклонения и т. д.[7]

Лексика

Лукаш Гурницкий (1527—1603)
Y ſtąd vroſłá im ta ſławá od nas że ſámych, 
iż ich ięzyk miałby być dobrze niż náſz cudnieiſzy; 
iákoż podobno obfitſzy niż náſz być może, á to ſtąd, 
iż pierwey do nich y piſmo, y náuki przyſzly...

И отсюда распространилась от нас же самих их [чехов] слава, 
что их язык якобы намного, нежели наш, замечательнее; 
ибо более изобилен, нежели наш, а это оттого, 
что раньше к ним и письмо и наука пришли...

В среднепольском периоде продолжилось заимствование лексики, начатое в древнепольском периоде, из латинского, чешского и немецкого языков, а также добавились заимствования из итальянского, французского, украинского, тюркизмы и незначительно мадьяризмы и заимствования из румынского языка[9].

Чешский язык продолжил оказывать начавшееся в XIV веке влияние на польский язык. При посредничестве чешского языка заимствовалась латинская и немецкая лексика, чешский также оставался образцом калькирования. На начальном этапе развития среднепольского языка чешский всё также выполнял роль своего рода эталона кодификации (долгое время важнейшим фактором, определявшим вхождение в формирующийся польский литературный язык того или иного варианта диалектного явления, было наличие подобного варианта в чешском языке), с начала XVI века основной функцией чешского языка как эталона стало влияние в области литературы. Большое число богемизмов отмечается в произведениях таких польских литераторов, как Я. Малецкий-Сандецкий (J. Malecki-Sandecki) и М. Рей. Тем не менее влияние чешского языка, которое было значительным в древнепольский период, ослабевает и прекращается к середине XVI века.

Влияние латинского языка с древнепольского периода сохраняется, в среднепольском периоде его значение снижается в эпоху Ренессанса, но затем усиливается в XVII—XVIII веках — в это время среди польской шляхты стало модным излишнее употребление латинизмов. К концу среднепольского периода латинский язык теряет своё значение, оставаясь в последующее время источником только интернациональной лексики.

Продолжается появление с древнепольского периода новых германизмов, по-прежнему относящихся к бытовой и экономической сферам, но влияние немецкого заметно уменьшается. При этом, если влияние немецкого на литературный польский снизилось, то влияние на говоры великопольского и силезского диалектов сохранялось прежним[9].

Заимствования из итальянского языка появляются в польском в XVI веке.

См. также

Напишите отзыв о статье "Среднепольский язык"

Примечания

Источники
  1. Тихомирова, 2005, с. 5—6.
  2. Тихомирова Т. С. [tapemark.narod.ru/les/383d.html Польский язык] // Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В. Н. Ярцевой. — М.: Советская энциклопедия, 1990. — 685 с. — ISBN 5-85270-031-2.
  3. Ананьева, 2009, с. 26—29.
  4. Ананьева, 2009, с. 26—27.
  5. Тихомирова, 2005, с. 6—7.
  6. 1 2 Ананьева, 2009, с. 48—52.
  7. 1 2 Тихомирова, 2005, с. 7—8.
  8. Ананьева, 2009, с. 135—141.
  9. 1 2 Ананьева, 2009, с. 286—289.

Литература

  1. Długosz-Kurczabowa K., Dubisz S. Gramatyka historyczna języka polskiego. — III. — Warszawa: Wydawnictwo Uniwersytetu Warszawskiego, 2006. — ISBN 978-83-235-0118-3.
  2. Słoński S. Historia języka polskiego w zarysie. — Warszawa, 1953.
  3. Stieber Z. Rozwój fonologiczny języka polskiego. — Warszawa, 1962.
  4. Klemensiewicz Z., Lerh-Spławiński T., Urbańczyk S. Gramatyka historyczna języka polskiego. — Warszawa, 1964.
  5. Rospond S. Gramatyka historyczna języka polskiego. — Warszawa, 1971.
  6. Klemensiewicz Z. Historia języka polskiego. — Warszawa: PWN, 1974.
  7. Walczak B. Zarys dziejów języka polskiego. — II. — Wrocław: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego, 1999. — ISBN 83-229-1867-4.
  8. Ананьева Н. Е. [danefae.org/djvu/#A История и диалектология польского языка]. — 3-е изд., испр. — М.: Книжный дом «Либроком», 2009. — ISBN 978-5-397-00628-6.
  9. Тихомирова Т. С. [www.slavcenteur.ru/Proba/ucheba/kursy/Tihomirova_PolskijJazyk.pdf Польский язык] // Языки мира: Славянские языки. — М., 2005. (Проверено 4 декабря 2012)

Отрывок, характеризующий Среднепольский язык


На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
– И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? – сказал Шиншин. – II a deja rabattu le caquet a l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour. [Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.]
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
– А затэ м, мы лосты вый государ, – сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь . – Затэм, что импэ ратор это знаэ т. Он в манифэ стэ сказал, что нэ можэ т смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэ зопасност империи, достоинство ее и святост союзов , – сказал он, почему то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.
И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста… «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир – решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению „намерения сего новые усилия“.
– Вот зачэм, мы лосты вый государ, – заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.
– Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. – Cela nous convient a merveille. [Это нам кстати.] Уж на что Суворова – и того расколотили, a plate couture, [на голову,] а где y нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Спрашиваю я вас,] – беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
– Мы должны и драться до послэ днэ капли кров, – сказал полковник, ударяя по столу, – и умэ р р рэ т за своэ го импэ ратора, и тогда всэ й будэ т хорошо. А рассуждать как мо о ожно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо о ожно менше, – докончил он, опять обращаясь к графу. – Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ , молодой человек и молодой гусар? – прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
– Совершенно с вами согласен, – отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, – я убежден, что русские должны умирать или побеждать, – сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.
– C'est bien beau ce que vous venez de dire, [Прекрасно! прекрасно то, что вы сказали,] – сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.
– Вот это славно, – сказал он.
– Настоящэ й гусар, молодой человэк, – крикнул полковник, ударив опять по столу.
– О чем вы там шумите? – вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. – Что ты по столу стучишь? – обратилась она к гусару, – на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы перед тобой?
– Я правду говору, – улыбаясь сказал гусар.
– Всё о войне, – через стол прокричал граф. – Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.
– А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, – прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.
– Это так.
И разговор опять сосредоточился – дамский на своем конце стола, мужской на своем.
– А вот не спросишь, – говорил маленький брат Наташе, – а вот не спросишь!
– Спрошу, – отвечала Наташа.
Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:
– Мама! – прозвучал по всему столу ее детски грудной голос.
– Что тебе? – спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.
Разговор притих.
– Мама! какое пирожное будет? – еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.
Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.
– Казак, – проговорила она с угрозой.
Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.
– Вот я тебя! – сказала графиня.
– Мама! что пирожное будет? – закричала Наташа уже смело и капризно весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.
Соня и толстый Петя прятались от смеха.
– Вот и спросила, – прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.
– Мороженое, только тебе не дадут, – сказала Марья Дмитриевна.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
– Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.
– Морковное.
– Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? – почти кричала она. – Я хочу знать!
Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.
Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.


Раздвинули бостонные столы, составили партии, и гости графа разместились в двух гостиных, диванной и библиотеке.
Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорд и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пьеску с вариациями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своею музыкальностью, спеть что нибудь. Наташа, к которой обратились как к большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела.
– Что будем петь? – спросила она.
– «Ключ», – отвечал Николай.
– Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, – сказала Наташа. – А где же Соня?
Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней.
Вбежав в Сонину комнату и не найдя там свою подругу, Наташа пробежала в детскую – и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.
– Соня! что ты?… Что, что с тобой? У у у!…
И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.
– Николенька едет через неделю, его… бумага… вышла… он сам мне сказал… Да я бы всё не плакала… (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем) я бы всё не плакала, но ты не можешь… никто не может понять… какая у него душа.
И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша.
– Тебе хорошо… я не завидую… я тебя люблю, и Бориса тоже, – говорила она, собравшись немного с силами, – он милый… для вас нет препятствий. А Николай мне cousin… надобно… сам митрополит… и то нельзя. И потом, ежели маменьке… (Соня графиню и считала и называла матерью), она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право… вот ей Богу… (она перекрестилась) я так люблю и ее, и всех вас, только Вера одна… За что? Что я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем…
Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках и перине. Наташа начинала успокоиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга.
– Соня! – сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины. – Верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да?
– Да, эти стихи сам Николай написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что и покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день… Наташа! За что?…