Сталинградская битва

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сталинградская битва
Основной конфликт: Великая Отечественная война,
Вторая мировая война

Почтовый блок России «60-летие Сталинградской битвы» 2002 года
Дата

17 июля 19422 февраля 1943 гг.

Место

Сталинград, Сталинградская область, СССР

Итог

Тяжёлая победа СССР
 • Разгром немецких войск и их союзников
 • Провал наступления Оси на Восточном фронте
 • Начало контрнаступления РККА

Противники
СССР СССР Страны Оси:

Третий рейх
Королевство Румыния
Италия
Королевство Венгрия
Хорватия Хорватия
Финские добровольцы

Командующие
А. М. Василевский (Представитель Ставки)
Н. Н. Воронов (координатор)

Н. Ф. Ватутин (Юго-западный фронт)
В. Н. Гордов (Сталинградский фронт)
А. И. Ерёменко (Сталинградский фронт)
С. К. Тимошенко (Сталинградский фронт)
К. К. Рокоссовский (Донской фронт)
В. И. Чуйков (62-я армия)
М. С. Шумилов (64-я армия)
Р. Я. Малиновский (2-я гвардейская армия)

Э. фон Манштейн (Группа армий «Дон»)

М. Вейхс (Группа армий «B»)
Ф. Паулюс (6-я армия)
Г. Гот (4-я танковая армия)
В. фон Рихтгофен (4-й воздушный флот)
И. Гарибольди (итальянская 8-я армия)
Г. Яни (венгерская 2-я армия)
П. Думитреску (румынская 3-я армия)
К. Константинеску (румынская 4-я армия)
В. Павичич † (хорватский 369-й пехотный полк)

Силы сторон
К началу операции:

СССР
386 000 человек[1]
2 200 орудий и миномётов[1]
230 танков[1]
454 самолёта[1]
200 самолётов ДА[1]
60 сам. ПВО[1]

Дополнительно с советской стороны было введено 11 армейских управлений, 8 танковых и механизированных корпусов, 56 дивизий и 39 бригад[1].

На 19 ноября 1942:
СССР
780 тыс. человек[2]

Всего 1 140 000 человек[3]

К началу операции:

430 000 человек[1]
3 000 орудий и миномётов
250 танков и штурмовых орудий[1]
1 200 самолётов[4]

На 19 ноября 1942:
Более 987 300 человек (в том числе):
Третий Рейх
400 000 солдат и офицеров
Королевство Румыния
143 300 солдат и офицеров
Королевство Италия
220 000 солдат и офицеров
Королевство Венгрия
200 000 солдат и офицеров
Финляндия
20 000 солдат и офицеров
Хорватия
4 000 солдат и офицеров
10 250 пулеметов, орудий, и миномётов
Около 500 танков
732 самолета (402 из них неисправны)[5]

Потери
1 129 619 чел.[3] (безвозвратные и санитарные потери)

524 000 ед. стрелкового оружия[6]
4 341 танк и САУ
2 777 самолётов
15 700 орудий и миномётов[3]

1 100 000 чел. (безвозвратные и санитарные потери)

Ок. 91 000 пленных солдат и офицеров
Достались противнику:
 • 5 762 орудия
 • 1 312 миномётов
 • 12 701 пулемёт
 • 156 987 винтовок
 • 10 722 автомата
 • 744 самолёта
 • 1 666 танков
 • 261 бронемашина
 • 80 438 автомашин
 • 10 679 мотоциклов
 • 240 тракторов
 • 571 тягач
 • 3 бронепоезда и другое военное имущество[7]

 
Великая Отечественная война

Вторжение в СССР Карелия Заполярье Ленинград Ростов Москва Горький Севастополь Барвенково-Лозовая Демянск Ржев Харьков Воронеж-Ворошиловград Сталинград Кавказ Великие Луки Острогожск-Россошь Воронеж-Касторное Курск Смоленск Донбасс Днепр Правобережная Украина Крым Белоруссия Львов-Сандомир Яссы-Кишинёв Восточные Карпаты Прибалтика Курляндия Бухарест-Арад Болгария Белград Дебрецен Гумбиннен-Гольдап Будапешт Апатин-Капошвар Польша Западные Карпаты Восточная Пруссия Нижняя Силезия Восточная Померания Моравска-Острава Верхняя Силезия Балатон Вена Берлин Прага

 
Сталинградская битва

Сталингра́дская би́тва (17 июля 1942 — 2 февраля 1943 гг.) — крупное сражение между советскими войсками и силами стран Оси, развернувшееся в городе Сталинград, а также междуречьи Дона и Волги во время Великой Отечественной войны. Битва завершилась победой Красной армии и разгромом немецких войск и их союзников.

Является крупнейшей сухопутной битвой в истории человечестваК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1203 дня], наряду со сражением на Курской дуге стала переломным моментом в ходе военных действий, после которого немецкие войска и их союзники окончательно потеряли стратегическую инициативу. Сражение включало в себя попытку вермахта захватить правобережье Волги в районе Сталинграда и сам город, его противостояние с Красной армией в городе и контрнаступление противника (операция «Уран»), в результате которого 6-я армия и другие силы союзников нацистской Германии внутри и около города были окружены и частично уничтожены, многие были захвачены в плен или умерли от обморожения.

По приблизительным подсчётам суммарные потери в сражении за Сталинград превышают два миллиона человек. Страны оси и их союзники понесли колоссальные потери, были ослаблены после сражения и уже не смогли регенерировать былую мощь. Сражение положило начало контрнаступлению советских сил и стало одной из важнейших переломных точек Второй мировой войны. Вслед за ним последовали операции Красной Армии в Западной России, Украине, Беларуси и других регионах Восточной Европы, а также окончательная победа в битве за Берлин.





Предшествующие события

22 июня 1941 года Германия и её союзники вторглись на территорию Советского Союза, быстро продвигаясь вглубь. Потерпев поражение в ходе боёв летом-осенью 1941 года, советские войска перешли в контрнаступление во время битвы за Москву в декабре 1941 года. Немецкие войска, измотанные упорным сопротивлением защитников Москвы, не готовые к ведению зимней кампании, имея обширный и не полностью контролируемый тыл, были остановлены на подступах к городу и в ходе контрнаступления советских войск отброшены на 150—300 км на запад.

Зимой 1941—1942 годов советско-германский фронт стабилизировался. Планы нового наступления на Москву были отвергнуты Адольфом Гитлером, несмотря на то, что немецкие генералы настаивали именно на этом вариантеК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1871 день]. Однако Гитлер считал, что наступление на Москву было бы слишком предсказуемо. По этим причинам немецкое командование рассматривало планы новых операций на севере и юге. Наступление на юг СССР обеспечило бы контроль над нефтяными месторождениями Кавказа (район Грозного и Баку), а также над рекой Волгой — главной артерией, связывавшей европейскую часть страны с Закавказьем и Средней Азией. Победа Германии на юге Советского Союза могла бы серьёзно пошатнуть советскую промышленность.

Советское руководство, ободрённое успехами под Москвой, попыталось перехватить стратегическую инициативу и в мае 1942 года направило крупные силы в наступление район Харькова. Наступление началось из Барвенковского выступа южнее города, который образовался в результате зимнего наступления Юго-Западного фронта. Особенностью этого наступления стало использование нового советского подвижного соединения — танкового корпуса, который по количеству танков и артиллерии примерно соответствовал немецкой танковой дивизии, однако значительно уступал ей по числу мотопехоты. Силы Оси же тем временем планировали операцию по окружению Барвенковского выступа.

Наступление Красной Армии оказалось настолько неожиданным для вермахта, что едва не кончилось катастрофой для группы армий «Юг». Однако те решили не менять планы и, благодаря концентрации войск на флангах выступа, прорвали оборону войск противника. Большая часть Юго-Западного фронта оказалась в окружении. В последующих трёхнедельных боях, более известных, как «вторая битва за Харьков», наступающие части Красной Армии потерпели тяжёлое поражение. По немецким данным, только в плен попало более 240 тыс. человек, по советским архивным данным безвозвратные потери РККА составили 170 958 человек[3], также в ходе операции было потеряно большое количество тяжёлого вооружения. После поражения под Харьковом фронт южнее Воронежа оказался практически открыт. Вследствие этого немецким войскам был открыт путь к Ростову-на-Дону и землям Кавказа. Сам город ноябре 1941 РККА удержала с большими потерями, но теперь он был потерян.

После Харьковской катастрофы Красной Армии в мае 1942 года Гитлер вмешался в стратегическое планирование, приказав группе армий «Юг» разделиться на две. Группа армий «А» должна была продолжить наступление на Северный Кавказ. Группа армий «Б», включающая 6-ю армию Фридриха Паулюса и 4-ю танковую армию Г. Гота, должна была двигаться на восток по направлению к Волге и Сталинграду.

Овладение Сталинградом было очень важным для Гитлера по нескольким причинам. Одна из основных заключалась в том, что Сталинград — крупный индустриальный город на берегу Волги, по которой и вдоль которой пролегали стратегически важные маршруты, соединявшие Центр России с южными регионами СССР, в том числе Кавказом и Закавказьем. Таким образом, захват Сталинграда позволил бы Германии перерезать жизненно необходимые для СССР водные и наземные коммуникации, надёжно прикрыть левый фланг наступающих на Кавказ сил и создать серьёзные проблемы со снабжением противостоявшим им частям Красной Армии. Наконец, сам факт, что город носил имя Сталина — главного врага Гитлера — делал захват города победой с точки зрения идеологии и воодушевления солдат, а также населения Рейха.

Всем крупнейшим операциям вермахта обычно давался цветовой код: Fall Rot (красный вариант) — операция по захвату Франции, Fall Gelb (жёлтый вариант) — операция по захвату Бельгии и Нидерландов, Fall Grün (зелёный вариант) — Чехословакии и т. п. Летнему наступлению вермахта в СССР было присвоено кодовое название «Фалль Блау» («Fall Blau») — синий вариант.

Операция «синий вариант» началась наступлением группы армий «Юг» на войска Брянского фронта севернее и войска Юго-Западного фронта южнее Воронежа. В ней участвовали 6-я и 17-я армии вермахта, а также 1-я и 4-я танковые армии.

Стоит отметить, что несмотря на двухмесячный перерыв в активных боевых действиях, для войск Брянского фронта результат оказался не менее катастрофичным, чем для потрёпанных майскими боями войск Юго-Западного. В первый же день операции оба советских фронта были прорваны на десятки километров вглубь, и противник устремился к Дону. РККА в громадных пустынных степях могла противопоставить лишь малые силы, а затем и вовсе начался хаотичный отвод сил на восток. Завершились полным провалом и попытки заново сформировать оборону, когда немецкие подразделения вышли на советские оборонительные позиции с фланга. В середине июля несколько дивизий Красной Армии попали в котёл на юге Воронежской области, в районе города Миллерово на севере Ростовской области.

Одним из немаловажных факторов, сорвавших планы[уточнить] немцев, стал провал наступательной операции на Воронеж. Без труда захватив правобережную часть города, вермахт не смог развить успех, и линия фронта выровнялась по реке Воронеж. Левый берег остался за советскими войсками, и неоднократные попытки немцев выбить Красную Армию с левого берега не увенчались успехом. У войск Оси иссякли ресурсы для продолжения наступательных действий, и бои за Воронеж перешли в позиционную фазу. В связи с тем, что основные силы были направлены на Сталинград, наступление на Воронеж было приостановлено, а наиболее боеспособные части с фронта сняты и переданы в 6-ю армию Паулюса. Впоследствии этот фактор сыграл немаловажную роль в разгроме немецких войск под Сталинградом.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1871 день]

После взятия Ростова-на-Дону Гитлер передал 4-ю танковую армию из группы А (наступавшей на Кавказ) в группу «Б», нацеленную на восток к Волге и Сталинграду. Первоначальное наступление 6-й армии было настолько успешным, что Гитлер вмешался вновь, приказав 4-й танковой армии присоединиться к группе армий «Юг» (А). В результате этого образовалась огромная «пробка», когда 4-й и 6-й армиям потребовалось в зоне действий несколько дорог. Обе армии намертво застряли, причём задержка оказалась довольно долгой и замедлила наступление немцев на одну неделю. С замедленным наступлением Гитлер поменял своё решение и переназначил цель 4-й танковой армии обратно на Кавказ.

Расстановка сил перед сражением

Германия

  • Группа армий «B». Для наступления на Сталинград была выделена 6-я армия (командующий — Ф. Паулюс). В неё входило 13 дивизий, в которых насчитывалось около 270 тыс. человек, 3 тыс. орудий и миномётов, и около 700 танков[8]. Разведывательную деятельность в интересах 6-й армии вела Абвергруппа-104.

Поддержку армии оказывал 4-й воздушный флот (командующий генерал-полковник Вольфрам фон Рихтгофен), в котором было до 1200 самолётов (истребительная авиация, нацеленная на Сталинград, в начальной стадии боёв за этот город насчитывала около 120 самолётов-истребителей Мессершмитт Bf.109F-4/G-2 (советские и российские источники дают цифры с разбросом от 100 до 150), плюс около 40 устаревших румынских Bf.109E-3).К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3864 дня]

СССР

12 июля был создан Сталинградский фронт, командующий — маршал Тимошенко, с 23 июля — генерал-лейтенант Гордов. В его состав вошли выдвинутые из резерва 62-я армия под командованием генерал-майора Колпакчи, 63, 64-е армии, также 21, 28, 38, 57-я общевойсковые и 8-я воздушная армии бывшего Юго-Западного фронта, а с 30 июля — 51-я армия Северо-Кавказского фронта. Сталинградский фронт получил задачу, обороняясь в полосе шириной 530 км (по реке Дон от Бабки 250 км северо-западнее города Серафимовича до Клетской и далее по линии Клетская, Суровикино, Суворовский, Верхнекурмоярская), остановить дальнейшее продвижение противника и не допустить его выхода к Волге. К 17 июля Сталинградский фронт имел в своем составе 12 дивизий (всего 160 тыс. человек), 2200 орудий и миномётов, около 400 танков и свыше 450 самолётов. Кроме того, в его полосе действовали 150—200 бомбардировщиков дальней авиации и до 60 истребителей 102-й авиационной дивизии ПВО (полковник И. И. Красноюрченко). Таким образом, к началу Сталинградской битвы противник имел превосходство над советскими войсками в танках и артиллерии — в 1,3 и в самолётах — более чем в 2 раза, а в людях уступал в 2 раза[1].

Начало битвы

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

В июле, когда немецкие намерения стали совершенно ясны советскому командованию, оно разработало планы по обороне Сталинграда. Для создания нового фронта обороны советским войскам после выдвижения из глубины приходилось с ходу занимать позиции на местности, где отсутствовали заранее подготовленные оборонительные рубежи. Большинство соединений Сталинградского фронта представляли собой новые формирования, которые ещё не были должным образом сколочены и, как правило, не имели боевого опыта. Ощущался острый недостаток в истребительной авиации, противотанковой и зенитной артиллерии. Во многих дивизиях не хватало боеприпасов и автотранспорта.

Общепризнанной датой начала битвы считается 17 июля. Однако Алексей Исаев обнаружил в журнале боевых действий 62-й армии данные о двух первых столкновениях, произошедших 16 июля. Передовой отряд 147-й стрелковой дивизии в 17:40 был обстрелян возле хутора Морозова противотанковыми пушками противника и уничтожил их ответным огнём. Вскоре произошло более серьёзное столкновение:
«В 20:00 четыре немецких танка скрытно подошли к хутору Золотой и открыли огонь по отряду. Первый бой Сталинградской битвы длился 20—30 минут. Танкисты 645-го танкового батальона заявили, что уничтожено 2 немецких танка, 1 противотанковая пушка и ещё 1 танк подбит. Видимо, немцы не рассчитывали столкнуться сразу с двумя ротами танков и послали вперед всего четыре машины. Потери отряда составили один Т-34 сгоревшим и два Т-34 подбитыми. Первый бой кровопролитного многомесячного сражения не был ознаменован ничьей смертью — людские потери двух танковых рот составили 11 человек ранеными. Таща за собой два подбитых танка, отряд вернулся назад».

Исаев А. В. [militera.lib.ru/h/isaev_av8/pre1.html Сталинград. За Волгой для нас земли нет]. — Москва: Яуза, Эксмо, 2008. — 448 с. — ISBN 978–5–699–26236–6.

17 июля на рубеже рек Чир и Цимла передовые отряды 62-й и 64-й армий Сталинградского фронта встретились с авангардами 6-й немецкой армии. Взаимодействуя с авиацией 8-й воздушной армии (генерал-майор авиации Т. Т. Хрюкин), они оказали упорное сопротивление противнику, которому, чтобы сломить их сопротивление, пришлось развернуть 5 дивизий из 13 и затратить 5 суток на борьбу с ними. В конце концов немецкие войска сбили передовые отряды с занимаемых позиций и подошли к главной полосе обороны войск Сталинградского фронта. Сопротивление советских войск заставило нацистское командование усилить 6-ю армию. К 22 июля в ней было уже 18 дивизий, насчитывавших 250 тыс. человек боевого состава, около 740 танков, 7,5 тыс. орудий и миномётов. Войска 6-й армии поддерживали до 1200 самолётов. В итоге соотношение сил ещё более увеличилось в пользу противника. Например, в танках он теперь имел двукратное превосходство. Войска Сталинградского фронта к 22 июля имели 16 дивизий (187 тыс. человек, 360 танков, 7,9 тыс. орудий и миномётов, около 340 самолётов).

На рассвете 23 июля в наступление перешла северная, а 25 июля и южная ударные группировки противника. Используя превосходство в силах и господство авиации в воздухе, немцы прорвали оборону на правом фланге 62-й армии и к исходу дня 24 июля вышли к Дону в районе Голубинского. В результате до трёх советских дивизий попали в окружение. Противнику также удалось потеснить войска правого фланга 64-й армии. Для войск Сталинградского фронта сложилась критическая обстановка. Оба фланга 62-й армии оказались глубоко охваченными противником, а выход его к Дону создал реальную угрозу прорыва нацистских войск к Сталинграду.

К концу июля немцы оттеснили советские войска за Дон. Линия обороны протянулась на сотни километров с севера на юг вдоль Дона. Чтобы пробить оборону вдоль реки, немцам пришлось использовать помимо своей 2-й армии, армии своих итальянских, венгерских и румынских союзников. 6-я армия была всего лишь в нескольких десятках километров от Сталинграда, и 4-я танковая, находясь на юге от него, повернула на север, чтобы помочь взять город. Южнее группа армий «Юг» (А) продолжала углубляться дальше на Кавказ, но её наступление замедлилось. Группа армий «Юг» А была слишком далеко на юге и не могла обеспечить поддержку группе армий «Юг» Б на севере.

28 июля 1942 года народный комиссар обороны И. В. Сталин обратился к Красной Армии с приказом № 227, в котором потребовал усилить сопротивление и во что бы то ни стало остановить наступление противника. Предусматривались самые жёсткие меры к тем, кто проявит в бою трусость и малодушие. Намечались практические меры по укреплению морально-боевого духа и дисциплины в войсках. «Пора кончать отступление, — отмечалось в приказе. — Ни шагу назад!» В этом лозунге воплощалась сущность приказа № 227. Командирам и политработникам ставилась задача довести до сознания каждого воина требования этого приказа.

Упорное сопротивление советских войск вынудило нацистское командование 31 июля повернуть с Кавказского направления на Сталинград 4-ю танковую армию (генерал-полковник Г. Гот). 2 августа её передовые части подошли к Котельниковскому. В этой связи создалась прямая угроза прорыва противника к городу с юго-запада. Развернулись бои на юго-западных подступах к нему. Для укрепления обороны Сталинграда по решению командующего фронтом на южном фасе внешнего оборонительного обвода была развёрнута 57-я армия. В состав Сталинградского фронта передавалась 51-я армия (генерал-майор Т. К. Коломиец, с 7 октября — генерал-майор Н. И. Труфанов).

Тяжелой была обстановка в полосе 62-й армии. 7—9 августа противник оттеснил её войска за реку Дон, а четыре дивизии окружил западнее Калача. Советские воины вели бои в окружении до 14 августа, а затем мелкими группами стали пробиваться из окружения. Подошедшие из Резерва Ставки три дивизии 1-й гвардейской армии (генерал-майор К. С. Москаленко, с 28 сентября — генерал-майор И. М. Чистяков) нанесли по вражеским войскам контрудар и остановили их дальнейшее продвижение.

Таким образом, план немцев — стремительным ударом с ходу прорваться к Сталинграду — был сорван упорным сопротивлением советских войск в большой излучине Дона и их активной обороной на юго-западных подступах к городу. За три недели наступления противник смог продвинуться лишь на 60—80 км. Исходя из оценки обстановки нацистское командование внесло в свой план существенные коррективы.

19 августа нацистские войска возобновили наступление, нанеся удары в общем направлении на Сталинград. 22 августа 6-я немецкая армия форсировала Дон и захватила на его восточном берегу, в районе Песковатки, плацдарм шириной 45 км, на котором сосредоточилось шесть дивизий. 23 августа 14-й танковый корпус противника прорвался к Волге севернее Сталинграда, в районе посёлка Рынок, и отрезал 62-ю армию от остальных сил Сталинградского фронта. Накануне вражеская авиация нанесла массированный удар по Сталинграду с воздуха, совершив около 2 тыс. самолёто-вылетов. В результате город подвергся страшным разрушениям — целые кварталы были превращены в руины или же попросту стёрты с лица земли.

13 сентября противник перешёл в наступление по всему фронту, пытаясь захватить Сталинград штурмом. Сдержать его мощный натиск советским войскам не удалось. Они были вынуждены отступить в город, на улицах которого завязались ожесточённые бои.

В конце августа и сентябре советские войска провели ряд контрударов в юго-западном направлении для отсечения соединений 14-го танкового корпуса противника, прорвавшегося к Волге. При нанесении контрударов советские войска должны были закрыть прорыв немцев на участке станции Котлубань, Россошка и ликвидировать так называемый «сухопутный мост». Ценой громадных потерь советские войска сумели продвинуться только на несколько километров.

«В танковых соединениях 1-й гвардейской армии из 340 танков, которые имелись к началу наступления 18 сентября, к 20 сентября осталось только 183 исправных танка с учетом пополнения».

Жаркой Ф. М. [otvaga2004.ru/voyennaya-biblioteka/book-tank-march-2012-1gl/ Танковый марш]. — СПб.: Изд. 4-е: МВАА, 2012.

Сражение в городе

К 23 августа 1942 года из 400 тысяч жителей Сталинграда было эвакуировано около 100 тысяч[9]. 24 августа Городской комитет обороны Сталинграда принял запоздалое постановление об эвакуации женщин, детей и раненых на левый берег Волги. Все граждане, включая женщин и детей, работали над постройкой траншей и других фортификационных сооружений.

23 августа силы 4-го воздушного флота произвели самую долгую и разрушительную бомбардировку города. Немецкая авиация разрушила город, убила более 90 тысяч человек, уничтожила более половины жилого фонда довоенного Сталинграда, превратив тем самым город в громадную территорию, покрытую горящими руинами. Ситуация усугубилась тем, что после фугасных бомб германские бомбардировщики сбросили зажигательные бомбы. Образовался огромный огненный вихрь, который дотла сжёг центральную часть города и всех его жителей. Пожар перекинулся на остальные районы Сталинграда, так как большинство зданий в городе были построены из дерева или имели деревянные элементы. Температура во многих частях города, особенно в его центре, доходила до 1000 С. Подобное потом повторится в Гамбурге, Дрездене и Токио[10][11].

В 16 часов 23 августа 1942 года ударная группировка 6-й немецкой армии прорвалась к Волге близ северной окраины Сталинграда, в районе посёлков Латошинка, Акатовка, Рынок[12].

В северной части города, в районе посёлка Гумрак, немецкий 14-й танковый корпус встретил сопротивление советских зенитных батарей 1077-го полка подполковника В. С. Германа, в расчёты орудий которых входили и девушки. Бой продолжался до самого вечера 23 августа. К вечеру 23 августа 1942 года немецкие танки появились в районе тракторного завода, в 1—1,5 км от заводских цехов, и начали его обстрел. На этом этапе советская оборона опиралась в значительной степени на 10-ю стрелковую дивизию НКВД и народное ополчение, набранное из рабочих, пожарных, милиционеров. На тракторном заводе продолжали строиться танки, которые укомплектовывались экипажами, состоявшими из работников завода и сразу же отправлялись с конвейеров в бой[12]. А. С. Чуянов рассказывал членам съёмочной группы документального фильма «Страницы Сталинградской битвы» о том, что когда противник вышел к Мокрой Мечётке до организации линии обороны Сталинграда — его отпугнули советские танки, которые выехали из ворот тракторного завода, а в них сидели только водители этого завода без боекомлекта и экипажа.[13]Танковая бригада имени Сталинградского пролетариата 23 августа выдвинулась на рубеж обороны севернее тракторного завода в район реки Сухая Мечётка. Примерно в течение недели ополченцы активно участвовали в оборонительных боях на севере Сталинграда. Потом постепенно они стали сменяться кадровыми частями.

К 1 сентября 1942 года советское командование могло обеспечить свои войска в Сталинграде только рискованными переправами через Волгу. Посреди развалин уже разрушенного города советская 62-я армия соорудила оборонительные позиции с расположенными огневыми точками в зданиях и на заводах. Снайперы и штурм-группы как могли задерживали противника. Немцы, продвигаясь вглубь Сталинграда, несли тяжёлые потери. Советские подкрепления переправлялись через Волгу с восточного берега под постоянными бомбардировками и артиллерийским обстрелом.

С 13 по 26 сентября части вермахта потеснили войска 62-й армии и ворвались в центр города, а на стыке 62-й и 64-й армий прорвались к Волге. Река полностью простреливалась немецкими войсками. Охота шла за каждым судном и даже лодкой. Несмотря на это, в ходе битвы за город с левого берега на правый было перевезено свыше 82 тысяч солдат и офицеров, большое количество боевой техники, продовольствия и других военных грузов, а на левый берег было эвакуировано около 52 тысяч раненых и гражданского населения[14].

Борьба за плацдармы у Волги, в особенности на Мамаевом кургане и на заводах в северной части города, продолжалась более двух месяцев. Сражения за завод «Красный Октябрь», тракторный завод и артиллерийский завод «Баррикады» стали известны на весь мир. Пока советские солдаты продолжали защищать свои позиции, ведя огонь по немцам, рабочие заводов и фабрик ремонтировали повреждённые советские танки и оружие в непосредственной близости от поля боя, а иногда и на самом поле боя. Спецификой боёв на предприятиях было ограниченное применение огнестрельного оружия из-за опасности рикошетирования: бои шли при помощи колющих, режущих и дробящих предметов, а также врукопашную[15].

Немецкая военная доктрина была основана на взаимодействии родов войск вообще и особо тесном взаимодействии пехоты, сапёров, артиллерии и пикирующих бомбардировщиков. В ответ советские бойцы старались располагаться в десятках метров от позиций противника, в таком случае немецкая артиллерия и авиация не могли действовать без риска попасть по своим. Часто противников разделяла стена, этаж или лестничная площадка. В этом случае немецкой пехоте приходилось на равных условиях драться с советской — винтовками, гранатами, штыками и ножами. Борьба шла за каждую улицу, каждый завод, каждый дом, подвал или лестничный проход. Даже отдельные здания попали на карты и получили названия: Дом Павлова, Мельница, Универмаг, тюрьма, Дом Заболотного, Молочный Дом, Дом Специалистов, Г-образный дом и другие. Красная Армия постоянно проводила контратаки, стараясь отбить ранее утраченные позиции. По несколько раз переходили из рук в руки Мамаев Курган, железнодорожный вокзал. Штурмовые группы обеих сторон старались использовать любые проходы к противнику — канализацию, подвалы, подкопы.

С обеих сторон сражающихся поддерживало большое количество артиллерийских батарей (советская артиллерия крупного калибра действовала с восточного берега Волги), вплоть до 600-миллиметровых мортир[16].

Советские снайперы, используя руины в качестве укрытий, также нанесли немцам тяжелейший урон. Снайпер Василий Григорьевич Зайцев в ходе сражения уничтожил 225 солдат и офицеров противника (в том числе 11 снайперов)[17].

И для Сталина, и для Гитлера битва за Сталинград стала вопросом престижа в дополнение к стратегическому значению города. Советское командование передвинуло резервы Красной Армии от Москвы к Волге, а также перебросило воздушные силы практически со всей страны в район Сталинграда.

Утром 14 октября 6-я немецкая армия начала решающее наступление на советские плацдармы у Волги. Её поддерживали более тысячи самолётов 4-го воздушного флота люфтваффе. Концентрация немецких войск была беспрецедентной — на фронте всего около 4 км на тракторный завод и завод «Баррикады» наступали три пехотные и две танковые дивизии. Советские части упорно оборонялись, поддерживаемые артиллерийским огнём с восточного берега Волги и с кораблей Волжской военной флотилии. Однако артиллерия на левом берегу Волги стала испытывать нехватку боеприпасов в связи с подготовкой советского контрнаступления. 9 ноября начались холода, температура воздуха упала до минус 18 градусов. Переправы через Волгу стали крайне затруднительными из-за плывущих по реке льдин, войска 62-й армии испытывали острый недостаток боеприпасов и продовольствия. К концу дня 11 ноября немецким войскам удалось захватить южную часть завода «Баррикады» и на участке шириной в 500 м прорваться к Волге, 62-я армия теперь удерживала три изолированных друг от друга небольших плацдарма (наименьшим из которых был остров Людникова). Дивизии 62-й армии после понесенных потерь насчитывали всего по 500—700 человек. Но немецкие дивизии также понесли огромные потери, во многих частях в боях погибли более 40 % личного состава[18].

Подготовка советских войск к контрнаступлению

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Донской фронт был образован 30 сентября 1942 года. В его состав вошли: 1-я гвардейская, 21-я, 24-я, 63-я и 66-я армии, 4-я танковая армия, 16-я воздушная армия. Принявший командование генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский активно принялся осуществлять «давнюю мечту» правого фланга Сталинградского фронта — окружить немецкий 14-й танковый корпус и соединиться с частями 62-й армии.

Приняв командование, Рокоссовский застал новообразованный фронт в наступлении — выполняя приказ Ставки, 30 сентября в 5:00, после артподготовки, перешли в наступление части 1-й гвардейской, 24-й и 65-й армий. Два дня шли тяжёлые бои. Но, как отмечается в документе ЦАМО — части армий продвижений не имели, и более того — в результате контратак немцев были оставлены несколько высот. К 2 октября наступление выдохлось.

Но тут из резерва Ставки Донской фронт получает семь полностью укомплектованных стрелковых дивизий (277, 62, 252, 212, 262, 331, 293 сд). Командование Донского фронта решает использовать свежие силы для нового наступления. 4 октября Рокоссовский поручает разработать план наступательной операции, и 6 октября план был готов. Срок операции был назначен на 10 октября. Но к этому времени происходят несколько событий.

5 октября 1942 года Сталин в разговоре по телефону с А. И. Ерёменко в резкой форме критикует руководство Сталинградского фронта и требует принять немедленные меры к стабилизации фронта и последующего разгрома противника. В ответ на это 6 октября Ерёменко делает доклад Сталину об обстановке и соображениях о дальнейших действиях фронта. Первая часть этого документа — оправдание и сваливание вины на Донской фронт («возлагали большие надежды на помощь с севера» и т. д.). Во второй части доклада Ерёменко предлагает провести операцию по окружению и уничтожению немецких частей под Сталинградом. Там впервые предлагается провести окружение 6-й армии фланговыми ударами по румынским частям и после прорыва фронтов соединиться в районе Калача-на-Дону.

Ставка рассмотрела план Ерёменко, но тогда посчитала его невыполнимым (слишком большая глубина операции и т. д.). На самом деле, идея начала контрнаступления обсуждалась ещё 12 сентября Сталиным, Жуковым и Василевским, и уже к 13 сентября были подготовлены и представлены Сталину предварительные намётки плана, в котором предполагалось создание Донского фронта. А командование Жуковым 1-й гвардейской, 24-й и 66-й армиями было принято 27 августа одновременно с назначением его заместителем Верховного Главнокомандующего. 1-я гвардейская армия входила в то время в Юго-Западный фронт, а 24-я и 66-я армии, специально для порученной Жукову операции по оттеснению противника от северных районов Сталинграда, были выведены из резерва Ставки. После создания фронта командование им было поручено Рокоссовскому, а Жукову было поручено подготовить наступление Калининского и Западного фронтов с целью связать силы немцев, чтобы они не смогли перебросить их в поддержку группы армий «Юг».

В итоге Ставка предложила следующий вариант окружения и разгрома немецких войск под Сталинградом: Донскому фронту предлагалось нанести главный удар в направлении Котлубань, прорвать фронт и выйти в район Гумрак. Одновременно с этим Сталинградский фронт ведет наступление из района Горная Поляна на Ельшанку, и после прорыва фронта части выдвигаются в район Гумрак, где соединяются с частями Донского фронта. В этой операции командованию фронтами разрешалось использовать свежие части: Донскому фронту — 7 стрелковых дивизий (277, 62, 252, 212, 262, 331, 293), Сталинградскому фронту — 7-й стрелковый корпус, 4-й кавалерийский корпус). 7 октября вышла директива генштаба № 170644 о проведении наступательной операции двумя фронтами по окружению 6-й армии, начало операции назначено на 20 октября.

Таким образом, планировалось окружить и уничтожить только немецкие войска, ведущие боевые действия непосредственно в Сталинграде (14-й танковый корпус, 51-й и 4-й пехотные корпуса, всего около 12 дивизий).

Командование Донского фронта оказалось недовольно этой директивой. 9 октября Рокоссовский предоставил свой план наступательной операции. Он сослался на невозможность прорыва фронта в районе Котлубань. По его расчётам — для прорыва требовалось 4 дивизии, для развития прорыва — 3 дивизии и ещё 3 для прикрытия от ударов противника; таким образом, семи свежих дивизий было явно недостаточно. Рокоссовский предложил главный удар нанести в районе Кузьмичи (высота 139,7), то есть все по той же старой схеме: окружить части 14-го танкового корпуса, соединиться с 62-й армией и только после этого двигаться к Гумраку на соединение с частями 64-й армии. На это штаб Донского фронта планировал 4 дня: с 20 по 24 октября. «Орловский выступ» немцев не давал покоя Рокоссовскому ещё с 23 августа, поэтому он принял решение сначала разобраться с этой «мозолью», а после этого завершить полное окружение противника.

Ставка не приняла предложение Рокоссовского и рекомендовала ему подготовить операцию по плану Ставки; однако ему было разрешено провести частную операцию против орловской группировки немцев 10 октября, не привлекая свежих сил.

9 октября части 1-й гвардейской армии, а также 24-й и 66-й армий начали наступление в направлении Орловки. Наступающую группировку поддерживали 42 штурмовика Ил-2, под прикрытием 50 истребителей 16-й воздушной армии. Первый день наступления закончился безрезультатно. 1-я гвардейская армия (298, 258, 207 сд) продвижения не имела, а 24-я армия продвинулась на 300 метров. 299 сд (66-й армии), наступающая на высоту 127,7, понеся большие потери, продвижений не имела. 10 октября попытки наступления продолжались, но к вечеру окончательно ослабли и прекратились. Очередная «операция по ликвидации Орловской группировки» провалилась. В результате этого наступления из-за понесённых потерь была расформирована 1-я гвардейская армия. Передав оставшиеся части 24-й армии, управление было выведено в резерв Ставки.

Расстановка сил в операции «Уран»

СССР

  • Юго-Западный фронт (командующий — генерал-лейтенант, с 7 декабря 1942 года — генерал-полковник, с 13 февраля 1943 года — генерал армии Н. Ф. Ватутин). В него входили:
21-я армия (генерал-лейтенант И. М. Чистяков);
5-я танковая армия (генерал-майор П. Л. Романенко);
1-я гвардейская армия (генерал-лейтенант Д. Д. Лелюшенко);
17-я воздушная армия (генерал-майор авиации, с декабря 1942 года — генерал-лейтенант авиации С. А. Красовский) и
2-я (полковник, с октября 1942 года — генерал-майор авиации К. Н. Смирнов[19]) воздушные армии.
65-я армия (генерал-лейтенант П. И. Батов);
24-я армия (генерал-майор, с января 1943 года — генерал-лейтенант И. В. Галанин);
66-я армия (генерал-лейтенант А. С. Жадов) и
16-я воздушная армия (генерал-майор С. И. Руденко).
62-я армия (генерал-лейтенант В. И. Чуйков);
64-я армия (генерал-майор, с декабря 1942 года — генерал-лейтенант М. С. Шумилов);
57-я армия (генерал-майор, с января 1943 года — генерал-лейтенант Ф. И. Толбухин);
51-я армия (генерал-майор Н. И. Труфанов) и
8-я воздушная армия (генерал-майор, с марта 1943 года — генерал-лейтенант авиации Т. Т. Хрюкин).

Страны Оси

  • Группа армий «Б» (командующий — М. Вейхс). В неё входили:
6-я армия — командующий генерал танковых войск Фридрих Паулюс;
2-я армия — командующий генерал от инфантерии Ганс фон Зальмут;
4-я танковая армия — командующий генерал-полковник Герман Гот;
8-я итальянская армия — командующий генерал армии Итало Гарибольди;
венгерская 2-я армия — командующий генерал-полковник Густав Яни;
3-я румынская армия — командующий генерал-полковник Петре Думитреску и
4-я румынская армия — командующий генерал-полковник Константин Константинеску.


Наступление советских войск (операция «Уран»)

Начало наступления и контроперации вермахта

19 ноября 1942 года началось наступление Красной Армии в рамках операции «Уран». 23 ноября в районе Калача замкнулось кольцо окружения вокруг 6-й армии вермахта. Выполнить план «Уран» полностью не удалось, так как не удалось расчленить 6-ю армию на две части с самого начала (ударом 24-й армии в междуречье Волги и Дона). Попытки ликвидировать окружённых с ходу в этих условиях также не удались, несмотря на значительное превосходство в силах — сказывалась превосходящая тактическая подготовка немцев. Однако 6-я армия была изолирована и запасы топлива, боеприпасов и продовольствия прогрессивно сокращались, несмотря на попытки снабжения её по воздуху, предпринятые 4-м воздушным флотом под командованием Вольфрама фон Рихтгофена.

Операция «Винтергевиттер»

Новообразованная вермахтом группа армий «Дон» под командованием фельдмаршала Манштейна предприняла попытку прорыва блокады окружённых войск (Операция «Винтергевиттер» (нем. Wintergewitter, Зимняя гроза). Первоначально её планировалось начать 10 декабря, однако наступательные действия Красной Армии на внешнем фронте окружения вынудили отложить начало операции на 12 декабря. К этой дате немцам удалось представить лишь одно полноценное танковое соединение — 6-ю танковую дивизию вермахта и (из пехотных соединений) остатки разгромленной 4-й румынской армии. Эти части находились в подчинении управления 4-й танковой армии под командованием Г. Гота. В ходе наступления группировка была усилена весьма потрёпанными 11-й и 17-й танковыми дивизиями и тремя авиаполевыми дивизиями.

К 19 декабря фактически прорвавшие оборонительные порядки советских войск части 4-й танковой армии столкнулись с только что переброшенной из резерва Ставки 2-й гвардейской армией под командованием Р. Я. Малиновского, в состав которой входили два стрелковых и один механизированный корпус.

Операция «Малый Сатурн»

В Викитеке есть тексты по теме
Среднедонская операция

По замыслу советского командования, после разгрома 6-й армии, силы, занятые в операции «Уран», разворачивались на запад и наступали по направлению к Ростову-на-Дону в рамках операции «Сатурн». Одновременно с этим южное крыло Воронежского фронта наносило удар по 8-й итальянской армии к северу от Сталинграда и наступало прямо на запад (к Донцу) со вспомогательным ударом на юго-запад (к Ростову-на-Дону), прикрывая северный фланг Юго-Западного фронта в период гипотетического наступления. Однако в связи с неполной реализацией «Урана», «Сатурн» был заменён на «Малый Сатурн». Рывок к Ростову-на-Дону (из-за нехватки семи армий, скованных 6-й армией под Сталинградом) уже не планировался, Воронежский фронт вместе с Юго-Западным и частью сил Сталинградского фронта имели целью отбросить противника на 100—150 км на запад от окружённой 6-й армии и разгромить 8-ю итальянскую армию (Воронежский фронт). Наступление планировалось начать 10 декабря[20], однако проблемы, связанные с подвозом новых частей, необходимых для операции (имевшиеся на месте были связаны под Сталинградом), привели к тому, что А. М. Василевский санкционировал (с ведома И. В. Сталина) перенос начала операции на 16 декабря. 16—17 декабря фронт немцев на Чире и на позициях 8-й итальянской армии был прорван, советские танковые корпуса устремились в оперативную глубину. Манштейн сообщает, что из итальянских дивизий только одна легкая и одна- две пехотные дивизии оказали сколько-нибудь серьезное сопротивление, штаб 1-го румынского корпуса в панике бежал со своего командного пункта.[21] К исходу 24 декабря советские войска вышли на рубеж Миллерово, Тацинская, Морозовск. За восемь дней боев подвижные войска фронта продвинулись на 100—200 км. Однако в середине 20-х чисел декабря к группе армий «Дон» стали подходить оперативные резервы (четыре немецких танковых дивизии, хорошо укомплектованных), первоначально предназначенные для нанесения удара в ходе операции «Винтергевиттер». К 25 декабря эти резервы нанесли контрудары, в ходе которых отсекли 24 танковый корпус В. М. Баданова, только что ворвавшийся на аэродром в Тацинской (около 300 немецких самолётов при этом было уничтожено на аэродроме и в эшелонах на станции). К 30 декабря корпус из окружения вырвался, дозаправив танки смесью захваченного на аэродроме авиационного бензина с моторным маслом. К концу декабря наступавшие войска Юго- Западного фронта достигли рубежа Новая Калитва, Марковка, Миллерово, Чернышевская. В результате Среднедонской операции были разгромлены основные силы 8-й итальянской армии (за исключением Альпийского корпуса, не попавшего под удар), завершен разгром 3-й румынской армии, нанесен большой урон оперативной группе «Холлидт». 17 дивизий и три бригады фашистского блока оказались уничтоженными или понесли большой урон. В плен было взято 60 000 солдат и офицеров противника[22]. Разгром итальянских и румынских войск создал предпосылки для перехода Красной Армии в наступление на Котельниковском направлении, где войска 2-й гвардейской и 51-й армий к 31 декабря вышли на рубеж Тормосин, Жуковская, Коммисаровский, продвинувшись на 100—150 км завершили разгром 4-й румынской армии и отбросили части вновь сформированной 4-й танковой армии на 200 км от Сталинграда[23]. После этого линия фронта временно стабилизировалась, так как ни советские, ни немецкие войска не имели достаточно сил, чтобы прорвать тактическую зону обороны противника.

Боевые действия в ходе операции «Кольцо»

27 декабря Н. Н. Воронов выслал в Ставку ВГК первый вариант плана «Кольцо». Ставка в директиве № 170718 от 28 декабря 1942 года (за подписями Сталина и Жукова) потребовала внести изменения в план, с тем, чтобы он предусматривал расчленение 6-й армии на две части перед её уничтожением. Соответствующие изменения были внесены в план. 10 января началось наступление советских войск, основной удар наносился в полосе 65-й армии генерала Батова. Однако немецкое сопротивление оказалось настолько серьёзным, что наступление пришлось временно прекратить. С 17 по 22 января наступление было приостановлено для перегруппировки, новые удары 22-26 января привели к расчленению 6-й армии на две группировки (советские войска соединились в районе Мамаева кургана), к 31 января была ликвидирована южная группировка (пленено командование и штаб 6-й армии во главе с Паулюсом), к 2 февраля капитулировала северная группировка окружённых под командованием командира 11-го армейского корпуса, генерал-полковника Карла Штрекера. Стрельба в городе шла до 3 февраля — «хиви» сопротивлялись даже после немецкой капитуляции 2 февраля 1943 года, поскольку им плен не грозил. Ликвидация 6-й армии должна была, по плану «Кольцо», завершиться за неделю, а в действительности продлилась 23 дня. (24-я армия 26 января выбыла из состава фронта и отправлена в резерв Ставки[24]).

Всего в ходе операции «Кольцо» в плен были взяты более 2500 офицеров и 24 генерала 6-й армии. Всего же были взяты в плен свыше 91 тысячи солдат и офицеров вермахта, из которых в Германию по окончании войны вернулось не более 20 % — большинство умерло от истощения, дизентерии и других болезней. Трофеями советских войск с 10 января по 2 февраля 1943 года по донесению штаба Донского фронта стали 5762 орудия, 1312 миномётов, 12701 пулемёт, 156 987 винтовок, 10 722 автомата, 744 самолёта, 166 танков, 261 бронемашина, 80 438 автомобилей, 10 679 мотоциклов, 240 тракторов, 571 тягач, 3 бронепоезда и другое военное имущество[7].

Капитулировали в общей сложности двадцать немецких дивизий: 14-я, 16-я и 24-я танковые, 3-я, 29-я и 60-я моторизованные пехотные, 100-я егерская, 44-я, 71-я, 76-я, 79-я, 94-я, 113-я, 295-я, 297-я, 305-я, 371-я, 376-я, 384-я, 389-я пехотные дивизии. Кроме того, сдались румынские 1-я кавалерийская и 20-я пехотная дивизии. В составе 100-й егерской сдался хорватский полк. Также капитулировали 91-й полк ПВО, 243-й и 245-й отдельные батальоны штурмовых орудий, 2-й и 51-й полки реактивных минометов.

Авиаснабжение окружённой группировки

Гитлер, посовещавшись с руководством люфтваффе, принял решение наладить снабжение окружённых войск воздушным транспортом. Подобная операция уже производилась германскими авиаторами, снабжавшими войска в Демянском котле. Для поддержания приемлемой боеспособности окружённых подразделений требовались ежедневные поставки 700 тонн грузов. Люфтваффе обещало обеспечить суточные поставки в 300 т[25][26]. Грузы доставлялись на аэродромы: Большая Россошка, Басаргино, Гумрак, Воропоново и Питомник — крупнейший в кольце. Обратными рейсами вывозились тяжело раненые. При удачных обстоятельствах немцам удавалось совершать более 100 рейсов в сутки к окружённым войскам[27]. Основными базами для снабжения блокированных войск были Тацинская, Морозовск, Тормосин и Богоявленская. Но по мере продвижения на запад советских войск немцам пришлось перемещать базы снабжения всё дальше от войск Паулюса: в Зверево, Шахты, Каменск-Шахтинский, Новочеркасск, Мечётинская и Сальск. На последнем этапе использовались аэродромы в Артёмовске, Горловке, Макеевке и Сталино[28].

С авиасообщением активно боролись советские войска. Бомбардировкам и штурмовкам подвергались как аэродромы снабжения, так и другие, расположенные на окружённой территории. Для борьбы с самолётами противника советская авиация применяла патрулирование, дежурство на аэродроме и свободную охоту. В начале декабря организованная советскими войсками система борьбы с воздушными перевозками противника основывалась на разделении по зонам ответственности. К первой зоне относились территории, с которых происходило снабжение окружённой группировки, здесь действовали части 17 и 8 ВА. Вторая зона располагалась вокруг войск Паулюса над территорией, контролируемой Красной армией. В ней было создано два пояса радиостанций наведения, сама зона делилась на 5 секторов, по одной истребительной авиадивизии в каждом (102 ИАД ПВО и дивизии 8-й и 16 ВА). Третья зона, где располагалась зенитная артиллерия, также окружала блокированную группировку. Она была 15-30 км глубиной, и на конец декабря в ней находилось 235 орудий малого и среднего калибра и 241 зенитный пулемёт. Местность, занятая окружённой группировкой, относилась к четвёртой зоне, где действовали части 8, 16 ВА и ночной полк дивизии ПВО[27][29] Для противодействия ночным полётам под Сталинградом применялись одни из первых советских самолётов с бортовой РЛС, впоследствии запущенной в серийное производство[30].

В связи с усиливавшимся противодействием советских ВВС немцам пришлось перейти от полётов днём к полётам в сложных метеорологических условиях и ночью, когда было больше шансов совершить рейс незамеченным. 10 января 1943 года началась операция по уничтожению окружённой группировки, в результате чего 14 января оборонявшимися был оставлен основной аэродром Питомник, а 21-го и последний аэродром — Гумрак, после чего грузы сбрасывали на парашютах. Ещё несколько дней действовала посадочная площадка у посёлка Сталинградский, но она была доступна лишь небольшим самолётам; 26-го посадка и на ней стала невозможна. За период снабжения по воздуху окружённых войск в среднем доставлялось 94 т грузов в сутки. В наиболее удачные дни значение доходило до 150 т грузов. Ганс Дёрр оценивает потери Люфтваффе в этой операции в 488 самолётов и 1000 человек лётного состава и считает, что это были самые большие потери со времён воздушной операции против Англии[31].

Результаты битвы

Победа советских войск в Сталинградской битве является крупнейшим военно-политическим событием в ходе Второй мировой войны. Великая битва, закончившаяся окружением, разгромом и пленением отборной вражеской группировки, внесла огромный вклад в достижение коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны и оказала серьезное влияние на дальнейший ход всей Второй мировой войны.

В Сталинградской битве со всей силой проявились новые черты военного искусства Вооружённых сил СССР. Советское оперативное искусство обогатилось опытом окружения и уничтожения противника.

Важной составляющей успеха Красной Армии стала совокупность мероприятий по военно-экономическому обеспечению войск.[32]

Победа под Сталинградом оказала определяющее влияние на дальнейший ход Второй мировой войны. В результате битвы Красная Армия прочно овладела стратегической инициативой и теперь диктовала врагу свою волю. Это изменило характер действий немецких войск на Кавказе, в районах Ржева и Демянска. Удары советских войск вынудили вермахт отдать приказ о подготовке Восточного вала, на котором предполагалось остановить наступление Советской Армии.

В ходе Сталинградской битвы были разгромлены 3-я и 4-я румынские армии (22 дивизии), 8-я итальянская армия и итальянский альпийский корпус (10 дивизий), 2-я венгерская армия (10 дивизий), хорватский полк. 6-й и 7-й румынские армейские корпуса, входившие в состав 4-й танковой армии, которые не были уничтожены, были полностью деморализованы. Как отмечает Манштейн: «Димитреску был бессилен один бороться с деморализацией своих войск. Не оставалось ничего другого, как снять их и отправить в тыл, на родину»[33]. В дальнейшем Германия не могла рассчитывать на новые призывные контингенты из Румынии, Венгрии, Словакии. Ей пришлось использовать оставшиеся дивизии союзников только для несения тыловой службы, борьбы с партизанами и на некоторых второстепенных участках фронта.

В Сталинградском котле были уничтожены:

В составе 6-й немецкой армии: штабы 8-го, 11-го, 51-го армейских и 14-го танкового корпусов; 44, 71, 76, 113, 295, 305, 376, 384, 389, 394 пехотные дивизии, 100-я горнострелковая, 14, 16 и 24 танковые, 3-я и 60-я моторизованные, 1-я румынская кавалерийская, 9-я дивизия противовоздушной обороны.

В составе 4-й танковой армии штаб 4-го армейского корпуса; 297 и 371 пехотные, 29 моторизованная, 1-я и 20-а румынская пехотные дивизии.[34] Большая часть артиллерии РГК, подразделения организации Тодта, крупные силы инженерных частей РГК.[35]

Также 48-й танковый корпус (первый состав) — 22-я танковая, румынская танковая дивизии.[36]

Вне котла разгромлены (потеряли 50-70 % состава) 5 дивизий 2-й армии и 24 танковый корпус. Понесли громадные потери 57-й танковый корпус из состава группы армий «А», 48-й танковый корпус (второго состава), дивизии групп Голлидта, Кемпфа, Фреттер-Пико. Были уничтожены несколько авиаполевых дивизий, большое количество отдельных частей и соединений.

В марте 1943г в группе армий «Юг» на участке в 700 км от Ростова-на-Дону до Харькова, с учётом полученных подкреплений, осталось всего 32 дивизии[37].

В результате действий по снабжению окружённых под Сталинградом войск и нескольких более мелких котлов немецкая авиация была сильно ослаблена[38].

Исход Сталинградской битвы вызвал растерянность и замешательство в странах Оси. Начался кризис профашистских режимов в Италии, Румынии, Венгрии, Словакии. Резко ослабло влияние Германии на её союзников, заметно обострились разногласия между ними. В политических кругах Турции усилилось стремление сохранить нейтралитет. В отношениях нейтральных стран к Германии стали преобладать элементы сдержанности и отчуждения.

В результате поражения перед Германией встала проблема восстановления потерь, понесённых в технике и людях. Начальник экономического отдела ОКВ генерал Г. Томас констатировал, что потери в технике равнозначны количеству боевой техники 45 дивизий из всех родов войск и равны потерям за весь предыдущий период боёв на советско-германском фронте. Геббельс в конце января 1943 года заявил «Германия сможет выдержать атаки русских лишь в том случае, если ей удастся мобилизовать свои последние людские резервы». Потери в танках и автомобилях составили шестимесячное производство страны, в артиллерии — трёхмесячное, в стрелковом и миномётах — двухмесячное[39].

В Советском Союзе учреждена медаль «За оборону Сталинграда», на 1 января 1995 года ею было награждено 759 561 человек. В Германии после поражения в Сталинграде был объявлен трехдневный траур.

Реакция в мире

Многие государственные и политические деятели высоко оценили победу советских войск. В послании И. В. Сталину (5 февраля 1943) Ф. Рузвельт назвал Сталинградскую битву эпической борьбой, решающий результат которой празднуют все американцы[39]. 17 мая 1944 года Рузвельт прислал Сталинграду грамоту[40]:

От имени народа Соединённых Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Сталинграду, чтобы отметить наше восхищение его доблестными защитниками, храбрость, сила духа и самоотверженность которых во время осады с 13 сентября 1942 года по 31 января 1943 года будут вечно вдохновлять сердца всех свободных людей. Их славная победа остановила волну нашествия и стала поворотным пунктом войны союзных наций против сил агрессии.

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль в послании И. В. Сталину от 1 февраля 1943 года назвал победу Советской Армии под Сталинградом изумительной[39]. Король Великобритании прислал Сталинграду дарственный меч, на клинке которого на русском и английском языках выгравирована надпись[41]:

Гражданам Сталинграда, крепким, как сталь, — от короля Георга VI в знак глубокого восхищения британского народа.

На конференции в Тегеране Черчилль преподнёс советской делегации Меч Сталинграда. На лезвии была выгравирована надпись: «Дар короля Георга VI стойким защитникам Сталинграда в знак уважения от британского народа». Вручая подарок, Черчилль произнёс прочувствованную речь. Сталин принял меч двумя руками, поднёс его к губам и поцеловал ножны. Когда советский лидер передавал реликвию маршалу Ворошилову, меч выпал из ножен и с грохотом упал на пол. Это досадное происшествие несколько омрачило торжество момента.

В ходе битвы, и особенно после её окончания, усилилась деятельность общественных организаций США, Англии, Канады, выступавших за оказание более действенной помощи Советскому Союзу. Например члены профсоюзов Нью-Йорка собрали 250 тыс. долларов на постройку больницы в Сталинграде. Председатель объединённого союза швейников заявил[39]:

Мы гордимся тем, что рабочие Нью-Йорка установят связь со Сталинградом, который будет жить в истории как символ бессмертного мужества великого народа и оборона которого являлась поворотным пунктом в борьбе человечества против угнетения… Каждый красноармеец, обороняющий свою советскую землю, убивая нациста, тем самым спасает жизни и американских солдат. Будем помнить об этом при подсчёте нашего долга советскому союзнику.

Американский астронавт Дональд Слейтон, участник Второй мировой войны, вспоминал[39]:

Когда гитлеровцы капитулировали, ликованию нашему не было предела. Все понимали, что это поворот в войне, это начало конца фашизма.

Победа под Сталинградом оказала значительное влияние на жизнь оккупированных народов, вселила надежду на освобождение. На стенах многих варшавских домов появился рисунок — сердце, пронзённое большим кинжалом. На сердце надпись «Великая Германия», а на клинке — «Сталинград»[39].

Выступая 9 февраля 1943 года известный французский писатель-антифашист Жан-Ришар Блок говорил[39]:

…слушайте, парижане! Первые три дивизии, которые вторглись в Париж в июне 1940 года, три дивизии, которые по приглашению французского генерала Денца осквернили нашу столицу, этих трёх дивизий — сотой, сто тринадцатой и двести девяносто пятой — не существует больше! Они уничтожены под Сталинградом: русские отомстили за Париж. Русские мстят за Францию!

Победа Советской Армии высоко подняла политический и военный престиж Советского Союза. Бывшие гитлеровские генералы в мемуарах признавали огромное военно-политическое значение этой победы. Г. Дёрр писал[42]:

Для Германии битва под Сталинградом была тягчайшим поражением в её истории, для России — её величайшей победой. Под Полтавой (1709) Россия добилась права называться великой европейской державой, Сталинград явился началом её превращения в одну из двух величайших мировых держав.

Потери

Советские: Суммарное количество потерь советских войск за период с 17.06.42 по 2.02.1943 год[43].

Численность Потери безвозвратные Потери санитарные Всего Среднесуточные
1690500 478741 650878 1129619 5771

Сталинградская стратегическая оборонительная операция. Длилась с 17 июля — 18 ноября 1942 года (125 суток) на фронте протяженностью до 520 километров, глубина отступления советских войск составила до 150 километров.

Войсковые объединения, сроки Количество соединений Численность Потери безвозвратные Потери санитарные Всего Среднесуточные
Сталинградский фронт 1-го и 2-го формирований (весь период) Стрелковые дивизии:34, кавалерийские дивизии:3, танковый корпус:3, стрелковая бригада:8, отдельная танковая бригада:14 540300 194685 215305 409990 3280
Юго-Восточный фронт (7.8.-30.9.42 г.) нет данных нет данных 110636 62440 173076 3147
Донской фронт (30.9-18 11.42 г.) нет данных нет данных 18028 41941 59969 1200
Волжская военная флотилия (25.7-18.11.42 г.) нет данных 6700 507 300 807 7
Итого - 547000 323856 319986 643842 5151

Сталинградская наступательная операция длилась с 19 ноября 1942 по 2 февраля 1943 года (76 суток) на фронте шириной до 850 километров, советские войска продвинулись вперед до 200 километров. В ходе боевых действий в состав советских войск дополнительно введены управления 1-й и 2-й гвардейских, 5-й ударной и 6-й армий, пять танковых и три механизированных корпуса, 6 бригад.

Войсковые объединения, сроки Количество соединений Численность Потери безвозвратные Потери санитарные Всего Среднесуточные
Юго-Западный фронт (19.11 -- 31.12.42 г.) стрелковые дивизии:18; кавалерийские дивизии:6, механизированный корпус:1, танковые корпуса:3, стрелковые бригады:2, танковые бригады:1. 398100 64649 148043 212692 4946
Донской фронт (весь период) стрелковые дивизии:24, танковые корпуса:1, танковые бригады:6, УР-2 307500 46365 123560 169925 2236
Сталинградский фронт (19.11 -- 31. 12.42 г.) стрелковые дивизии:24, кавалерийские дивизии:2, механизированный корпус:1, танковый корпус:1, стрелковые бригады:17, танковые бригады:8, УР:7. 429200 43552 58078 101630 2363
6-я армия и 2-я воздушная армия Воронежского фронта (16-18.12.42 г.) нет данных нет данных 304 1184 1488 496
Волжская военная флотилия (19. 11. 42-2.2.43 гг.) нет данных 8700 15 27 42 0,5
Итого 1143500 154885 330892 485777 6392

Потери техники: 1426 танков, 12137 орудий и минометов, 2063 самолёта[3][44].

Вермахт:

  • Общие потери немецкой армии в Сталинградской битве только с 19.11.1942 по 2.02.1943 составили (по советским данным) свыше 900 тыс. человек, около 2 тыс. танков и штурмовых орудий, более 10 тыс. орудий и миномётов, до 3 тыс. боевых и транспортных самолётов и свыше 70 тыс. автомобилей.[45].Всего вермахт и союзники потеряли более 1,5 млн чел. убитыми, ранеными и пленными[46].

Пленные

Советские:: Общее число попавших в плен советских солдат за период июль 1942 — февраль 1943 неизвестно, но за счет тяжелого отступления после проигранных боев в излучине Дона и на волгодонском перешейке счет идет не менее чем на десятки тысяч. Судьба этих солдат различна в зависимости от того, оказались ли они вне или внутри сталинградского «котла». Бывшие внутри котла пленные содержались в лагерях «Россошки», «Питомник», Дулаг-205. После окружения вермахта из-за нехватки продовольствия с 5 декабря 1942 пленных перестали кормить и почти все они умерли за три месяца от голода и холода. Советской армии при освобождении территории удалось спасти только несколько сотен человек, находившихся в предсмертной степени истощения.

Вермахт и союзники: Общее число взятых в плен бойцов вермахта и их союзников за период июль 1942 — февраль 1943 неизвестно, так так пленные брались разными фронтами и проходили по разным учетным документам. Точно известна цифра попавших в плен на завершающей стадии битвы в городской черте Сталинграда с 10 января по 22 февраля 1943 года — 91 545 человек, из них около 2500 офицеров, 24 генерала и фельдмаршал Паулюс. В эту цифру входят принимавшие участие в сражении на стороне Германии военнослужащие стран Европы и рабочие организации Тодта. Граждане СССР, перешедшие на службу врагу и служившие вермахту в качестве «хиви», в эту цифру не входят, так как считались преступниками. Число попавших в плен «хиви» из 20880 состоявших в 6-й армии на 24 октября 1942 года неизвестно[47].

Для содержания пленных экстренно был создан лагерь № 108 с центром в сталинградском рабочем поселке Бекетовка. Почти все пленные были в крайне истощенном состоянии, они получали паек на грани голодной смерти уже 3 месяца, с момента ноябрьского окружения. Поэтому смертность среди них была чрезвычайно высока — уже к июню 1943 из них умерло 27 078 , находилось на лечении в сталинградских лагерных госпиталях 35 099, было отправлено в госпитали других лагерей 28 098 человек. Только около 20 тысяч человек по состоянию здоровья оказались способны были работать на строительстве, эти люди были разбиты на строительные бригады и распределены по стройкам. После пика первых 3 месяцев смертность нормализовалась, и за период с 10 июля 1943 по 1 января 1949 года умерло 1777 человек. Пленные работали обычный рабочий день и за свою работу получали зарплату (до 1949 года было отработано 8 976 304 человеко-дня, выдана зарплата 10 797 011 рублей), на которые в лагерных магазинах они покупали продукты и бытовые средства первой необходимости[48]. Последние военнопленные были отпущены в Германию в 1949 году, кроме получивших уголовные сроки за лично совершенные военные преступления.

Память

Сталинградская битва как перелом во Второй мировой войне оказала большое влияние на мировую историю. В кинематографе, литературе, музыке постоянно происходит обращение к сталинградской теме, само слово «Сталинград» приобрело многочисленные значения. Во многих городах мира есть улицы, проспекты, площади, связанные с памятью о битве. Сталинград и Ковентри в 1943 году стали первыми городами-побратимами, зародив это международное движение[49]. Одним из элементов связки городов-побратимов является название улиц с именем города, поэтому в городах-побратимах Волгограда есть улицы Сталинградская (некоторые из них в рамках десталинизации переименованы в Волгоградскую). Название, связанное с Сталинградом, получили: парижская станция метро «Сталинград», астероид «Сталинград», тип крейсеров Сталинград.

Большая часть памятников Сталинградской битвы расположена в Волгограде, самые известные из них входят в состав музея-заповедника «Сталинградская битва»: «Родина-мать зовёт!» на Мамаевом кургане, панорама «Разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом», мельница Гергардта. В 1995 году в Городищенском районе Волгоградской области было создано солдатское кладбище «Россошки», где есть немецкий участок с памятным знаком и могилами немецких солдат.

Сталинградская битва оставила значительное число документальных литературных произведений. С советской стороны есть мемуары первого заместителя Верховного Главнокомандующего Жукова, командира 62-й армии Чуйкова, руководителя Сталинградской области Чуянова, командира 13ГСД Родимцева. «Солдатские» воспоминания представлены Афанасьевым, Павловым, Некрасовым. Переживший битву подростком сталинградец Юрий Панченко написал книгу «163 дня на улицах Сталинграда». С немецкой стороны воспоминания полководцев представлены мемуарами командующего 6-й армии Паулюса и начальником управления кадров 6-й армии Адамом, солдатское видение битвы представлено книгами бойцов вермахта Эдельберта Холля, Гансом Дёрром. После войны историки разных стран выпустили документальную литературу по изучению сражения, среди российских писателей тему исследовали Алексей Исаев, Александр Самсонов, в зарубежной литературе часто ссылаются на писателя-историка Бивора.

См. также

Напишите отзыв о статье "Сталинградская битва"

Ссылки

  • [stalingrad-battle.ru/ Государственный историко-мемориальный музей-заповедник «Сталинградская битва»]
  • [100velikih.net/stalingradskaya-bitva.html Сталинградская битва] в книге «100 великих битв»
  • [battle.volgadmin.ru/ Описание Сталинградской битвы, хроника событий, сводки Советского информбюро]
  • [victory.rusarchives.ru/index.php?p=32&sec_id=8 Сталинградская битва] — фотодокументы, хранящиеся в государственных архивах РФ
  • [volgogradguide.ru/po-mestam-pamyati/memorialy/liniya-oborony/ «Линия обороны 62-й армии на 19 ноября 1942 года»]
  • [www.сталинград.net/ Проект «база данных Сталинградской битвы»] боевые составы, формирования, командиры
  • [ивановская-волость.рф/index/stalingrad/0-29 Великая победа под Сталинградом] // История второй мировой войны 1939—1945 гг. (в 12 томах). — М.: Воениздат, 1973-82. — Том 6, страницы 43-89
  • [www.allaces.ru/cgi-bin/s2.cgi/sssr/struct/p/iap520.dat 520-й истребительный авиационный полк]
  • [photo-war.com/ru/archives/album1895.htm Фотоальбом унтер-офицера вермахта из состава 9-го моторизированного пулеметного батальона] — Уникальные фотографии парада и церемонии награждения уцелевших в Сталинградской битве солдат и офицеров вермахта.
  • [stalinburg.ru Сталининградская битва]- Сталинградская битва 1942—1943 гг. Командный состав фронтов и армий, перечень объединений, соединений
  • [stalingrad.ws/stalingradskaya-bitva/2441-znamenityy-snayper-zaycev.html Снайпер Зайцев — юность]
  • [armflot.ru/index.php/20-kampanii/330-stalingradskaya-bitva-1942-goda-opyt-boev-v-gorode Анализ боев в Сталинграде] — Анализ боев в Сталинграде в 1942 году: тактика боевых групп
  • [stalinburg.ru/stalingradskaya-bitva/2319-komsomolskiy-sad-ulichnye-boi-stalingradskoy-bitvy.html Комсомольский сад — уличные бои Сталинградской битвы]
  • [stalinburg.ru/stalingradskaya-bitva/2318-mamaev-kurgan-stalingradskaya-bitva.html Мамаев курган] — Сталинградская битва
  • [archive.is/20130411045504/www.istrodina.com/rodina.php3?year=2013&num=1 Журнал «Родина» № 1, 2013]
  • [www.istpravda.ru/pictures/5564/ Настоящий Сталинград] (рус.). Историческая правда (11 октября 2013). — Город на фотографиях советских, немецких и американских репортеров. Проверено 16 октября 2013.
  • [www.youtube.com/watch?v=6W5QYdfQhmc&t=48s&list=PLhuA9d7RIOdZW5GMDfDzPZSIffFYUogL-&index=7- Великая Война. 7 Серия. Сталинград. StarMedia. Babich-Design]

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Алексей Исаев. [archive.is/20130411053009/www.istrodina.com/rodina_articul.php3?id=5090&n=200 Сталинград. Трудное начало] // Журнал «Родина», № 1, 2013. — С. 5-6.
  2. Алексей Исаев. [militera.lib.ru/h/isaev_av8/14.html Часть третья. Обогащение «Урана». // Сталинград. За Волгой для нас земли нет]. — М.: Яуза, Эксмо, 2008. — 448 с. — ISBN 978–5–699–26236–6
  3. 1 2 3 4 5 [rus-sky.com/history/library/w/#001 Россия и СССР в войнах XX века — Потери вооружённых сил. Статистическое исследование.] / Под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. — 608 с. — ISBN 5-224-01515-4
  4. [www.hrono.info/sobyt/1900sob/1942stal.html Сталинградская битва] — статья проекта «Хронос».
  5. Алексей Исаев. [militera.lib.ru/h/isaev_av8/15.html Часть третья. Срезанный цветок, обречённый насмерть. // Сталинград. За Волгой для нас земли нет]. — М.: Яуза, Эксмо, 2008. — 448 с. — ISBN 978–5–699–26236–6
  6. Гриф секретности снят: Потери Вооружённых Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Стат. исслед. / Г. Ф. Кривошеев, В. М. Андроников, П. Д. Буриков. — М.: Воениздат, 1993. — С. 178—182, 369—370. — ISBN 5-203-01400-0
  7. 1 2 Алексей Исаев. [militera.lib.ru/h/isaev_av8/21.html Эпилог. Операция «Кольцо» // Сталинград. За Волгой для нас земли нет]. — М.: Яуза, Эксмо, 2008. — 448 с. — ISBN 978–5–699–26236–6
  8. 1 2 Лубченков Ю. Н. 100 великих сражений Второй мировой. — М.: Вече, 2008. — ISBN 978-5-9533-3382-5.
  9. Исаев А. В.. [militera.lib.ru/h/isaev_av8/08.html Часть вторая. Город в осаде. // Сталинград. За Волгой для нас земли нет]. — М.: Яуза, Эксмо, 2008. — 448 с. ISBN 978-5-699-26236-6
  10. Виталий Коровин. [www.volgograd.ru/theme/info/vov/60397.pub Они погибли, чтобы жили мы.]. Первый Волгоградский (24 августа 2006 года). Проверено 3 декабря 2010. [www.webcitation.org/617B1guy2 Архивировано из первоисточника 22 августа 2011].
  11. [battle.volgadmin.ru/osn.asp?np=2&npp=6 Бомбардировка Сталинграда в августе 1942 года.]. Администрация Волгограда. Проверено 24 ноября 2010. [www.webcitation.org/617B3U9fB Архивировано из первоисточника 22 августа 2011].
  12. 1 2 [battle.volgadmin.ru/Battle/07-01.aspx Прорыв германских войск к Волге и оборонительные бои на ближних подступах к Сталинграду. (19-31 августа 1942)]
  13. Чуянов А. С. (Примечания Колесова Владимира А.) Письмо Чуянова А. С. Ершову В. П (Из личной переписки) Чуянов А. С. о Сталинградской битве, Сталине И. В. и повести «На переломе» (рус.) // Спб. «Издательство Александра Сазанова» : Российский ритуально-духовный журнал «Реквием». — 2015. — № II/2015 (107). — С. 19.
  14. [battle.volgadmin.ru/Battle/08-01.aspx Боевые действия на внутреннем Сталинградском обводе и начало боев в черте города (1-26 сентября 1942)]
  15. [rutube.ru/tracks/2557147.html «Алтарь Победы: Горячий снег Сталинграда»]. Документальный цикл «Алтарь Победы».
  16. [artofwar.ru/d/denxsapera/text_0060.shtml «Сапёры извлекают из развалин города неразорвавшийся снаряд одной из 600-миллиметровых установок»]. Мультимедийный сборник «Сталинградская Битва», выпущенный в городе Волгограде, при участии Администрации города, МУ «Городской Информационный центр», Российской государственной радиовещательной компании «Голос России»
  17. [www.warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=481 Биография Василия Григорьевича Зайцева] на странице проекта «Герои страны».
  18. [battle.volgadmin.ru/Battle/10-01.aspx Завершение оборонительного этапа Сталинградской битвы (09 октября-18 ноября 1942)]
  19. [vtap339.ucoz.ru/index/0-55 339 втап — Командование ВТА]
  20. [militera.lib.ru/memo/russian/vasilevsky/ Дело всей жизни, Василевский А. М.] С. 251.
  21. Э. Манштейн. Утерянные победы. АСТ. Москва 2002. с 401
  22. Советский Союз в годы ВОВ. Наука. Москва 1976, с. 318
  23. Советский Союз в годы ВОВ. Наука. Москва 1976, с. 319
  24. [www.victory.mil.ru/rkka/units/03/36.html ВОВ-60 — 24-я армия]
  25. Бивор Э. Сталинград. — Смоленск: Русич, 1999. — С. 281,282.
  26. Видер И. Катастрофа на Волге. — М: Прогресс, 1965. — С. 58,59.
  27. 1 2 Коллектив авторов. Военно-исторический очерк о боевом пути 16-й воздушной армии (1942-1945. — Воениздат. — М, 1973. — С. 52,53.
  28. Дёрр Г. Поход на Сталинград. — Воениздат. — М, 1957. — С. 117. — 140 с.
  29. Кожевников М.Н. Командование и штаб ВВС Советской Армии в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.. — Наука. — М, 1977. — С. 113-115.
  30. Медведь А. Н. Марковский В. Ю. Ночные «ерши» // Авиация и время : журнал. — 1995. — № 2.
  31. Дёрр Г. Поход на Сталинград. — Воениздат. — М, 1957. — С. 118,119. — 140 с.
  32. Миренков А. И. Военно-экономический фактор в Сталинградском сражении и Курской битве. М.: РИЦ МО РФ, 2005
  33. Э. Манштейн. «Утерянные победы» Москва АСТ 2002. с.405
  34. Э. Манштейн. «Утерянные победы» Москва АСТ 2002. с.423
  35. Э. Манштейн. «Утерянные победы» Москва АСТ 2002. с.357
  36. Э. Манштейн. «Утерянные победы» Москва АСТ 2002. с.358
  37. Э. Манштейн. «Утерянные победы» Москва АСТ 2002. с.433
  38. К.Типельскирх. История второй мировой войны. Москва. АСТ 2001. с.366
  39. 1 2 3 4 5 6 7 История второй мировой войны 1939—1945. Том 6. Военное издательство Министерства Обороны СССР. Москва 1974
  40. [www.hrono.info/libris/stalin/sr44_05.html Переписка Председателя Совета Министров СССР] на сайте hrono.ru
  41. [www.russianswords.com/Stalingrad-sword.htm The Sword of Stalingrad]
  42. Дёрр Ганс. [militera.lib.ru/h/doerr_h/pre.html Поход на Сталинград. Оперативный обзор] = (Doerr H.) Der Feldzug nach Stalingrad. Versuch eines operativen überblickes. — 1-е изд. — М.: Воениздат, 1957. — 140 с.
  43. ["Россия и СССР в войнах 20 века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование" Г. Ф. Кривошеев
  44. Лубченков Ю. Н. «Сто великих сражений Второй мировой»
  45. ВОВ СССР1941-1945. Краткая история. Воениздат. Москва.1984 с 200
  46. Н. Шефов. Битвы России. АСТ.Москва 2002. с 535
  47. [kuzhist.narod.ru/Predateli/Hiwi2/Hiwi2.html «Хиви» или «добровольцы вспомогательной службы»]
  48. [maxpark.com/community/14/content/1726371 Правда о «лагере смерти» в Бекетовке]
  49. [www.volgograd.ru/news/common/2008/156254.news Сталинградская скатерть соединила города]. VOLGOGRAD.RU (07.05.2008). Проверено 7 мая 2008. [www.webcitation.org/617DjFcOq Архивировано из первоисточника 22 августа 2011].

Отрывок, характеризующий Сталинградская битва

Она смотрела туда, где она знала, что был он; но она не могла его видеть иначе, как таким, каким он был здесь. Она видела его опять таким же, каким он был в Мытищах, у Троицы, в Ярославле.
Она видела его лицо, слышала его голос и повторяла его слова и свои слова, сказанные ему, и иногда придумывала за себя и за него новые слова, которые тогда могли бы быть сказаны.
Вот он лежит на кресле в своей бархатной шубке, облокотив голову на худую, бледную руку. Грудь его страшно низка и плечи подняты. Губы твердо сжаты, глаза блестят, и на бледном лбу вспрыгивает и исчезает морщина. Одна нога его чуть заметно быстро дрожит. Наташа знает, что он борется с мучительной болью. «Что такое эта боль? Зачем боль? Что он чувствует? Как у него болит!» – думает Наташа. Он заметил ее вниманье, поднял глаза и, не улыбаясь, стал говорить.
«Одно ужасно, – сказал он, – это связать себя навеки с страдающим человеком. Это вечное мученье». И он испытующим взглядом – Наташа видела теперь этот взгляд – посмотрел на нее. Наташа, как и всегда, ответила тогда прежде, чем успела подумать о том, что она отвечает; она сказала: «Это не может так продолжаться, этого не будет, вы будете здоровы – совсем».
Она теперь сначала видела его и переживала теперь все то, что она чувствовала тогда. Она вспомнила продолжительный, грустный, строгий взгляд его при этих словах и поняла значение упрека и отчаяния этого продолжительного взгляда.
«Я согласилась, – говорила себе теперь Наташа, – что было бы ужасно, если б он остался всегда страдающим. Я сказала это тогда так только потому, что для него это было бы ужасно, а он понял это иначе. Он подумал, что это для меня ужасно бы было. Он тогда еще хотел жить – боялся смерти. И я так грубо, глупо сказала ему. Я не думала этого. Я думала совсем другое. Если бы я сказала то, что думала, я бы сказала: пускай бы он умирал, все время умирал бы перед моими глазами, я была бы счастлива в сравнении с тем, что я теперь. Теперь… Ничего, никого нет. Знал ли он это? Нет. Не знал и никогда не узнает. И теперь никогда, никогда уже нельзя поправить этого». И опять он говорил ей те же слова, но теперь в воображении своем Наташа отвечала ему иначе. Она останавливала его и говорила: «Ужасно для вас, но не для меня. Вы знайте, что мне без вас нет ничего в жизни, и страдать с вами для меня лучшее счастие». И он брал ее руку и жал ее так, как он жал ее в тот страшный вечер, за четыре дня перед смертью. И в воображении своем она говорила ему еще другие нежные, любовные речи, которые она могла бы сказать тогда, которые она говорила теперь. «Я люблю тебя… тебя… люблю, люблю…» – говорила она, судорожно сжимая руки, стискивая зубы с ожесточенным усилием.
И сладкое горе охватывало ее, и слезы уже выступали в глаза, но вдруг она спрашивала себя: кому она говорит это? Где он и кто он теперь? И опять все застилалось сухим, жестким недоумением, и опять, напряженно сдвинув брови, она вглядывалась туда, где он был. И вот, вот, ей казалось, она проникает тайну… Но в ту минуту, как уж ей открывалось, казалось, непонятное, громкий стук ручки замка двери болезненно поразил ее слух. Быстро и неосторожно, с испуганным, незанятым ею выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша.
– Пожалуйте к папаше, скорее, – сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. – Несчастье, о Петре Ильиче… письмо, – всхлипнув, проговорила она.


Кроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чувство отчуждения от лиц своей семьи. Все свои: отец, мать, Соня, были ей так близки, привычны, так будничны, что все их слова, чувства казались ей оскорблением того мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них. Она слышала слова Дуняши о Петре Ильиче, о несчастии, но не поняла их.
«Какое там у них несчастие, какое может быть несчастие? У них все свое старое, привычное и покойное», – мысленно сказала себе Наташа.
Когда она вошла в залу, отец быстро выходил из комнаты графини. Лицо его было сморщено и мокро от слез. Он, видимо, выбежал из той комнаты, чтобы дать волю давившим его рыданиям. Увидав Наташу, он отчаянно взмахнул руками и разразился болезненно судорожными всхлипываниями, исказившими его круглое, мягкое лицо.
– Пе… Петя… Поди, поди, она… она… зовет… – И он, рыдая, как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.
Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Она подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери. Княжна Марья, бледная, с дрожащей нижней челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что то. Наташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.
Графиня лежала на кресле, странно неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.
– Наташу, Наташу!.. – кричала графиня. – Неправда, неправда… Он лжет… Наташу! – кричала она, отталкивая от себя окружающих. – Подите прочь все, неправда! Убили!.. ха ха ха ха!.. неправда!
Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданной силой подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.
– Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, – шептала она ей, не замолкая ни на секунду.
Она не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.
– Друг мой, голубушка… маменька, душенька, – не переставая шептала она, целуя ее голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.
Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычной быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.
– Наташа, ты меня любишь, – сказала она тихим, доверчивым шепотом. – Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?
Наташа смотрела на нее налитыми слезами глазами, и в лице ее была только мольба о прощении и любви.
– Друг мой, маменька, – повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.
И опять в бессильной борьбе с действительностью мать, отказываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.
Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла. Кровать скрипнула. Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.
– Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? – Наташа подошла к ней. – Ты похорошел и возмужал, – продолжала графиня, взяв дочь за руку.
– Маменька, что вы говорите!..
– Наташа, его нет, нет больше! – И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.


Княжна Марья отложила свой отъезд. Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния. Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и не переставая говорила с ней, – говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.
Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни – старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни.
Душевная рана, происходящая от разрыва духовного тела, точно так же, как и рана физическая, как ни странно это кажется, после того как глубокая рана зажила и кажется сошедшейся своими краями, рана душевная, как и физическая, заживает только изнутри выпирающею силой жизни.
Так же зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни – любовь – еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь.
Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей. Последние недели, проведенные Наташей в комнате матери, надорвали ее физические силы.
Однажды княжна Марья, в середине дня, заметив, что Наташа дрожит в лихорадочном ознобе, увела ее к себе и уложила на своей постели. Наташа легла, но когда княжна Марья, опустив сторы, хотела выйти, Наташа подозвала ее к себе.
– Мне не хочется спать. Мари, посиди со мной.
– Ты устала – постарайся заснуть.
– Нет, нет. Зачем ты увела меня? Она спросит.
– Ей гораздо лучше. Она нынче так хорошо говорила, – сказала княжна Марья.
Наташа лежала в постели и в полутьме комнаты рассматривала лицо княжны Марьи.
«Похожа она на него? – думала Наташа. – Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Что у ней на душе? Все доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная».
– Маша, – сказала она, робко притянув к себе ее руку. – Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями.
И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи.
С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе. Если одна выходила, то другаябыла беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали большее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою. Между ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга.
Иногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большей частию о дальнем прошедшем. Княжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания; и Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни, преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанной любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни. Она не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей, но она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель. Для княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открывалась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни.
Они всё точно так же никогда не говорили про него с тем, чтобы не нарушать словами, как им казалось, той высоты чувства, которая была в них, а это умолчание о нем делало то, что понемногу, не веря этому, они забывали его.
Наташа похудела, побледнела и физически так стала слаба, что все постоянно говорили о ее здоровье, и ей это приятно было. Но иногда на нее неожиданно находил не только страх смерти, но страх болезни, слабости, потери красоты, и невольно она иногда внимательно разглядывала свою голую руку, удивляясь на ее худобу, или заглядывалась по утрам в зеркало на свое вытянувшееся, жалкое, как ей казалось, лицо. Ей казалось, что это так должно быть, и вместе с тем становилось страшно и грустно.
Один раз она скоро взошла наверх и тяжело запыхалась. Тотчас же невольно она придумала себе дело внизу и оттуда вбежала опять наверх, пробуя силы и наблюдая за собой.
Другой раз она позвала Дуняшу, и голос ее задребезжал. Она еще раз кликнула ее, несмотря на то, что она слышала ее шаги, – кликнула тем грудным голосом, которым она певала, и прислушалась к нему.
Она не знала этого, не поверила бы, но под казавшимся ей непроницаемым слоем ила, застлавшим ее душу, уже пробивались тонкие, нежные молодые иглы травы, которые должны были укорениться и так застлать своими жизненными побегами задавившее ее горе, что его скоро будет не видно и не заметно. Рана заживала изнутри. В конце января княжна Марья уехала в Москву, и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами.


После столкновения при Вязьме, где Кутузов не мог удержать свои войска от желания опрокинуть, отрезать и т. д., дальнейшее движение бежавших французов и за ними бежавших русских, до Красного, происходило без сражений. Бегство было так быстро, что бежавшая за французами русская армия не могла поспевать за ними, что лошади в кавалерии и артиллерии становились и что сведения о движении французов были всегда неверны.
Люди русского войска были так измучены этим непрерывным движением по сорок верст в сутки, что не могли двигаться быстрее.
Чтобы понять степень истощения русской армии, надо только ясно понять значение того факта, что, потеряв ранеными и убитыми во все время движения от Тарутина не более пяти тысяч человек, не потеряв сотни людей пленными, армия русская, вышедшая из Тарутина в числе ста тысяч, пришла к Красному в числе пятидесяти тысяч.
Быстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство французов. Разница была только в том, что русская армия двигалась произвольно, без угрозы погибели, которая висела над французской армией, и в том, что отсталые больные у французов оставались в руках врага, отсталые русские оставались у себя дома. Главная причина уменьшения армии Наполеона была быстрота движения, и несомненным доказательством тому служит соответственное уменьшение русских войск.
Вся деятельность Кутузова, как это было под Тарутиным и под Вязьмой, была направлена только к тому, чтобы, – насколько то было в его власти, – не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск.
Но, кроме того, со времени выказавшихся в войсках утомления и огромной убыли, происходивших от быстроты движения, еще другая причина представлялась Кутузову для замедления движения войск и для выжидания. Цель русских войск была – следование за французами. Путь французов был неизвестен, и потому, чем ближе следовали наши войска по пятам французов, тем больше они проходили расстояния. Только следуя в некотором расстоянии, можно было по кратчайшему пути перерезывать зигзаги, которые делали французы. Все искусные маневры, которые предлагали генералы, выражались в передвижениях войск, в увеличении переходов, а единственно разумная цель состояла в том, чтобы уменьшить эти переходы. И к этой цели во всю кампанию, от Москвы до Вильны, была направлена деятельность Кутузова – не случайно, не временно, но так последовательно, что он ни разу не изменил ей.
Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их; но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода.
Но генералам, в особенности не русским, желавшим отличиться, удивить кого то, забрать в плен для чего то какого нибудь герцога или короля, – генералам этим казалось теперь, когда всякое сражение было и гадко и бессмысленно, им казалось, что теперь то самое время давать сражения и побеждать кого то. Кутузов только пожимал плечами, когда ему один за другим представляли проекты маневров с теми дурно обутыми, без полушубков, полуголодными солдатами, которые в один месяц, без сражений, растаяли до половины и с которыми, при наилучших условиях продолжающегося бегства, надо было пройти до границы пространство больше того, которое было пройдено.
В особенности это стремление отличиться и маневрировать, опрокидывать и отрезывать проявлялось тогда, когда русские войска наталкивались на войска французов.
Так это случилось под Красным, где думали найти одну из трех колонн французов и наткнулись на самого Наполеона с шестнадцатью тысячами. Несмотря на все средства, употребленные Кутузовым, для того чтобы избавиться от этого пагубного столкновения и чтобы сберечь свои войска, три дня у Красного продолжалось добивание разбитых сборищ французов измученными людьми русской армии.
Толь написал диспозицию: die erste Colonne marschiert [первая колонна направится туда то] и т. д. И, как всегда, сделалось все не по диспозиции. Принц Евгений Виртембергский расстреливал с горы мимо бегущие толпы французов и требовал подкрепления, которое не приходило. Французы, по ночам обегая русских, рассыпались, прятались в леса и пробирались, кто как мог, дальше.
Милорадович, который говорил, что он знать ничего не хочет о хозяйственных делах отряда, которого никогда нельзя было найти, когда его было нужно, «chevalier sans peur et sans reproche» [«рыцарь без страха и упрека»], как он сам называл себя, и охотник до разговоров с французами, посылал парламентеров, требуя сдачи, и терял время и делал не то, что ему приказывали.
– Дарю вам, ребята, эту колонну, – говорил он, подъезжая к войскам и указывая кавалеристам на французов. И кавалеристы на худых, ободранных, еле двигающихся лошадях, подгоняя их шпорами и саблями, рысцой, после сильных напряжений, подъезжали к подаренной колонне, то есть к толпе обмороженных, закоченевших и голодных французов; и подаренная колонна кидала оружие и сдавалась, чего ей уже давно хотелось.
Под Красным взяли двадцать шесть тысяч пленных, сотни пушек, какую то палку, которую называли маршальским жезлом, и спорили о том, кто там отличился, и были этим довольны, но очень сожалели о том, что не взяли Наполеона или хоть какого нибудь героя, маршала, и упрекали в этом друг друга и в особенности Кутузова.
Люди эти, увлекаемые своими страстями, были слепыми исполнителями только самого печального закона необходимости; но они считали себя героями и воображали, что то, что они делали, было самое достойное и благородное дело. Они обвиняли Кутузова и говорили, что он с самого начала кампании мешал им победить Наполеона, что он думает только об удовлетворении своих страстей и не хотел выходить из Полотняных Заводов, потому что ему там было покойно; что он под Красным остановил движенье только потому, что, узнав о присутствии Наполеона, он совершенно потерялся; что можно предполагать, что он находится в заговоре с Наполеоном, что он подкуплен им, [Записки Вильсона. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ] и т. д., и т. д.
Мало того, что современники, увлекаемые страстями, говорили так, – потомство и история признали Наполеона grand, a Кутузова: иностранцы – хитрым, развратным, слабым придворным стариком; русские – чем то неопределенным – какой то куклой, полезной только по своему русскому имени…


В 12 м и 13 м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. И в истории, написанной недавно по высочайшему повелению, сказано, что Кутузов был хитрый придворный лжец, боявшийся имени Наполеона и своими ошибками под Красным и под Березиной лишивший русские войска славы – полной победы над французами. [История 1812 года Богдановича: характеристика Кутузова и рассуждение о неудовлетворительности результатов Красненских сражений. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ]
Такова судьба не великих людей, не grand homme, которых не признает русский ум, а судьба тех редких, всегда одиноких людей, которые, постигая волю провидения, подчиняют ей свою личную волю. Ненависть и презрение толпы наказывают этих людей за прозрение высших законов.
Для русских историков – странно и страшно сказать – Наполеон – это ничтожнейшее орудие истории – никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства, – Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный s истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, – Кутузов представляется им чем то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12 м годе, им всегда как будто немножко стыдно.
А между тем трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель, более достойную и более совпадающую с волею всего народа. Еще труднее найти другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута, как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 1812 году.
Кутузов никогда не говорил о сорока веках, которые смотрят с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, что он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи. Он писал письма своим дочерям и m me Stael, читал романы, любил общество красивых женщин, шутил с генералами, офицерами и солдатами и никогда не противоречил тем людям, которые хотели ему что нибудь доказывать. Когда граф Растопчин на Яузском мосту подскакал к Кутузову с личными упреками о том, кто виноват в погибели Москвы, и сказал: «Как же вы обещали не оставлять Москвы, не дав сраженья?» – Кутузов отвечал: «Я и не оставлю Москвы без сражения», несмотря на то, что Москва была уже оставлена. Когда приехавший к нему от государя Аракчеев сказал, что надо бы Ермолова назначить начальником артиллерии, Кутузов отвечал: «Да, я и сам только что говорил это», – хотя он за минуту говорил совсем другое. Какое дело было ему, одному понимавшему тогда весь громадный смысл события, среди бестолковой толпы, окружавшей его, какое ему дело было до того, к себе или к нему отнесет граф Растопчин бедствие столицы? Еще менее могло занимать его то, кого назначат начальником артиллерии.
Не только в этих случаях, но беспрестанно этот старый человек дошедший опытом жизни до убеждения в том, что мысли и слова, служащие им выражением, не суть двигатели людей, говорил слова совершенно бессмысленные – первые, которые ему приходили в голову.
Но этот самый человек, так пренебрегавший своими словами, ни разу во всю свою деятельность не сказал ни одного слова, которое было бы не согласно с той единственной целью, к достижению которой он шел во время всей войны. Очевидно, невольно, с тяжелой уверенностью, что не поймут его, он неоднократно в самых разнообразных обстоятельствах высказывал свою мысль. Начиная от Бородинского сражения, с которого начался его разлад с окружающими, он один говорил, что Бородинское сражение есть победа, и повторял это и изустно, и в рапортах, и донесениях до самой своей смерти. Он один сказал, что потеря Москвы не есть потеря России. Он в ответ Лористону на предложение о мире отвечал, что мира не может быть, потому что такова воля народа; он один во время отступления французов говорил, что все наши маневры не нужны, что все сделается само собой лучше, чем мы того желаем, что неприятелю надо дать золотой мост, что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сражения не нужны, что с чем нибудь надо прийти на границу, что за десять французов он не отдаст одного русского.
И он один, этот придворный человек, как нам изображают его, человек, который лжет Аракчееву с целью угодить государю, – он один, этот придворный человек, в Вильне, тем заслуживая немилость государя, говорит, что дальнейшая война за границей вредна и бесполезна.
Но одни слова не доказали бы, что он тогда понимал значение события. Действия его – все без малейшего отступления, все были направлены к одной и той же цели, выражающейся в трех действиях: 1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их и 3) изгнать из России, облегчая, насколько возможно, бедствия народа и войска.
Он, тот медлитель Кутузов, которого девиз есть терпение и время, враг решительных действий, он дает Бородинское сражение, облекая приготовления к нему в беспримерную торжественность. Он, тот Кутузов, который в Аустерлицком сражении, прежде начала его, говорит, что оно будет проиграно, в Бородине, несмотря на уверения генералов о том, что сражение проиграно, несмотря на неслыханный в истории пример того, что после выигранного сражения войско должно отступать, он один, в противность всем, до самой смерти утверждает, что Бородинское сражение – победа. Он один во все время отступления настаивает на том, чтобы не давать сражений, которые теперь бесполезны, не начинать новой войны и не переходить границ России.
Теперь понять значение события, если только не прилагать к деятельности масс целей, которые были в голове десятка людей, легко, так как все событие с его последствиями лежит перед нами.
Но каким образом тогда этот старый человек, один, в противность мнения всех, мог угадать, так верно угадал тогда значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему?
Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его.
Только признание в нем этого чувства заставило народ такими странными путями из в немилости находящегося старика выбрать его против воли царя в представители народной войны. И только это чувство поставило его на ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все свои силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их.
Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история.
Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии.


5 ноября был первый день так называемого Красненского сражения. Перед вечером, когда уже после многих споров и ошибок генералов, зашедших не туда, куда надо; после рассылок адъютантов с противуприказаниями, когда уже стало ясно, что неприятель везде бежит и сражения не может быть и не будет, Кутузов выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира.
День был ясный, морозный. Кутузов с огромной свитой недовольных им, шушукающихся за ним генералов, верхом на своей жирной белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге толпились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний день французских пленных (их взято было в этот день семь тысяч). Недалеко от Доброго огромная толпа оборванных, обвязанных и укутанных чем попало пленных гудела говором, стоя на дороге подле длинного ряда отпряженных французских орудий. При приближении главнокомандующего говор замолк, и все глаза уставились на Кутузова, который в своей белой с красным околышем шапке и ватной шинели, горбом сидевшей на его сутуловатых плечах, медленно подвигался по дороге. Один из генералов докладывал Кутузову, где взяты орудия и пленные.
Кутузов, казалось, чем то озабочен и не слышал слов генерала. Он недовольно щурился и внимательно и пристально вглядывался в те фигуры пленных, которые представляли особенно жалкий вид. Большая часть лиц французских солдат были изуродованы отмороженными носами и щеками, и почти у всех были красные, распухшие и гноившиеся глаза.
Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два солдата – лицо одного из них было покрыто болячками – разрывали руками кусок сырого мяса. Что то было страшное и животное в том беглом взгляде, который они бросили на проезжавших, и в том злобном выражении, с которым солдат с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся и продолжал свое дело.
Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух солдат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздумчиво покачал головой. В другом месте он заметил русского солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что то ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением покачал головой.
– Что ты говоришь? Что? – спросил он у генерала, продолжавшего докладывать и обращавшего внимание главнокомандующего на французские взятые знамена, стоявшие перед фронтом Преображенского полка.
– А, знамена! – сказал Кутузов, видимо с трудом отрываясь от предмета, занимавшего его мысли. Он рассеянно оглянулся. Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его сло ва, смотрели на него.
Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кто то из свиты махнул, чтобы державшие знамена солдаты подошли и поставили их древками знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал несколько секунд и, видимо неохотно, подчиняясь необходимости своего положения, поднял голову и начал говорить. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.
– Благодарю всех! – сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова. – Благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава вовеки! – Он помолчал, оглядываясь.
– Нагни, нагни ему голову то, – сказал он солдату, державшему французского орла и нечаянно опустившему его перед знаменем преображенцев. – Пониже, пониже, так то вот. Ура! ребята, – быстрым движением подбородка обратись к солдатам, проговорил он.
– Ура ра ра! – заревели тысячи голосов. Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле, склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто насмешливым, блеском.
– Вот что, братцы, – сказал он, когда замолкли голоса…
И вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам.
В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение, чтобы яснее слышать то, что он скажет теперь.
– А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да все же вы дома; а они – видите, до чего они дошли, – сказал он, указывая на пленных. – Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?
Он смотрел вокруг себя, и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоумении опустил голову.
– А и то сказать, кто же их к нам звал? Поделом им, м… и… в г…. – вдруг сказал он, подняв голову. И, взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроивавших ряды солдат.
Слова, сказанные Кутузовым, едва ли были поняты войсками. Никто не сумел бы передать содержания сначала торжественной и под конец простодушно стариковской речи фельдмаршала; но сердечный смысл этой речи не только был понят, но то самое, то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты, выраженное этим, именно этим стариковским, добродушным ругательством, – это самое (чувство лежало в душе каждого солдата и выразилось радостным, долго не умолкавшим криком. Когда после этого один из генералов с вопросом о том, не прикажет ли главнокомандующий приехать коляске, обратился к нему, Кутузов, отвечая, неожиданно всхлипнул, видимо находясь в сильном волнении.


8 го ноября последний день Красненских сражений; уже смерклось, когда войска пришли на место ночлега. Весь день был тихий, морозный, с падающим легким, редким снегом; к вечеру стало выясняться. Сквозь снежинки виднелось черно лиловое звездное небо, и мороз стал усиливаться.
Мушкатерский полк, вышедший из Тарутина в числе трех тысяч, теперь, в числе девятисот человек, пришел одним из первых на назначенное место ночлега, в деревне на большой дороге. Квартиргеры, встретившие полк, объявили, что все избы заняты больными и мертвыми французами, кавалеристами и штабами. Была только одна изба для полкового командира.
Полковой командир подъехал к своей избе. Полк прошел деревню и у крайних изб на дороге поставил ружья в козлы.
Как огромное, многочленное животное, полк принялся за работу устройства своего логовища и пищи. Одна часть солдат разбрелась, по колено в снегу, в березовый лес, бывший вправо от деревни, и тотчас же послышались в лесу стук топоров, тесаков, треск ломающихся сучьев и веселые голоса; другая часть возилась около центра полковых повозок и лошадей, поставленных в кучку, доставая котлы, сухари и задавая корм лошадям; третья часть рассыпалась в деревне, устраивая помещения штабным, выбирая мертвые тела французов, лежавшие по избам, и растаскивая доски, сухие дрова и солому с крыш для костров и плетни для защиты.
Человек пятнадцать солдат за избами, с края деревни, с веселым криком раскачивали высокий плетень сарая, с которого снята уже была крыша.
– Ну, ну, разом, налегни! – кричали голоса, и в темноте ночи раскачивалось с морозным треском огромное, запорошенное снегом полотно плетня. Чаще и чаще трещали нижние колья, и, наконец, плетень завалился вместе с солдатами, напиравшими на него. Послышался громкий грубо радостный крик и хохот.
– Берись по двое! рочаг подавай сюда! вот так то. Куда лезешь то?
– Ну, разом… Да стой, ребята!.. С накрика!
Все замолкли, и негромкий, бархатно приятный голос запел песню. В конце третьей строфы, враз с окончанием последнего звука, двадцать голосов дружно вскрикнули: «Уууу! Идет! Разом! Навались, детки!..» Но, несмотря на дружные усилия, плетень мало тронулся, и в установившемся молчании слышалось тяжелое пыхтенье.
– Эй вы, шестой роты! Черти, дьяволы! Подсоби… тоже мы пригодимся.
Шестой роты человек двадцать, шедшие в деревню, присоединились к тащившим; и плетень, саженей в пять длины и в сажень ширины, изогнувшись, надавя и режа плечи пыхтевших солдат, двинулся вперед по улице деревни.
– Иди, что ли… Падай, эка… Чего стал? То то… Веселые, безобразные ругательства не замолкали.
– Вы чего? – вдруг послышался начальственный голос солдата, набежавшего на несущих.
– Господа тут; в избе сам анарал, а вы, черти, дьяволы, матершинники. Я вас! – крикнул фельдфебель и с размаху ударил в спину первого подвернувшегося солдата. – Разве тихо нельзя?
Солдаты замолкли. Солдат, которого ударил фельдфебель, стал, покряхтывая, обтирать лицо, которое он в кровь разодрал, наткнувшись на плетень.
– Вишь, черт, дерется как! Аж всю морду раскровянил, – сказал он робким шепотом, когда отошел фельдфебель.
– Али не любишь? – сказал смеющийся голос; и, умеряя звуки голосов, солдаты пошли дальше. Выбравшись за деревню, они опять заговорили так же громко, пересыпая разговор теми же бесцельными ругательствами.
В избе, мимо которой проходили солдаты, собралось высшее начальство, и за чаем шел оживленный разговор о прошедшем дне и предполагаемых маневрах будущего. Предполагалось сделать фланговый марш влево, отрезать вице короля и захватить его.
Когда солдаты притащили плетень, уже с разных сторон разгорались костры кухонь. Трещали дрова, таял снег, и черные тени солдат туда и сюда сновали по всему занятому, притоптанному в снегу, пространству.
Топоры, тесаки работали со всех сторон. Все делалось без всякого приказания. Тащились дрова про запас ночи, пригораживались шалашики начальству, варились котелки, справлялись ружья и амуниция.
Притащенный плетень осьмою ротой поставлен полукругом со стороны севера, подперт сошками, и перед ним разложен костер. Пробили зарю, сделали расчет, поужинали и разместились на ночь у костров – кто чиня обувь, кто куря трубку, кто, донага раздетый, выпаривая вшей.


Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты, – без теплых сапог, без полушубков, без крыши над головой, в снегу при 18° мороза, без полного даже количества провианта, не всегда поспевавшего за армией, – казалось, солдаты должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище.
Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска все то, что начинало унывать или слабеть. Все, что было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: оставался один цвет войска – по силе духа и тела.
К осьмой роте, пригородившей плетень, собралось больше всего народа. Два фельдфебеля присели к ним, и костер их пылал ярче других. Они требовали за право сиденья под плетнем приношения дров.
– Эй, Макеев, что ж ты …. запропал или тебя волки съели? Неси дров то, – кричал один краснорожий рыжий солдат, щурившийся и мигавший от дыма, но не отодвигавшийся от огня. – Поди хоть ты, ворона, неси дров, – обратился этот солдат к другому. Рыжий был не унтер офицер и не ефрейтор, но был здоровый солдат, и потому повелевал теми, которые были слабее его. Худенький, маленький, с вострым носиком солдат, которого назвали вороной, покорно встал и пошел было исполнять приказание, но в это время в свет костра вступила уже тонкая красивая фигура молодого солдата, несшего беремя дров.
– Давай сюда. Во важно то!
Дрова наломали, надавили, поддули ртами и полами шинелей, и пламя зашипело и затрещало. Солдаты, придвинувшись, закурили трубки. Молодой, красивый солдат, который притащил дрова, подперся руками в бока и стал быстро и ловко топотать озябшими ногами на месте.
– Ах, маменька, холодная роса, да хороша, да в мушкатера… – припевал он, как будто икая на каждом слоге песни.
– Эй, подметки отлетят! – крикнул рыжий, заметив, что у плясуна болталась подметка. – Экой яд плясать!
Плясун остановился, оторвал болтавшуюся кожу и бросил в огонь.
– И то, брат, – сказал он; и, сев, достал из ранца обрывок французского синего сукна и стал обвертывать им ногу. – С пару зашлись, – прибавил он, вытягивая ноги к огню.
– Скоро новые отпустят. Говорят, перебьем до копца, тогда всем по двойному товару.
– А вишь, сукин сын Петров, отстал таки, – сказал фельдфебель.
– Я его давно замечал, – сказал другой.
– Да что, солдатенок…
– А в третьей роте, сказывали, за вчерашний день девять человек недосчитали.
– Да, вот суди, как ноги зазнобишь, куда пойдешь?
– Э, пустое болтать! – сказал фельдфебель.
– Али и тебе хочется того же? – сказал старый солдат, с упреком обращаясь к тому, который сказал, что ноги зазнобил.
– А ты что же думаешь? – вдруг приподнявшись из за костра, пискливым и дрожащим голосом заговорил востроносенький солдат, которого называли ворона. – Кто гладок, так похудает, а худому смерть. Вот хоть бы я. Мочи моей нет, – сказал он вдруг решительно, обращаясь к фельдфебелю, – вели в госпиталь отослать, ломота одолела; а то все одно отстанешь…
– Ну буде, буде, – спокойно сказал фельдфебель. Солдатик замолчал, и разговор продолжался.
– Нынче мало ли французов этих побрали; а сапог, прямо сказать, ни на одном настоящих нет, так, одна названье, – начал один из солдат новый разговор.
– Всё казаки поразули. Чистили для полковника избу, выносили их. Жалости смотреть, ребята, – сказал плясун. – Разворочали их: так живой один, веришь ли, лопочет что то по своему.
– А чистый народ, ребята, – сказал первый. – Белый, вот как береза белый, и бравые есть, скажи, благородные.
– А ты думаешь как? У него от всех званий набраны.
– А ничего не знают по нашему, – с улыбкой недоумения сказал плясун. – Я ему говорю: «Чьей короны?», а он свое лопочет. Чудесный народ!
– Ведь то мудрено, братцы мои, – продолжал тот, который удивлялся их белизне, – сказывали мужики под Можайским, как стали убирать битых, где страженья то была, так ведь что, говорит, почитай месяц лежали мертвые ихние то. Что ж, говорит, лежит, говорит, ихний то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет.
– Что ж, от холода, что ль? – спросил один.
– Эка ты умный! От холода! Жарко ведь было. Кабы от стужи, так и наши бы тоже не протухли. А то, говорит, подойдешь к нашему, весь, говорит, прогнил в червях. Так, говорит, платками обвяжемся, да, отворотя морду, и тащим; мочи нет. А ихний, говорит, как бумага белый; ни синь пороха не пахнет.
Все помолчали.
– Должно, от пищи, – сказал фельдфебель, – господскую пищу жрали.
Никто не возражал.
– Сказывал мужик то этот, под Можайским, где страженья то была, их с десяти деревень согнали, двадцать дён возили, не свозили всех, мертвых то. Волков этих что, говорит…
– Та страженья была настоящая, – сказал старый солдат. – Только и было чем помянуть; а то всё после того… Так, только народу мученье.
– И то, дядюшка. Позавчера набежали мы, так куда те, до себя не допущают. Живо ружья покидали. На коленки. Пардон – говорит. Так, только пример один. Сказывали, самого Полиона то Платов два раза брал. Слова не знает. Возьмет возьмет: вот на те, в руках прикинется птицей, улетит, да и улетит. И убить тоже нет положенья.
– Эка врать здоров ты, Киселев, посмотрю я на тебя.
– Какое врать, правда истинная.
– А кабы на мой обычай, я бы его, изловимши, да в землю бы закопал. Да осиновым колом. А то что народу загубил.
– Все одно конец сделаем, не будет ходить, – зевая, сказал старый солдат.
Разговор замолк, солдаты стали укладываться.
– Вишь, звезды то, страсть, так и горят! Скажи, бабы холсты разложили, – сказал солдат, любуясь на Млечный Путь.
– Это, ребята, к урожайному году.
– Дровец то еще надо будет.
– Спину погреешь, а брюха замерзла. Вот чуда.
– О, господи!
– Что толкаешься то, – про тебя одного огонь, что ли? Вишь… развалился.
Из за устанавливающегося молчания послышался храп некоторых заснувших; остальные поворачивались и грелись, изредка переговариваясь. От дальнего, шагов за сто, костра послышался дружный, веселый хохот.
– Вишь, грохочат в пятой роте, – сказал один солдат. – И народу что – страсть!
Один солдат поднялся и пошел к пятой роте.
– То то смеху, – сказал он, возвращаясь. – Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет.
– О о? пойти посмотреть… – Несколько солдат направились к пятой роте.


Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.
В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.
– Ребята, ведмедь, – сказал один солдат. Все подняли головы, прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, человеческие, странно одетые фигуры.
Это были два прятавшиеся в лесу француза. Хрипло говоря что то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе, и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.
Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал не переставая говорить что то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтобы он шел. Он встал и хотел идти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.
– Что? Не будешь? – насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.
– Э, дурак! Что врешь нескладно! То то мужик, право, мужик, – послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и, когда его понесли, жалобно заговорил:
– Oh, nies braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voila des hommes! oh, mes braves, mes bons amis! [О молодцы! О мои добрые, добрые друзья! Вот люди! О мои добрые друзья!] – и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.
Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.
Морель, маленький коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубенку. Он, видимо, захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.
– Ну ка, ну ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. – говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.
Vive Henri Quatre,
Vive ce roi vaillanti –
[Да здравствует Генрих Четвертый!
Да здравствует сей храбрый король!
и т. д. (французская песня) ]
пропел Морель, подмигивая глазом.
Сe diable a quatre…
– Виварика! Виф серувару! сидябляка… – повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
– Вишь, ловко! Го го го го го!.. – поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
– Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d'etre un vert galant…
[Имевший тройной талант,
пить, драться
и быть любезником…]
– A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
– Кю… – с усилием выговорил Залетаев. – Кью ю ю… – вытянул он, старательно оттопырив губы, – летриптала, де бу де ба и детравагала, – пропел он.
– Ай, важно! Вот так хранцуз! ой… го го го го! – Что ж, еще есть хочешь?
– Дай ему каши то; ведь не скоро наестся с голоду то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель. – И полынь на своем кореню растет.
– Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу… – И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем то радостном, но таинственном перешептывались между собой.

Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине. Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого и Кутузовым и всеми войсками (массой) образа действий, – только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты, со всею энергией, направленной на достижение цели. Она бежала, как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, – все под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали, что делать, несмотря на все желание русских спасти их, – гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, французы в русской службе не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтобы отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.
Назади была верная погибель; впереди была надежда. Корабли были сожжены; не было другого спасения, кроме совокупного бегства, и на это совокупное бегство были устремлены все силы французов.
Чем дальше бежали французы, чем жальче были их остатки, в особенности после Березины, на которую, вследствие петербургского плана, возлагались особенные надежды, тем сильнее разгорались страсти русских начальников, обвинявших друг друга и в особенности Кутузова. Полагая, что неудача Березинского петербургского плана будет отнесена к нему, недовольство им, презрение к нему и подтрунивание над ним выражались сильнее и сильнее. Подтрунивание и презрение, само собой разумеется, выражалось в почтительной форме, в той форме, в которой Кутузов не мог и спросить, в чем и за что его обвиняют. С ним не говорили серьезно; докладывая ему и спрашивая его разрешения, делали вид исполнения печального обряда, а за спиной его подмигивали и на каждом шагу старались его обманывать.
Всеми этими людьми, именно потому, что они не могли понимать его, было признано, что со стариком говорить нечего; что он никогда не поймет всего глубокомыслия их планов; что он будет отвечать свои фразы (им казалось, что это только фразы) о золотом мосте, о том, что за границу нельзя прийти с толпой бродяг, и т. п. Это всё они уже слышали от него. И все, что он говорил: например, то, что надо подождать провиант, что люди без сапог, все это было так просто, а все, что они предлагали, было так сложно и умно, что очевидно было для них, что он был глуп и стар, а они были не властные, гениальные полководцы.
В особенности после соединения армий блестящего адмирала и героя Петербурга Витгенштейна это настроение и штабная сплетня дошли до высших пределов. Кутузов видел это и, вздыхая, пожимал только плечами. Только один раз, после Березины, он рассердился и написал Бенигсену, доносившему отдельно государю, следующее письмо:
«По причине болезненных ваших припадков, извольте, ваше высокопревосходительство, с получения сего, отправиться в Калугу, где и ожидайте дальнейшего повеления и назначения от его императорского величества».
Но вслед за отсылкой Бенигсена к армии приехал великий князь Константин Павлович, делавший начало кампании и удаленный из армии Кутузовым. Теперь великий князь, приехав к армии, сообщил Кутузову о неудовольствии государя императора за слабые успехи наших войск и за медленность движения. Государь император сам на днях намеревался прибыть к армии.
Старый человек, столь же опытный в придворном деле, как и в военном, тот Кутузов, который в августе того же года был выбран главнокомандующим против воли государя, тот, который удалил наследника и великого князя из армии, тот, который своей властью, в противность воле государя, предписал оставление Москвы, этот Кутузов теперь тотчас же понял, что время его кончено, что роль его сыграна и что этой мнимой власти у него уже нет больше. И не по одним придворным отношениям он понял это. С одной стороны, он видел, что военное дело, то, в котором он играл свою роль, – кончено, и чувствовал, что его призвание исполнено. С другой стороны, он в то же самое время стал чувствовать физическую усталость в своем старом теле и необходимость физического отдыха.
29 ноября Кутузов въехал в Вильно – в свою добрую Вильну, как он говорил. Два раза в свою службу Кутузов был в Вильне губернатором. В богатой уцелевшей Вильне, кроме удобств жизни, которых так давно уже он был лишен, Кутузов нашел старых друзей и воспоминания. И он, вдруг отвернувшись от всех военных и государственных забот, погрузился в ровную, привычную жизнь настолько, насколько ему давали покоя страсти, кипевшие вокруг него, как будто все, что совершалось теперь и имело совершиться в историческом мире, нисколько его не касалось.
Чичагов, один из самых страстных отрезывателей и опрокидывателей, Чичагов, который хотел сначала сделать диверсию в Грецию, а потом в Варшаву, но никак не хотел идти туда, куда ему было велено, Чичагов, известный своею смелостью речи с государем, Чичагов, считавший Кутузова собою облагодетельствованным, потому что, когда он был послан в 11 м году для заключения мира с Турцией помимо Кутузова, он, убедившись, что мир уже заключен, признал перед государем, что заслуга заключения мира принадлежит Кутузову; этот то Чичагов первый встретил Кутузова в Вильне у замка, в котором должен был остановиться Кутузов. Чичагов в флотском вицмундире, с кортиком, держа фуражку под мышкой, подал Кутузову строевой рапорт и ключи от города. То презрительно почтительное отношение молодежи к выжившему из ума старику выражалось в высшей степени во всем обращении Чичагова, знавшего уже обвинения, взводимые на Кутузова.
Разговаривая с Чичаговым, Кутузов, между прочим, сказал ему, что отбитые у него в Борисове экипажи с посудою целы и будут возвращены ему.
– C'est pour me dire que je n'ai pas sur quoi manger… Je puis au contraire vous fournir de tout dans le cas meme ou vous voudriez donner des diners, [Вы хотите мне сказать, что мне не на чем есть. Напротив, могу вам служить всем, даже если бы вы захотели давать обеды.] – вспыхнув, проговорил Чичагов, каждым словом своим желавший доказать свою правоту и потому предполагавший, что и Кутузов был озабочен этим самым. Кутузов улыбнулся своей тонкой, проницательной улыбкой и, пожав плечами, отвечал: – Ce n'est que pour vous dire ce que je vous dis. [Я хочу сказать только то, что говорю.]
В Вильне Кутузов, в противность воле государя, остановил большую часть войск. Кутузов, как говорили его приближенные, необыкновенно опустился и физически ослабел в это свое пребывание в Вильне. Он неохотно занимался делами по армии, предоставляя все своим генералам и, ожидая государя, предавался рассеянной жизни.
Выехав с своей свитой – графом Толстым, князем Волконским, Аракчеевым и другими, 7 го декабря из Петербурга, государь 11 го декабря приехал в Вильну и в дорожных санях прямо подъехал к замку. У замка, несмотря на сильный мороз, стояло человек сто генералов и штабных офицеров в полной парадной форме и почетный караул Семеновского полка.
Курьер, подскакавший к замку на потной тройке, впереди государя, прокричал: «Едет!» Коновницын бросился в сени доложить Кутузову, дожидавшемуся в маленькой швейцарской комнатке.
Через минуту толстая большая фигура старика, в полной парадной форме, со всеми регалиями, покрывавшими грудь, и подтянутым шарфом брюхом, перекачиваясь, вышла на крыльцо. Кутузов надел шляпу по фронту, взял в руки перчатки и бочком, с трудом переступая вниз ступеней, сошел с них и взял в руку приготовленный для подачи государю рапорт.
Беготня, шепот, еще отчаянно пролетевшая тройка, и все глаза устремились на подскакивающие сани, в которых уже видны были фигуры государя и Волконского.
Все это по пятидесятилетней привычке физически тревожно подействовало на старого генерала; он озабоченно торопливо ощупал себя, поправил шляпу и враз, в ту минуту как государь, выйдя из саней, поднял к нему глаза, подбодрившись и вытянувшись, подал рапорт и стал говорить своим мерным, заискивающим голосом.
Государь быстрым взглядом окинул Кутузова с головы до ног, на мгновенье нахмурился, но тотчас же, преодолев себя, подошел и, расставив руки, обнял старого генерала. Опять по старому, привычному впечатлению и по отношению к задушевной мысли его, объятие это, как и обыкновенно, подействовало на Кутузова: он всхлипнул.
Государь поздоровался с офицерами, с Семеновским караулом и, пожав еще раз за руку старика, пошел с ним в замок.
Оставшись наедине с фельдмаршалом, государь высказал ему свое неудовольствие за медленность преследования, за ошибки в Красном и на Березине и сообщил свои соображения о будущем походе за границу. Кутузов не делал ни возражений, ни замечаний. То самое покорное и бессмысленное выражение, с которым он, семь лет тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле, установилось теперь на его лице.
Когда Кутузов вышел из кабинета и своей тяжелой, ныряющей походкой, опустив голову, пошел по зале, чей то голос остановил его.
– Ваша светлость, – сказал кто то.
Кутузов поднял голову и долго смотрел в глаза графу Толстому, который, с какой то маленькою вещицей на серебряном блюде, стоял перед ним. Кутузов, казалось, не понимал, чего от него хотели.
Вдруг он как будто вспомнил: чуть заметная улыбка мелькнула на его пухлом лице, и он, низко, почтительно наклонившись, взял предмет, лежавший на блюде. Это был Георгий 1 й степени.


На другой день были у фельдмаршала обед и бал, которые государь удостоил своим присутствием. Кутузову пожалован Георгий 1 й степени; государь оказывал ему высочайшие почести; но неудовольствие государя против фельдмаршала было известно каждому. Соблюдалось приличие, и государь показывал первый пример этого; но все знали, что старик виноват и никуда не годится. Когда на бале Кутузов, по старой екатерининской привычке, при входе государя в бальную залу велел к ногам его повергнуть взятые знамена, государь неприятно поморщился и проговорил слова, в которых некоторые слышали: «старый комедиант».
Неудовольствие государя против Кутузова усилилось в Вильне в особенности потому, что Кутузов, очевидно, не хотел или не мог понимать значение предстоящей кампании.
Когда на другой день утром государь сказал собравшимся у него офицерам: «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу», – все уже тогда поняли, что война не кончена.
Один Кутузов не хотел понимать этого и открыто говорил свое мнение о том, что новая война не может улучшить положение и увеличить славу России, а только может ухудшить ее положение и уменьшить ту высшую степень славы, на которой, по его мнению, теперь стояла Россия. Он старался доказать государю невозможность набрания новых войск; говорил о тяжелом положении населений, о возможности неудач и т. п.
При таком настроении фельдмаршал, естественно, представлялся только помехой и тормозом предстоящей войны.
Для избежания столкновений со стариком сам собою нашелся выход, состоящий в том, чтобы, как в Аустерлице и как в начале кампании при Барклае, вынуть из под главнокомандующего, не тревожа его, не объявляя ему о том, ту почву власти, на которой он стоял, и перенести ее к самому государю.
С этою целью понемногу переформировался штаб, и вся существенная сила штаба Кутузова была уничтожена и перенесена к государю. Толь, Коновницын, Ермолов – получили другие назначения. Все громко говорили, что фельдмаршал стал очень слаб и расстроен здоровьем.
Ему надо было быть слабым здоровьем, для того чтобы передать свое место тому, кто заступал его. И действительно, здоровье его было слабо.
Как естественно, и просто, и постепенно явился Кутузов из Турции в казенную палату Петербурга собирать ополчение и потом в армию, именно тогда, когда он был необходим, точно так же естественно, постепенно и просто теперь, когда роль Кутузова была сыграна, на место его явился новый, требовавшийся деятель.
Война 1812 го года, кроме своего дорогого русскому сердцу народного значения, должна была иметь другое – европейское.
За движением народов с запада на восток должно было последовать движение народов с востока на запад, и для этой новой войны нужен был новый деятель, имеющий другие, чем Кутузов, свойства, взгляды, движимый другими побуждениями.
Александр Первый для движения народов с востока на запад и для восстановления границ народов был так же необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России.
Кутузов не понимал того, что значило Европа, равновесие, Наполеон. Он не мог понимать этого. Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень своей славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер.


Пьер, как это большею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились. После своего освобождения из плена он приехал в Орел и на третий день своего приезда, в то время как он собрался в Киев, заболел и пролежал больным в Орле три месяца; с ним сделалась, как говорили доктора, желчная горячка. Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все таки выздоровел.
Все, что было с Пьером со времени освобождения и до болезни, не оставило в нем почти никакого впечатления. Он помнил только серую, мрачную, то дождливую, то снежную погоду, внутреннюю физическую тоску, боль в ногах, в боку; помнил общее впечатление несчастий, страданий людей; помнил тревожившее его любопытство офицеров, генералов, расспрашивавших его, свои хлопоты о том, чтобы найти экипаж и лошадей, и, главное, помнил свою неспособность мысли и чувства в то время. В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. И в тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Все это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее, поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать все то странное и новое, что он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел. Проснувшись от своей болезни, Пьер увидал вокруг себя своих двух людей, приехавших из Москвы, – Терентия и Ваську, и старшую княжну, которая, живя в Ельце, в имении Пьера, и узнав о его освобождении и болезни, приехала к нему, чтобы ходить за ним.
Во время своего выздоровления Пьер только понемногу отвыкал от сделавшихся привычными ему впечатлений последних месяцев и привыкал к тому, что его никто никуда не погонит завтра, что теплую постель его никто не отнимет и что у него наверное будет обед, и чай, и ужин. Но во сне он еще долго видел себя все в тех же условиях плена. Так же понемногу Пьер понимал те новости, которые он узнал после своего выхода из плена: смерть князя Андрея, смерть жены, уничтожение французов.
Радостное чувство свободы – той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления. Он удивлялся тому, что эта внутренняя свобода, независимая от внешних обстоятельств, теперь как будто с излишком, с роскошью обставлялась и внешней свободой. Он был один в чужом городе, без знакомых. Никто от него ничего не требовал; никуда его не посылали. Все, что ему хотелось, было у него; вечно мучившей его прежде мысли о жене больше не было, так как и ее уже не было.
– Ах, как хорошо! Как славно! – говорил он себе, когда ему подвигали чисто накрытый стол с душистым бульоном, или когда он на ночь ложился на мягкую чистую постель, или когда ему вспоминалось, что жены и французов нет больше. – Ах, как хорошо, как славно! – И по старой привычке он делал себе вопрос: ну, а потом что? что я буду делать? И тотчас же он отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах, как славно!
То самое, чем он прежде мучился, чего он искал постоянно, цели жизни, теперь для него не существовало. Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него только в настоящую минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. И это то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастие.
Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру, – не веру в какие нибудь правила, или слова, или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого бога. Прежде он искал его в целях, которые он ставил себе. Это искание цели было только искание бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством то, что ему давно уж говорила нянюшка: что бог вот он, тут, везде. Он в плену узнал, что бог в Каратаеве более велик, бесконечен и непостижим, чем в признаваемом масонами Архитектоне вселенной. Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой.
Он не умел видеть прежде великого, непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где то, и искал его. Во всем близком, понятном он видел одно ограниченное, мелкое, житейское, бессмысленное. Он вооружался умственной зрительной трубой и смотрел в даль, туда, где это мелкое, житейское, скрываясь в тумане дали, казалось ему великим и бесконечным оттого только, что оно было неясно видимо. Таким ему представлялась европейская жизнь, политика, масонство, философия, филантропия. Но и тогда, в те минуты, которые он считал своей слабостью, ум его проникал и в эту даль, и там он видел то же мелкое, житейское, бессмысленное. Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив. Прежде разрушавший все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос – зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть бог, тот бог, без воли которого не спадет волос с головы человека.


Пьер почти не изменился в своих внешних приемах. На вид он был точно таким же, каким он был прежде. Так же, как и прежде, он был рассеян и казался занятым не тем, что было перед глазами, а чем то своим, особенным. Разница между прежним и теперешним его состоянием состояла в том, что прежде, когда он забывал то, что было перед ним, то, что ему говорили, он, страдальчески сморщивши лоб, как будто пытался и не мог разглядеть чего то, далеко отстоящего от него. Теперь он так же забывал то, что ему говорили, и то, что было перед ним; но теперь с чуть заметной, как будто насмешливой, улыбкой он всматривался в то самое, что было перед ним, вслушивался в то, что ему говорили, хотя очевидно видел и слышал что то совсем другое. Прежде он казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям – вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии.
Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.
Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанной Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает своим долгом ходить за ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими людьми, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.
Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, cyхой и по своему гордой княжне человеческие чувства.
– Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, – говорила себе княжна.
Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами – Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И большею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.
– Ну, так скажи мне… да как же вы доставали себе еду? – спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.
Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.
– Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас, в провинции, – говорил он.
В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого итальянского офицера.
Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.
Итальянец, видимо, был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов, и в особенности на Наполеона.
– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.
В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. «Дать или не дать?» – спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть, оба обманщики?» И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было что давать. Точно в таком же недоуменье он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой – иначе.
Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким то неизвестным ему самому законам решавший, что было нужно и чего не нужно делать.
Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, что должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему четыре тысячи франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, что прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтобы, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он, видимо, нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.
В Орел приезжал к нему его главный управляющий, и с ним Пьер сделал общий счет своих изменявшихся доходов. Пожар Москвы стоил Пьеру, по учету главно управляющего, около двух миллионов.
Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно восемьдесят тысяч и ничего не приносили.
– Да, да, это правда, – сказал Пьер, весело улыбаясь. – Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.
Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это, как про дело решенное. В это же время Пьер получил письмо от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был неверен и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.
Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.
Пьер испытывал во все время своего выздоровления в Орле чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он все время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне – все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайную могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.


Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.