Старочеркасская

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Станица
Старочеркасская
Страна
Россия
Субъект Федерации
Ростовская область
Муниципальный район
Сельское поселение
Координаты
Первое упоминание
Прежние названия
до 1805Черкасск
Население
2399[1] человек (2010)
Названия жителей

Старочеркассцы, Старочеркассец, Старочеркасска,

местн: Черкассцы, Черкассец, ЧеркасскаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1678 дней]
Часовой пояс
Телефонный код
+7 86350
Автомобильный код
61, 161
Код ОКАТО
[classif.spb.ru/classificators/view/okt.php?st=A&kr=1&kod=60202862001 60 202 862 001]
Старочеркасская
Москва
Ростов-на-Дону
Аксай
Старочеркасская

Старочерка́сская (Старочерка́сск, до 1805 года — Черка́сск) — станица в Аксайском районе Ростовской области.

Административный центр Старочеркасского сельского поселения.

Известна как столица Донского казачества и место рождения генерала Матвея Платова и многих иных донских героев. В центре станицы расположен Старочеркасский музей-заповедник, занимающий площадь 180 га.





География

Расположена на правом берегу реки Дон, в 30 км от города Ростов-на-Дону.


История

Возникновение

Первые найденные письменные упоминания о «Черкасском городке» на Дону датируются 1593 годом. Вместе с тем, по сообщениям В. Н. Татищева в его «Истории Российской с самых древнейших времён» и Н. А. Маркевича в «Истории Малороссии», станица была основана — под названием «град Черкасский» — черкасами[2] при царе Иване Грозном, в ходе экспедиции во главе с черкасским[3] старостой князем М. А. Вишневецким на помощь осаждённой турками Астрахани в 1569 году[4][5].

между Азовским и Каспийским морем сделалась новая воинственная республика, составленная из людей, говорящих нашим языком, исповедующих нашу веру…; взяли город Ахас, назвали его, думаю, Черкасским, или Козачьим (ибо то и другое имя знаменовало одно)…

Карамзин Н. М. Глава IV. Продолжение государствования Иоанна IV. Год 1552 // История государства Российского. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1816—1829. — Т. 8.

Цитата Карамзина описывает время правления Василия III, то есть 1503—1533 гг.

Хотя донской историк В. Н. Королев в своей книге «Донские казачьи городки», ссылаясь на другого донского историка Е. П. Савельева, утверждавшего, что лично видел оригиналы документов, указывает, что документы на приобретение у татарского князька казаком известного «дома казака Жученкова» датированы 1517 годом (составлены на двух языках — татарском и старославянском). При чём дома эти строили не татары, и они не были новыми на момент приобретения. Кроме того, сам Е. П. Савельев указывал, что город Черкасск был построен на месте затопленного при взятии монголами в XIII веке города Орна (или Орнач), в урочище «Черкаской». А другой донской историк А. Г. Попов утверждал, что в 1500 году казаки как раз перешли в новое место (урочище «Черкаской») из города Орна, для создания там новой столицы, которых в 1569 году численно пополнили казаки-запорожцы, которые с Днепра переселились на Дон. До постройки Новочеркасска (новой столицы казаков, в начале XIX века) Черкасск (станица Старочеркасская) был единственным населённым пунктом, делившимся на станицы внутри себя (Черкасскую, Дурновскую, Скородумовскую, Прибылянскую, Среднюю, Павловскую, Рыковскую, Тютеревскую (и-или Новоскородумовскую), Татарскую, Ратинскую и т. д.). При этом все указанные историки высказывают мысль, что повсюду в пределах станицы имеются культурные слои и отложения, относящиеся к временам, предшествующим нашествию Батыя (то есть XIII век и ранее)[6].

Столица казачества

В 1637 году из Старочеркасска начался Азовский поход, известный также как «Азовское сидение»: когда, взяв крепость Азов — древнюю казачью твердыню, долгое время пребывавшую в турецких руках[7], казаки обороняли её четыре года (1637—1641). Турки жестоко отомстили донцам: в 1643 году они захватили и полностью сожгли Черкасск, однако уже в следующем году город был восстановлен и укреплён.

В том же 1644 году в Черкасск перемещается Главный Стан и город становится столицей Донского казачьего войска[8]. А в 1650 год по данному в Азовском сидении обету строится деревянный Воскресенский войсковой собор. На площади возле собора (майдане) собираются Войсковые Круги.

Дальнейшая роль в истории России

Именно в Черкасске в 1667 году началось восстание Степана Разина, казака станицы Зимовейской (но, по некоторым сведениям, бывшего уроженцем Черкасска), а в 1708 году в своём курене был убит предводитель другого восстания — Кондратий Булавин.

В 1751 году была освящена церковь апостолов Петра и Павла, в которой крестили легендарного атамана Платова. Все казачьи походы того периода начинались от другой черкасской церкви — Преображения Господня, построенной в XVII веке в Ратном урочище, на кладбище Черкасска.

Потеря статуса

В 1744 году Черкасск практически полностью выгорел (застройка города всегда велась очень плотно) и позже не смог полностью восстановиться.

Весной разливы Дона регулярно затопляли город. Именно из-за постоянных разливов и пожаров, атаманом М. И. Платовым и было в 1804 году принято решение об основании новой столицы Области Войска Донского, — и в 1805 году она была перенесена в Новочеркасск. После чего Черкасск стал именоваться Старочеркасском, а к концу XIX века потерял статус города.

Административная единица в 1918 году

Станица Старочеркасская относилась к Черкасскому округу Области войска Донского и на 1918 год включала следующие хутора:

  • Воровско-Балкский,
  • Вуколов,
  • Жуков,
  • Кагальничек,
  • Кольчук,
  • Конторский,
  • Красноярский,
  • Кузнецов,
  • Таврический,
  • Татаркин,
  • Тацын,
  • Ткачев,
  • Турчанинов,
  • Усмань,
  • Херсонский,
  • Чекалов.


Станичные атаманы

(по данным «Памятных Книг Области Войска Донского», 1868—1916 годы[9])

Население

Численность населения
189719262010[1]
506044122399

По итогам всеобщей переписи 1897 года в станице Старочеркасской было 5 060 человек. На 1926 г. по переписи населения в станице проживало 4 412 человек, из них 3 689 назвали себя казаками по национальности. При этом в хуторе Рыкове[10] жило 743 человека, из них 696 казаков. Вместе станица Старочеркасская и хутор Рыков (Рыбацкий) по численности в 1926 году составили 5 155 (из них казаков 4 485) человек [11]. По переписи 2010 года в станице Старочеркасской проживало 2 399 человек (вместе с х. Рыков (Рыбацкий - 758 жителей) - 3 157 человек, а вместе с х. Краснодворск - 135 жителей, всё Старочеркасское С/П составляло в 2010 году - 3 292 человека, а в 2013 году - 3 345 человек) [12].

Известные уроженцы и жители

Достопримечательности и туризм

Старочеркасский музей-заповедник занимает площадь 180 га. Фонды музея насчитывают около 50 000 экспонатов.

Комплекс был образован по инициативе писателя М. А. Шолохова в декабре 1970 года. Музей-заповедник включает в себя территорию бывшего города Черкасска (центр станицы) с более 100 памятников гражданской и культовой архитектуры, а также несколько исторических территорий в окрестностях Старочеркасска.

Воскресенский войсковой собор

Это главная архитектурная достопримечательность Старочеркасска — первый на Дону каменный собор. Он строился с 1706 по 1719 год. Вплоть до 1805 года Воскресенский собор являлся главным храмом не только Черкасска, но и всего Войска Донского.

Это девятиглавый храм, построенный неизвестным архитектором в стиле украинского барокко. Храм был возведён во время действия указа Петра I, запрещавшего строительство каменных зданий везде, кроме Петербурга. Однако, в виду политической необходимости, Пётр сам содействовал строительству, помогая деньгами, утварью, специалистами и, как утверждается, лично приняв символическое участие в строительстве (что заявлено на памятной надписи, сделанной, правда, уже в XIX веке[13]). Собор окружен двухярусной галереей — гульбищем, визуально связавшей его с архитектурой казачих куреней Черкасска.

Интерьер собора поражает своим убранством, находящимся в контрасте со сдержанным внешним видом. Уникальный пятиярусный позолоченный резной иконостас размером 19x23 метра содержит в себе 149 икон середины XVIII века, выполненный в технике резьбы по дереву.

Из необычных деталей привлекают внимание металлические плиты перед алтарём, где находятся отлитые надписи о том, что на этом месте в своё время молились русские императоры и великие князья. А при входе в храм на стене висят массивные кандалы и цепи, в которые был якобы закован Степан Разин перед отправкой на казнь. Тут же недалеко, в галерее, за металлической плитой, находится прах того человека — войскового атамана Кирилла Яковлева, — который выдал своего крёстного сына Степана царскому правительству.

Возле храма находится двухъярусная шатровая колокольня высотой 45,8 метра. Это единственное здание такого типа в Южной России. Колокольня состоит из подклета, четверика, восьмерика и увенчанного крестом шатра. Сейчас она, как и Воскресенский Собор, находится в ведении Донского Старочеркасского монастыря.

Рядом с колокольней выложены захваченные в Азовском сидении трофеи, такие как: створки крепостных ворот, две калитки и коромысло торговых весов и т. д.

Церковь Петра и Павла

Церковь построена на площади бывшей Прибылянской станицы. Деревянная церковь, ранее стоявшая на этом месте, упоминается в грамотах войска Донского ещё в 1692 году. После очередного пожара, произошедшего в 1744 году, она была выстроена заново, но уже из камня. Строительство происходило с 1749 по 1751 годы по инициативе атамана Данилы Ефремова. Есть информация, что императрица Елизавета Петровна оказывала помощь в строительстве и даже прислала из Москвы мастера-строителя и десять штукатуров и каменщиков.

В 1751 году в этой был крещён будущий герой Отечественной войны 1812 года, знаменитый казачий атаман М. И. Платов.

В августе 2013 года на церкви была установлена мемориальная доска с текстом[14]:

«Здесь в церкви Петра и Павла в 1753 году был крещен Матвей Иванович Платов, атаман Войска Донского, герой Отечественной войны 1812 года, генерал от кавалерии».

Атаманское подворье

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

В этом архитектурном комплексе сосредоточены архитектурные памятники XVIIIXIX веков — усадьба атаманов Ефремовых с Донской домовой церковью.

Подворье, лежащее на территории бывшей Средней станицы, принадлежало одному из известнейших и богатейших казачьих родов — Ефремовым. Начало достатку положил атаман Данила Ефремов, владевший под конец жизни лавками, кабаками, мельницами, табунами лошадей и огромными наделами (большую часть которых составляли захваченные им общинные земли). Сначала на подворье был выстроен Атаманский дворец, выстроенный по образцу столичных аристократических домов. В своём окончательном виде дворец насчитывает 21 комнату, а его общая площадь составляет более 1000 м².

В 1756—1761 годах была выстроена домовая церковь Ефремовых во имя Донской иконы Божией Матери, названная, соответственно, Донская церковь. Существует предание, что образцом послужила церковь на Ближних пещерах Киево-Печерской лавры, где в молодости ктитором служил основоположник клана. Впоследствии к церкви были пристроены два придела: 1817 году — придел Николая Чудотворца, а в 1843 году придел Даниила Столпника. За восточной стороной церкви расположено родовое кладбище Ефремовых.

В 1837 году подворье было пожертвовано для размещения женского монастыря, после чего на нём построили келейной здание и обнесли каменной стеной с единственными уникальными арочными святыми воротами.

Прочие достопримечательности

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)
  • Остатки оборонительных бастионов XVIIXVIII веков.
  • Преображенская церковь (1740) со старинным кладбищем, расположенная в Ратном урочище.
  • Аннинская крепость — земляная крепость, сохранившаяся на территории России. Расположена в пяти километрах северо-восточнее Старочеркасска, практически на берегу Дона.
  • Монастырское урочище (Монастырск) расположено в семи километрах от Старочеркасска вниз по Дону.
  • Курень атамана Кондратия Булавина, вождя восстания казаков против Петра I.
  • Мемориальная доска поэту-эмигранту Н. Н. Туроверову

Возможно, что в Старочеркасске похоронена, умершая в тюрьме Черкасска, мать Емельяна Пугачёва.

Транспорт

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Старочеркасская связана с Ростовом-на-Дону через Аксай дорогой с твёрдым покрытием. Через Дон имеется паромная переправа, выводящая на дорогу, ведущую в Батайск, паром функционирует.

Летом дважды в день имеется водное сообщение с Ростовом-на-Дону (в настоящий момент работает нерегулярно). С 2008 года водное сообщение со Старочеркасском осуществляется только прогулочными теплоходами.

Так же по субботам и воскресеньям от набережной Ростова-на-Дону ходит теплоход с туристическим круизом Ростов-Старочеркасск-Ростов.

Фотогалерея

Напишите отзыв о статье "Старочеркасская"

Примечания

  1. 1 2 rostov.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_ts/rostov/resources/1f0ab3804de41dc58578dd440b9ac47d/Том+1.+Численность+и+размещение+населения+Ростовской+области.pdf Итоги Всероссийской переписи населения 2010 года. Том 1. Численность и размещение населения Ростовской области
  2. Казаки-черкасы суть давние выходцы с Кавказа (отсюда их прозвище), отчасти укоренившимися на Украине, а также на Дону, Средней и Нижней Волге, в Касимове и по Белгородской черте.
  3. Город Черкассы, где впоследствии служил М. А. Вишневецкий, был основан казаками-черкасами в XIII веке.
  4. [imwerden.de/pdf/tatishhev_istoriya_tom1_2005.pdf В. Н. Татищев, История Российская, М: ACT: Ермак, 2005, т. I, стр. 419]
  5. hist.ctl.cc.rsu.ru/don_nc/Middle/Versia.htm
  6. Королев, В. Н. Донские казачьи городки. — Новочеркасск.: Дончак, 2011. — С. 204. — ISBN 978-5-904079-41-3.
  7. Как гласит одна из донских повестей о взятии Азова (1637 г.): «Сей убо бяше град Азов поставлен… в прежние лета от древних родов. а стояние себе имея в морских отоцех Синего моря на усть столповыя реки Дону Ивановича волново казачества».
  8. [ru.wikivoyage.org/wiki/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%BE%D1%87%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%BA Старочеркасск]
  9. [dspl.ru/elib/Pages/Collections/details.aspx?id=2 «Памятные Книги Области Войска Донского» 1868—1916 гг.]
  10. Ныне хутор Рыбацкий, а ранее составная часть Старочеркасска (станица Рыковская), находившаяся на другом берегу Дона и потому в СССР числившаяся отдельным населённым пунктом.
  11. Поселенные итоги переписи 1926 года по Северо-Кавказскому краю / Северо-Кавказское краевое статистическое управление — Ростов-на-Дону: Гостипография им. Коминтерна Секкавполиграфтреста, 1929. — 87 с.
  12. [www.aksayland.ru/about/settlement/starocherkassky-settlement.html Старочеркасское сельское поселение на интернет-портале Аксайского района]
  13. [historik.ru/books/item/f00/s00/z0000049/st003.shtml В. И. Егоров-Хопёрский «Город Черкасск — станица Старочеркасская»]
  14. [www.rg.ru/2013/08/19/reg-ufo/platov-anons.html В Старочеркасске открыли мемориальную доску Матвею Платову ]

Литература

Астапенко М. Останется вечно монументом. — Ростовское книжное издательство, 1984. — 112 с.

Ссылки

  • [www.museum.ru/M845 «Старочеркасский историко-архитектурный музей-заповедник» на сайте Музеи России]
  • [www.spektr.info/turizm/mesta/don/4/ Станица Старочеркасская на Открытом портале Юга России]
  • [tourism.donrise.ru/Home/starocherkassk/tabid/385/Default.aspx Донские зори]
  • [www.mccme.ru/putevod/61/Starocherkasskaya/starocherkasskaya.html Путеводитель по России]
  • [www.byroad.ru/blog/2008/08/starocherkassk.html Старочеркасск: легенда Дона]
  • Ежегодный Фестиваль Донской иконы Божией Матери в ст. Старочеркасской

Отрывок, характеризующий Старочеркасская

– C'est bien, c'est bien, merci, mais vous devez avoir de la toile de reste? [Хорошо, хорошо, спасибо, а полотно где, что осталось?] – сказал француз.
– Она еще ладнее будет, как ты на тело то наденешь, – говорил Каратаев, продолжая радоваться на свое произведение. – Вот и хорошо и приятно будет.
– Merci, merci, mon vieux, le reste?.. – повторил француз, улыбаясь, и, достав ассигнацию, дал Каратаеву, – mais le reste… [Спасибо, спасибо, любезный, а остаток то где?.. Остаток то давай.]
Пьер видел, что Платон не хотел понимать того, что говорил француз, и, не вмешиваясь, смотрел на них. Каратаев поблагодарил за деньги и продолжал любоваться своею работой. Француз настаивал на остатках и попросил Пьера перевести то, что он говорил.
– На что же ему остатки то? – сказал Каратаев. – Нам подверточки то важные бы вышли. Ну, да бог с ним. – И Каратаев с вдруг изменившимся, грустным лицом достал из за пазухи сверточек обрезков и, не глядя на него, подал французу. – Эхма! – проговорил Каратаев и пошел назад. Француз поглядел на полотно, задумался, взглянул вопросительно на Пьера, и как будто взгляд Пьера что то сказал ему.
– Platoche, dites donc, Platoche, – вдруг покраснев, крикнул француз пискливым голосом. – Gardez pour vous, [Платош, а Платош. Возьми себе.] – сказал он, подавая обрезки, повернулся и ушел.
– Вот поди ты, – сказал Каратаев, покачивая головой. – Говорят, нехристи, а тоже душа есть. То то старички говаривали: потная рука торовата, сухая неподатлива. Сам голый, а вот отдал же. – Каратаев, задумчиво улыбаясь и глядя на обрезки, помолчал несколько времени. – А подверточки, дружок, важнеющие выдут, – сказал он и вернулся в балаган.


Прошло четыре недели с тех пор, как Пьер был в плену. Несмотря на то, что французы предлагали перевести его из солдатского балагана в офицерский, он остался в том балагане, в который поступил с первого дня.
В разоренной и сожженной Москве Пьер испытал почти крайние пределы лишений, которые может переносить человек; но, благодаря своему сильному сложению и здоровью, которого он не сознавал до сих пор, и в особенности благодаря тому, что эти лишения подходили так незаметно, что нельзя было сказать, когда они начались, он переносил не только легко, но и радостно свое положение. И именно в это то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, – он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве. Те страшные минуты, которые он пережил во время казни, как будто смыли навсегда из его воображения и воспоминания тревожные мысли и чувства, прежде казавшиеся ему важными. Ему не приходило и мысли ни о России, ни о войне, ни о политике, ни о Наполеоне. Ему очевидно было, что все это не касалось его, что он не призван был и потому не мог судить обо всем этом. «России да лету – союзу нету», – повторял он слова Каратаева, и эти слова странно успокоивали его. Ему казалось теперь непонятным и даже смешным его намерение убить Наполеона и его вычисления о кабалистическом числе и звере Апокалипсиса. Озлобление его против жены и тревога о том, чтобы не было посрамлено его имя, теперь казались ему не только ничтожны, но забавны. Что ему было за дело до того, что эта женщина вела там где то ту жизнь, которая ей нравилась? Кому, в особенности ему, какое дело было до того, что узнают или не узнают, что имя их пленного было граф Безухов?
Теперь он часто вспоминал свой разговор с князем Андреем и вполне соглашался с ним, только несколько иначе понимая мысль князя Андрея. Князь Андрей думал и говорил, что счастье бывает только отрицательное, но он говорил это с оттенком горечи и иронии. Как будто, говоря это, он высказывал другую мысль – о том, что все вложенные в нас стремленья к счастью положительному вложены только для того, чтобы, не удовлетворяя, мучить нас. Но Пьер без всякой задней мысли признавал справедливость этого. Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, то есть образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека. Здесь, теперь только, в первый раз Пьер вполне оценил наслажденье еды, когда хотелось есть, питья, когда хотелось пить, сна, когда хотелось спать, тепла, когда было холодно, разговора с человеком, когда хотелось говорить и послушать человеческий голос. Удовлетворение потребностей – хорошая пища, чистота, свобода – теперь, когда он был лишен всего этого, казались Пьеру совершенным счастием, а выбор занятия, то есть жизнь, теперь, когда выбор этот был так ограничен, казались ему таким легким делом, что он забывал то, что избыток удобств жизни уничтожает все счастие удовлетворения потребностей, а большая свобода выбора занятий, та свобода, которую ему в его жизни давали образование, богатство, положение в свете, что эта то свобода и делает выбор занятий неразрешимо трудным и уничтожает самую потребность и возможность занятия.
Все мечтания Пьера теперь стремились к тому времени, когда он будет свободен. А между тем впоследствии и во всю свою жизнь Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время.
Когда он в первый день, встав рано утром, вышел на заре из балагана и увидал сначала темные купола, кресты Ново Девичьего монастыря, увидал морозную росу на пыльной траве, увидал холмы Воробьевых гор и извивающийся над рекою и скрывающийся в лиловой дали лесистый берег, когда ощутил прикосновение свежего воздуха и услыхал звуки летевших из Москвы через поле галок и когда потом вдруг брызнуло светом с востока и торжественно выплыл край солнца из за тучи, и купола, и кресты, и роса, и даль, и река, все заиграло в радостном свете, – Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни.
И чувство это не только не покидало его во все время плена, но, напротив, возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения.
Чувство это готовности на все, нравственной подобранности еще более поддерживалось в Пьере тем высоким мнением, которое, вскоре по его вступлении в балаган, установилось о нем между его товарищами. Пьер с своим знанием языков, с тем уважением, которое ему оказывали французы, с своей простотой, отдававший все, что у него просили (он получал офицерские три рубля в неделю), с своей силой, которую он показал солдатам, вдавливая гвозди в стену балагана, с кротостью, которую он выказывал в обращении с товарищами, с своей непонятной для них способностью сидеть неподвижно и, ничего не делая, думать, представлялся солдатам несколько таинственным и высшим существом. Те самые свойства его, которые в том свете, в котором он жил прежде, были для него если не вредны, то стеснительны – его сила, пренебрежение к удобствам жизни, рассеянность, простота, – здесь, между этими людьми, давали ему положение почти героя. И Пьер чувствовал, что этот взгляд обязывал его.


В ночь с 6 го на 7 е октября началось движение выступавших французов: ломались кухни, балаганы, укладывались повозки и двигались войска и обозы.
В семь часов утра конвой французов, в походной форме, в киверах, с ружьями, ранцами и огромными мешками, стоял перед балаганами, и французский оживленный говор, пересыпаемый ругательствами, перекатывался по всей линии.
В балагане все были готовы, одеты, подпоясаны, обуты и ждали только приказания выходить. Больной солдат Соколов, бледный, худой, с синими кругами вокруг глаз, один, не обутый и не одетый, сидел на своем месте и выкатившимися от худобы глазами вопросительно смотрел на не обращавших на него внимания товарищей и негромко и равномерно стонал. Видимо, не столько страдания – он был болен кровавым поносом, – сколько страх и горе оставаться одному заставляли его стонать.
Пьер, обутый в башмаки, сшитые для него Каратаевым из цибика, который принес француз для подшивки себе подошв, подпоясанный веревкою, подошел к больному и присел перед ним на корточки.
– Что ж, Соколов, они ведь не совсем уходят! У них тут гошпиталь. Может, тебе еще лучше нашего будет, – сказал Пьер.
– О господи! О смерть моя! О господи! – громче застонал солдат.
– Да я сейчас еще спрошу их, – сказал Пьер и, поднявшись, пошел к двери балагана. В то время как Пьер подходил к двери, снаружи подходил с двумя солдатами тот капрал, который вчера угощал Пьера трубкой. И капрал и солдаты были в походной форме, в ранцах и киверах с застегнутыми чешуями, изменявшими их знакомые лица.
Капрал шел к двери с тем, чтобы, по приказанию начальства, затворить ее. Перед выпуском надо было пересчитать пленных.
– Caporal, que fera t on du malade?.. [Капрал, что с больным делать?..] – начал Пьер; но в ту минуту, как он говорил это, он усумнился, тот ли это знакомый его капрал или другой, неизвестный человек: так непохож был на себя капрал в эту минуту. Кроме того, в ту минуту, как Пьер говорил это, с двух сторон вдруг послышался треск барабанов. Капрал нахмурился на слова Пьера и, проговорив бессмысленное ругательство, захлопнул дверь. В балагане стало полутемно; с двух сторон резко трещали барабаны, заглушая стоны больного.
«Вот оно!.. Опять оно!» – сказал себе Пьер, и невольный холод пробежал по его спине. В измененном лице капрала, в звуке его голоса, в возбуждающем и заглушающем треске барабанов Пьер узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами или увещаниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть. Пьер не подошел больше к больному и не оглянулся на него. Он, молча, нахмурившись, стоял у двери балагана.
Когда двери балагана отворились и пленные, как стадо баранов, давя друг друга, затеснились в выходе, Пьер пробился вперед их и подошел к тому самому капитану, который, по уверению капрала, готов был все сделать для Пьера. Капитан тоже был в походной форме, и из холодного лица его смотрело тоже «оно», которое Пьер узнал в словах капрала и в треске барабанов.
– Filez, filez, [Проходите, проходите.] – приговаривал капитан, строго хмурясь и глядя на толпившихся мимо него пленных. Пьер знал, что его попытка будет напрасна, но подошел к нему.
– Eh bien, qu'est ce qu'il y a? [Ну, что еще?] – холодно оглянувшись, как бы не узнав, сказал офицер. Пьер сказал про больного.
– Il pourra marcher, que diable! – сказал капитан. – Filez, filez, [Он пойдет, черт возьми! Проходите, проходите] – продолжал он приговаривать, не глядя на Пьера.
– Mais non, il est a l'agonie… [Да нет же, он умирает…] – начал было Пьер.
– Voulez vous bien?! [Пойди ты к…] – злобно нахмурившись, крикнул капитан.
Драм да да дам, дам, дам, трещали барабаны. И Пьер понял, что таинственная сила уже вполне овладела этими людьми и что теперь говорить еще что нибудь было бесполезно.
Пленных офицеров отделили от солдат и велели им идти впереди. Офицеров, в числе которых был Пьер, было человек тридцать, солдатов человек триста.
Пленные офицеры, выпущенные из других балаганов, были все чужие, были гораздо лучше одеты, чем Пьер, и смотрели на него, в его обуви, с недоверчивостью и отчужденностью. Недалеко от Пьера шел, видимо, пользующийся общим уважением своих товарищей пленных, толстый майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым лицом. Он одну руку с кисетом держал за пазухой, другою опирался на чубук. Майор, пыхтя и отдуваясь, ворчал и сердился на всех за то, что ему казалось, что его толкают и что все торопятся, когда торопиться некуда, все чему то удивляются, когда ни в чем ничего нет удивительного. Другой, маленький худой офицер, со всеми заговаривал, делая предположения о том, куда их ведут теперь и как далеко они успеют пройти нынешний день. Чиновник, в валеных сапогах и комиссариатской форме, забегал с разных сторон и высматривал сгоревшую Москву, громко сообщая свои наблюдения о том, что сгорело и какая была та или эта видневшаяся часть Москвы. Третий офицер, польского происхождения по акценту, спорил с комиссариатским чиновником, доказывая ему, что он ошибался в определении кварталов Москвы.
– О чем спорите? – сердито говорил майор. – Николы ли, Власа ли, все одно; видите, все сгорело, ну и конец… Что толкаетесь то, разве дороги мало, – обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.
– Ай, ай, ай, что наделали! – слышались, однако, то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища. – И Замоскворечье то, и Зубово, и в Кремле то, смотрите, половины нет… Да я вам говорил, что все Замоскворечье, вон так и есть.
– Ну, знаете, что сгорело, ну о чем же толковать! – говорил майор.
Проходя через Хамовники (один из немногих несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения.
– Ишь мерзавцы! То то нехристи! Да мертвый, мертвый и есть… Вымазали чем то.
Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, что вызывало восклицания, и смутно увидал что то, прислоненное к ограде церкви. Из слов товарищей, видевших лучше его, он узнал, что это что то был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей…
– Marchez, sacre nom… Filez… trente mille diables… [Иди! иди! Черти! Дьяволы!] – послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.


По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади; но, выйдя к провиантским магазинам, они попали в середину огромного, тесно двигавшегося артиллерийского обоза, перемешанного с частными повозками.
У самого моста все остановились, дожидаясь того, чтобы продвинулись ехавшие впереди. С моста пленным открылись сзади и впереди бесконечные ряды других двигавшихся обозов. Направо, там, где загибалась Калужская дорога мимо Нескучного, пропадая вдали, тянулись бесконечные ряды войск и обозов. Это были вышедшие прежде всех войска корпуса Богарне; назади, по набережной и через Каменный мост, тянулись войска и обозы Нея.
Войска Даву, к которым принадлежали пленные, шли через Крымский брод и уже отчасти вступали в Калужскую улицу. Но обозы так растянулись, что последние обозы Богарне еще не вышли из Москвы в Калужскую улицу, а голова войск Нея уже выходила из Большой Ордынки.
Пройдя Крымский брод, пленные двигались по нескольку шагов и останавливались, и опять двигались, и со всех сторон экипажи и люди все больше и больше стеснялись. Пройдя более часа те несколько сот шагов, которые отделяют мост от Калужской улицы, и дойдя до площади, где сходятся Замоскворецкие улицы с Калужскою, пленные, сжатые в кучу, остановились и несколько часов простояли на этом перекрестке. Со всех сторон слышался неумолкаемый, как шум моря, грохот колес, и топот ног, и неумолкаемые сердитые крики и ругательства. Пьер стоял прижатый к стене обгорелого дома, слушая этот звук, сливавшийся в его воображении с звуками барабана.
Несколько пленных офицеров, чтобы лучше видеть, влезли на стену обгорелого дома, подле которого стоял Пьер.
– Народу то! Эка народу!.. И на пушках то навалили! Смотри: меха… – говорили они. – Вишь, стервецы, награбили… Вон у того то сзади, на телеге… Ведь это – с иконы, ей богу!.. Это немцы, должно быть. И наш мужик, ей богу!.. Ах, подлецы!.. Вишь, навьючился то, насилу идет! Вот те на, дрожки – и те захватили!.. Вишь, уселся на сундуках то. Батюшки!.. Подрались!..
– Так его по морде то, по морде! Этак до вечера не дождешься. Гляди, глядите… а это, верно, самого Наполеона. Видишь, лошади то какие! в вензелях с короной. Это дом складной. Уронил мешок, не видит. Опять подрались… Женщина с ребеночком, и недурна. Да, как же, так тебя и пропустят… Смотри, и конца нет. Девки русские, ей богу, девки! В колясках ведь как покойно уселись!
Опять волна общего любопытства, как и около церкви в Хамовниках, надвинула всех пленных к дороге, и Пьер благодаря своему росту через головы других увидал то, что так привлекло любопытство пленных. В трех колясках, замешавшихся между зарядными ящиками, ехали, тесно сидя друг на друге, разряженные, в ярких цветах, нарумяненные, что то кричащие пискливыми голосами женщины.
С той минуты как Пьер сознал появление таинственной силы, ничто не казалось ему странно или страшно: ни труп, вымазанный для забавы сажей, ни эти женщины, спешившие куда то, ни пожарища Москвы. Все, что видел теперь Пьер, не производило на него почти никакого впечатления – как будто душа его, готовясь к трудной борьбе, отказывалась принимать впечатления, которые могли ослабить ее.
Поезд женщин проехал. За ним тянулись опять телеги, солдаты, фуры, солдаты, палубы, кареты, солдаты, ящики, солдаты, изредка женщины.
Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.
Все эти люди, лошади как будто гнались какой то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались все одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески решительное и жестоко холодное выражение, которое поутру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.
Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.
Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердиты и недовольны. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще, куда идут, и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.
От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.
Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота, – бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер офицера о том, что солдат был болен и не мог идти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни.
Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.
Ни Пьер и никто из товарищей его не говорили ни о том, что они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.
Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое где по небу; красное, подобное пожару, зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.