Степняк-Кравчинский, Сергей Михайлович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сергей Степняк-Кравчинский
Имя при рождении:

Сергей Михайлович Кравчинский

Псевдонимы:

С. Степняк

Дата рождения:

1 (13) июля 1851(1851-07-13)

Место рождения:

с. Новый Стародуб, Херсонская губерния, Российская империя (ныне — в Петровском районе, Кировоградская область, Украина)

Дата смерти:

11 (23) декабря 1895(1895-12-23) (44 года)

Место смерти:

Лондон, Великобритания

Серге́й Миха́йлович Степня́к-Кравчи́нский (настоящая фамилия Кравчинский, псевдоним С. Степняк; 1 [13] июля 1851, село Новый Стародуб, Херсонская губерния (ныне Кировоградская область, Украина) — 11 [23] декабря 1895, Лондон) — выходец из дворян, российский революционер-народник, в 1878 году убил шефа жандармов Н. В. Мезенцова[1], после чего был вынужден скрываться за границей. Находясь в эмиграции, продолжил активную организаторскую, агитационную, пропагандистскую деятельность против царского самодержавия и в поддержку революционных преобразований в России. Занимался публицистической и журналистской деятельностью, писатель и переводчик.





Биография

Ранние годы

Родился в семье военного врача. Детство прошло в украинских городах: Александрия, Елисаветград, Умань. Окончил Орловский кадетский корпус, после чего поступил в московское Александровское военное училище, откуда перевёлся в петербургское Михайловское артиллерийское училище. В 1870 году получил звание подпоручика; отслужив год, ушёл в отставку. Учился в Лесном институте (1871—1873).

Участие в революционном движении

В 1871 году поступил в Санкт-Петербургский лесной институт на агрономический факультет, где увлёкся революционными идеями. В 1872 году примкнул к кружку «чайковцев». Не завершив образования, одним из первых предпринял попытку «хождения в народ» осенью 1873 года. Агитировал крестьян Тульской и Тверской губерний, используя при этом тексты из Евангелия и делая из них социалистические выводы. Вдохновил на «хождение в народ» учившегося вместе с ним Д. Аитова.

Вскоре был арестован, бежал и, прожив недолгое время в Москве на нелегальном положении, эмигрировал в Швейцарию в конце 1874 года. Летом 1875 года участвовал в Герцеговинском восстании, сотрудничал в газете «Работник» (Женева) бакунистского направления. За годы пребывания за границей Степняк-Кравчинский неоднократно встречался с русскими политэмигрантами Г. А. Лопатиным, П. Н. Ткачёвым, П. Л. Лавровым, М. А. Бакуниным и др. В результате он отказывается от программ и бакунистов, и лавристов, считая, что в России невозможны ни немедленная революция, ни планомерная социалистическая пропаганда. Степняк-Кравчинский выдвигает идею «пропаганды действием» — организации «показательного бунта», который будет подавлен, но подаст пример самопожертвования. В пропагандистских сказках — «Сказка о копейке» (1874), «Мудрица Наумовна» (1875), «Из огня да в полымя!…» (1876) и др. Кравчинский популяризовал идеи социализма, рассказывал о Карле Марксе, призывал к бунту. После подавления Герцеговинского восстания вернулся в Москву, где участвовал в организации и исполнении нескольких дерзких побегов из тюрем своих друзей. Но, испытав разочарование от неудачной деятельности народнического движения и расстроенный отсутствием перспектив развития и арестами своих друзей, вновь выехал за границу.

В 1877 году участвовал в вооруженном восстании бакунистов в итальянской провинции Беневенто. Был арестован и приговорён к смертной казни, но в январе 1878 года амнистирован. Уже в феврале того же года, в Женеве, Кравчинский вместе с П. Б. Аксельродом и Л. Г. Дейчем организовывают анархистский печатный орган — журнал «Община». Основными задачами журнала были освещение, анализ народовольческого опыта и попытка объединения разрозненных народнических течений.

В мае 1878 года нелегально возвращается в Россию, где примыкает к «Земле и Воле» и становится главным редактором первых четырёх номеров газеты «Земля и воля. Социально-революционное обозрение». В нём публикуются работы многих народников, в том числе Г. В. Плеханова.

Взгляды на революционную борьбу Кравчинского кардинально изменяются, он окончательно отказывается от тактики «хождения в народ» и приходит к выводу, что единственный действенный метод борьбы в России — террор.

Убийство шефа жандармов

4 августа 1878 года на Итальянской улице в Петербурге в девятом часу утра Сергей Кравчинский нанес смертельное ранение кинжалом шефу жандармов Н. В. Мезенцову. Совершённое им убийство Кравчинский оправдывал как ответ на полицейский произвол, в том числе аресты народников-пропагандистов и смертный приговор, вынесенный Ковальскому. Свой поступок Кравчинский объяснял следующим образом:

Мезенцев убит нами […] не как человек, занимающий пост шефа жандармов, — мы считаем убийство мерой слишком ужасной, чтобы прибегать к ней для демонстрации; генерал-адъютант Мезенцев убит нами, как человек совершивший ряд преступлений, которых мог и должен был не совершать.

— [scepsis.ru/library/id_1463.html С.М. Степняк-Кравчинский «Смерть за смерть»]

После покушения бежал в Швейцарию; вернуться назад в Россию ему уже не довелось.

Эмиграция

До 1881 года жил в Швейцарии под псевдонимом и занимался переводами. После убийства Александра II и последовавшей за этим реакции русское правительство потребовало экстрадиции Кравчинского, и он нелегально перебрался в Италию.

Здесь в миланской газете «Pungolo» («Жало») он публикует серию очерков о российском революционном движении, которые легли в основу книги «Подпольная Россия». Книга была впервые издана в Италии под названием «La Russia sotteranea», но вскоре была переведена на множество языков мира и вызвала сочувственные отклики Э. Золя, А. Доде, М. Твена, Элизе Реклю, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого. Русское правительство вновь потребовало экстрадиции, и с 1884 года Кравчинский жил в Англии. Здесь у него появилось много друзей и знакомых: среди них Фридрих Энгельс, парламентарий-лейборист Дж. Браун, профсоюзный деятель Э. Пиз, Уильям Моррис, Эдуард Бернштейн, Иван Франко и др.

В эмиграции Кравчинский женился на Фанни Марковне Личкус, дочери купца. С ними же жила Анна Марковна Личкус, сестра Фанни.

Проживая в Лондоне, он уделяет много времени творчеству. В 1885 году выходит его книга «Russia under the Tsars» (Россия под властью царей), в том же году она переиздаётся в Швеции, Франции, США. Через год издаётся следующая книга «Русская грозовая туча», а в 1888 году монография «Русское крестьянство, его экономическое положение, общественная жизнь и религия». В четырёх книгах, обличая царскую реакцию 18811887 годов, анализируя положение крестьян, рассматривая национальную политику в армии, Кравчинский прославлял героическую борьбу революционеров.

В 1888 году, под редакцией Элеоноры и Эдуарда Эвелингов, выходит роман Кравчинского «The Career of a Nihilist» (Жизнь нигилиста). Главный герой романа Андрей Кожухов является собирательным образом из судеб и характеров многих героев революционного движения, а основной задачей романа, как писал сам автор, было показать «душевную сущность этих восторженных друзей человечества». На русском языке роман увидел свет уже после смерти писателя под названием «Андрей Кожухов».

Кроме творческой работы Кравчинский активно участвует в общественной жизни, посещает различные митинги, выступает с лекциями. В 1890 году в Англии по его инициативе возникло «Общество друзей русской свободы», которое занималось пропагандой против российского самодержавия и поддержкой российских революционеров, выпускало англоязычный ежемесячник «Свободная Россия» (Free Russia). Редактором журнала до 1893 года был сам Кравчинский, затем его сменил Ф. В. Волховский. В 1891 году после поездки Кравчинского в США здесь возникло американское отделение «Общества друзей российской свободы».

В тот же период Кравчинский организует «Фонд вольной русской прессы», который занимался изданием и переправкой в Россию агитационной литературы. Во многом именно на темах, поднятых изданиями Фонда, основывалась большая часть социалистической пропаганды против царской России. В эти годы Кравчинский пишет повесть «Домик на Волге» и два эссе: «Заграничная агитация» и «Чего нам нужно и начало конца».

Мы думаем, что ничтожная шайка людей, правящая в настоящее время Россией, опираясь на недоразумение крестьянской массы, может быть опрокинута только насилием, и мы не видим к этому никакого другого пути, кроме насилия. В политике мы революционеры не только до прямого народного возстания, но до военных заговоров, до ночных вторжений во дворец, до бомб и динамита.

— Из брошюры «Чего нам нужно и начало конца»[2]

В 1891 году писатель, познакомившись с Хесбой Стреттон, собирает материал для книги о сектантах-штундистах в России. Итогом этой деятельности стали два варианта книги — роман «Штундист Павел Руденко» и изданный в 1895 году на английском языке «Великий путь Скорби» (Highway of Sorrow at the close of the 19-th Centure). Несмотря на столь тесное соавторство, по просьбе Степняка его имя не было упомянуто, и на обложке вместо него были указаны шесть звёздочек.

В 1893 году писатель сам переводит «Подпольную Россию» на русский язык и издает её тиражом 5000 экземпляров. Для революционно настроенной молодёжи книга становится настольной. В 1895 году вышла в свет его последняя книга «King Stork and King Log» («Царь-чурбан и царь-цапля»), в ней были описаны конец правления Александра III и первые дни правления Николая II. Незадолго до смерти Степняк-Кравчинский начал активно обсуждать возможность общеоппозиционного печатного издания на русском языке «Земский Собор», который должен был нелегально распространяться в России. Из России деятельную помощь должен был оказать известный адвокат Л. А. Куперник, который в августе 1895 года встречался в Лондоне с Кравчинским.

23 декабря 1895 года Степняк-Кравчинский погиб, случайно попав под поезд.

Степняк вышел из своего дома и пошёл к Волховскому через пустырь. Когда, по обыкновению задумавшись, он переходил через полотно железной дороги, на него наскочил поезд, и он был убит на месте.

В. Л. Бурцев

Одной из подруг и сотрудниц Кравчинского была писательница Этель Лилиан Войнич, которую он обучил русскому языку. Её революционный роман «Овод» (1897) распространялся в России подпольщиками, а после победы Октябрьской революции издавался в СССР многомиллионными тиражами и был в каждой школьной библиотеке.

Политические взгляды

Своим политическим кредо С. М. Степняк-Кравчинский считал социализм, понимая его как имущественное равенство:

Мы — социалисты. Цель наша — разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. […] Мы считаем, что не политическое рабство порождает экономическое, а наоборот.

— [scepsis.ru/library/id_1463.html С.М. Степняк-Кравчинский «Смерть за смерть»]

Борьбу с царской администрацией Кравчинский считал необходимой лишь постольку, поскольку последняя мешала расправе над имущими классами («буржуазией»):

[…] Наши настоящие враги — буржуазия, которая теперь прячется за вашей спиной [то есть за спиной правительства (прим. Википедия)]. Так посторонитесь же! Не мешайте нам бороться с нашими настоящими врагами, и мы оставим вас в покое.

Вот чего мы требуем от вас, господа правительствующие. Большего от вас мы не требуем, потому что большего вы дать не в силах. Это большее в руках буржуазии, у которой мы и вырвем его вместе с жизнью.

— Там же

Вопросы политического устройства России Кравчинский считал второстепенными:

До вопроса о разделении власти между вами и буржуазией нам нет решительно никакого дела. Давайте или не давайте конституцию, призывайте выборных или не призывайте, назначайте их из землевладельцев, попов или жандармов — это нам совершенно безразлично.

— Там же

Образ в литературе

Наследие

  • Нежелание Кравчинского присоединяться к какой-либо партии или группировке были скорее исключением, чем правилом в среде русской революционной эмиграции. Его ближайшие соратники — Ф. В. Волховский, Е. Е. Лазарев, Л. Э. Шишко в начале XX века вступили в партию эсеров. На базе Фонда вольной русской прессы была создана Аграрно-социалистическая лига, которая в 1902 году также стала эсеровской организацией.
  • Почти на 20 лет пережили Степняка-Кравчинского два его детища — английское «Общество друзей русской свободы» и его печатный орган журнал «Free Russia». После смерти революционера издавать журнал продолжал Ф. В. Волховский вместе с английскими единомышленниками Кравчинского (Р. Уотсон, Ф. Грин, Дж. Перрис).
  • В 1930-е гг. вдова Степняка-Кравчинского Ф. М. Степняк-Кравчинская через полпреда в Лондоне И. М. Майского передала бумаги своего мужа на хранение в СССР[3].
  • В советское время книги Степняка-Кравчинского многократно переиздавались, а его жизнь и деятельность стали объектом научных исследований. Особенно весомый вклад в эту работу внесла советская исследовательница Е. А. Таратута. Среди её многочисленных статей и книг, посвящённых революционеру, выделяется капитальная биография Степняка-Кравчинского[4], в которой она подробно восстановила жизнь революционера. При этом, как отмечает в своей диссертации Д. М. Нечипорук, «свободная форма повествования позволила <автору> удачно обойти все моменты и эпизоды, не вписывающиеся в представление о Степняке-Кравчинском как о пламенном революционере и непримиримом борце с самодержавием, прямой предтече революционной деятельности Ленина»[3]. Е. А. Таратута недостаточно глубоко исследовала эволюцию политических взглядов русского революционера, которую они претерпели за годы лондонской эмиграцииК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2139 дней].

Сочинения

  • Степняк-Кравчинский С. М. Собрание сочинений / С написанными для настоящ. издания воспоминаниями П. А. Кропоткина и фототипич. портр. Степняка. Ч. 1: Штундист Павел Руденко. — СПб.: б. и., 1907. — 224 с.: портр.
  • Степняк-Кравчинский С. М. Собрание сочинений. Ч. 3: 1. Домик на Волге.2. Новообращенный.3. Сказка о копейке / Степняк-Кравчинский С. М. — СПб.: б. и., 1907. — 241 с.: портр.
  • Степняк-Кравчинский С. М. Собрание сочинений. ч. 4: Андрей Кожухов / Степняк-Кравчинский С. М. — СПб.: б. и., 1907. — 306 с.: портр.
  • Степняк-Кравчинский С. М. Собрание сочинений. Ч. 5: Эскизы и силуэты. Ольга Любатович. N 39. Жизнь в городишке. Степан Халтурин. Волшебнику. Гарибальди / Степняк-Кравчинский С. М. — СПб.: б. и., 1907
  • Степняк-Кравчинский С. М. Андрей Кожухов: Роман из эпохи семидесятых годов / Послеслов. Д. Юферева. — М.: Гослитиздат, 1950. — 342 с.
  • Степняк-Кравчинский С. М. Россия под властью царей: пер. с англ. / Вступит. статья Е. Таратуты. — М.: Мысль, 1964. — 407 с.: портр.
  • В лондонской эмиграции. — М.: Наука, 1968.
  • Степняк-Кравчинский С. М. Избранное / Предисл. А. И. Володина. Худож. А. Виноградов. — М.: Худож. лит., 1972. — 584 с.: ил., портр.
  • Степняк-Кравчинский С. Сочинения. В 2-х т. Составление и комментарии Н. М. Пирумовой и М. И. Перпер. М.: Художественная литература, 1987. — 575 с. и 461 с.
  • Штундист Павел Руденко : роман. — СПб.: Христианское общество «Библия для всех», 1997. — 216 с. ISBN 5-7454-0161-3
  • Грозовая туча России. — М.: Новый Ключ, 2001. ISBN 5-7082-0113-4
  • The Russian Peasantry (Русское крестьянство, 2 тт., 1888).
  • «О правде и кривде» (Женева, 1875)
  • «Из огня да в полымя! или Вот тебе бабушка и Юрьев день!» (Лондон, 1876)
  • «Русская грозовая туча» (1886),
  • «King Stork and King Log» (Царь-чурбан и царь-цапля).
  • «Сказка о копейке» (1874 — Швейцария)
  • «Мудрица Наумовна» (рус. 1875 — Англия, без указания имени автора), где Степняк-Кравчинский задался целью изложить в доступной народу форме суть 1-го т. «Капитала» К. Маркса (см. Социализм, Экономика); третья часть сказки называется «Будущее царство» — это второе в рус. лит-ре после «Четвертого сна Веры Павловны» Н. Г. Чернышевского прямое изображение коммунистического общества, которое автор называет «работницким».
  • «Новообращенный».

Напишите отзыв о статье "Степняк-Кравчинский, Сергей Михайлович"

Примечания

  1. Сергей Степняк-Кравчинский. [scepsis.ru/library/id_1463.html Смерть за смерть]
  2. За сто лет (1800—1896): сборник по истории политических и общественных движений в России. — 1897. — С. 254.
  3. 1 2 Нечипорук Д. М. [www.dissercat.com/content/amerikanskoe-obshchestvo-druzei-russkoi-svobody Американское общество друзей русской свободы. Автореферат диссертации]. — 2009.
  4. Таратута Е. Л. С. М. Степняк-Кравчинский — революционер и писатель. — М., 1973. — С. 424.

Литература

  • Иванов Ю. Н. Публицистика С. М. Степняка-Кравчинского в оценке английской прессы 80-х годов XIX в. // Из истории нового и новейшего времени. — Вып. II. — Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1969.
  • Дальцева М. 3. Счастливый Кит: Повесть о Сергее Степняке-Кравчинском. — М.: Политиздат, 1979. — (Пламенные революционеры). — 335 с., ил.
  • Брандес Г. Русские впечатления. — М.: ОГИ, 2002. ISBN 5-94282-183-6
  • Могильнер М. Мифология «подпольного человека». // Культурология: Дайджест. — 2003. — N 4 (27). — С. 48—60.
  • Маевская П. Слово и подвиг. Жизнь и творчество С. М. Степняка-Кравчинского. — 1968.
  • Таратута Е. А. Русский друг Энгельса. Рассказ об интернациональных связях русского революционера-народника С. М. Степняка-Кравчинского. — М., 1970.
  • Таратута Е. А. [az.lib.ru/s/stepnjakkrawchinskij_s_m/text_0050.shtml С. М. Степняк-Кравчинский — революционер и писатель]. — М., 1973.
  • Шишко Л. Э. [scepsis.ru/library/id_2984.html Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чайковцев. Из воспоминаний и заметок старого народника] // Грозовая туча России / Сост., предисловие и примеч. Б. Романова. — М., 2001. — С. 285—334.

Ссылки

  • Степняк-Кравчинский С. М. [www.lib.ru/PRIKL/STEPNYAK/podpol.txt «La Russia sotteranea» (Подпольная Россия)]
  • Степняк-Кравчинский С. М. [narodnaya-volya.ru/art/lit/stepnross1.php «Russia under the Tsars» (Россия под властью царей, 1886)] (недоступная ссылка)
  • Памфлет Сергея Степняка-Кравчинского [scepsis.ru/library/id_1463.html «Смерть за смерть»], написанный им после убийства шефа жандармов Мезенцова
  • Степняк-Кравчинский С. М. [scepsis.ru/library/id_1554.html Некролог на смерть С. И. Бардиной]
  • Степняк-Кравчинский С. М. [narovol.narod.ru/art/lit/stepn1.htm «The Career of a Nihilist» (Жизнь нигилиста, 1889), изданная затем по-русски под названием «Андрей Кожухов»]
  • Степняк-Кравчинский С. М. [web.archive.org/web/20050126034206/narovol.narod.ru/art/lit/volga1.htm «Домик на Волге»]
  • [www.day.kiev.ua/24336/ «Овод» із українського степу.]
  • [newtimes.ru/articles/detail/3801/ Пётр Горелик, «Отрёкшийся от насилия»]

Отрывок, характеризующий Степняк-Кравчинский, Сергей Михайлович

Княгиня говорила без умолку. Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрогивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка. Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозивший ей опасностию в ее положении, и сейчас же после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить Бог знает в чем, и что Андрей совсем переменился, и что Китти Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи pour tout de bon, [вполне серьезный,] но что об этом поговорим после. Княжна Марья все еще молча смотрела на брата, и в прекрасных глазах ее была и любовь и грусть. Видно было, что в ней установился теперь свой ход мысли, независимый от речей невестки. Она в середине ее рассказа о последнем празднике в Петербурге обратилась к брату:
– И ты решительно едешь на войну, Andre? – сказала oia, вздохнув.
Lise вздрогнула тоже.
– Даже завтра, – отвечал брат.
– II m'abandonne ici,et Du sait pourquoi, quand il aur pu avoir de l'avancement… [Он покидает меня здесь, и Бог знает зачем, тогда как он мог бы получить повышение…]
Княжна Марья не дослушала и, продолжая нить своих мыслей, обратилась к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот:
– Наверное? – сказала она.
Лицо княгини изменилось. Она вздохнула.
– Да, наверное, – сказала она. – Ах! Это очень страшно…
Губка Лизы опустилась. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и опять неожиданно заплакала.
– Ей надо отдохнуть, – сказал князь Андрей, морщась. – Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Что он, всё то же?
– То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, – отвечала радостно княжна.
– И те же часы, и по аллеям прогулки? Станок? – спрашивал князь Андрей с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости.
– Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, – радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни.
Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одевания перед обедом. Князь ходил по старинному, в кафтане и пудре. И в то время как князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом, кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона.
– А! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? – сказал старик и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. – Примись хоть ты за него хорошенько, а то он эдак скоро и нас своими подданными запишет. – Здорово! – И он выставил свою щеку.
Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца – подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом.
– Да, приехал к вам, батюшка, и с беременною женой, – сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. – Как здоровье ваше?
– Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержен, ну и здоров.
– Слава Богу, – сказал сын, улыбаясь.
– Бог тут не при чем. Ну, рассказывай, – продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, – как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили.
Князь Андрей улыбнулся.
– Дайте опомниться, батюшка, – сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. – Ведь я еще и не разместился.
– Врешь, врешь, – закричал старик, встряхивая косичкою, чтобы попробовать, крепко ли она была заплетена, и хватая сына за руку. – Дом для твоей жены готов. Княжна Марья сведет ее и покажет и с три короба наболтает. Это их бабье дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсона армию я понимаю, Толстого тоже… высадка единовременная… Южная армия что будет делать? Пруссия, нейтралитет… это я знаю. Австрия что? – говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегавшим и подававшим части одежды Тихоном. – Швеция что? Как Померанию перейдут?
Князь Андрей, видя настоятельность требования отца, сначала неохотно, но потом все более и более оживляясь и невольно, посреди рассказа, по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно перервал его. Один раз он остановил его и закричал:
– Белый! белый!
Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросил:
– И скоро она родит? – и, с упреком покачав головой, сказал: – Нехорошо! Продолжай, продолжай.
В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbroug s'en va t en guerre. Dieu sait guand reviendra». [Мальбрук в поход собрался. Бог знает вернется когда.]
Сын только улыбнулся.
– Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, – сказал сын, – я вам только рассказал, что есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.
– Ну, новенького ты мне ничего не сказал. – И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: – Dieu sait quand reviendra. – Иди в cтоловую.


В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Марья, m lle Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускаемый к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михайле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу.
В столовой, громадно высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.
– Как я узнаю его всего тут! – сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.
Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Всё сделанное ее отцом возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.
– У каждого своя Ахиллесова пятка, – продолжал князь Андрей. – С его огромным умом donner dans ce ridicule! [поддаваться этой мелочности!]
Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома.
В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.
– Я рад, я рад, – проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. – Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.
Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.
– Го, го! – сказал старик, оглядывая ее округленную талию. – Поторопилась, нехорошо!
Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.
– Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, – сказал он.
Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.
– La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son Mariei, et elle a pleure les larmes de ses yeux, [Княгиня Апраксина, бедняжка, потеряла своего мужа и выплакала все глаза свои,] – говорила она, всё более и более оживляясь.
По мере того как она оживлялась, князь всё строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.
– Ну, что, Михайла Иванович, Буонапарте то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами всё его пустым человеком считали.
Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, что из этого выйдет.
– Он у меня тактик великий! – сказал князь сыну, указывая на архитектора.
И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.
– Всё кажется хорошим, что было прежде, – сказал он, – а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?
– Это кто тебе сказал? Кто сказал? – крикнул князь. – Суворов! – И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. – Суворов!… Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов… Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс кригс вурст шнапс рат. Ему чорт не рад. Вот пойдете, эти хофс кригс вурст раты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, – продолжал он, – вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый Йорк, в Америку, за французом Моро послали, – сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. – Чудеса!… Что Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!…
– Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, – сказал князь Андрей, – только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарте всё таки великий полководец!
– Михайла Иванович! – закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. – Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит.
– Как же, ваше сиятельство, – отвечал архитектор.
Князь опять засмеялся своим холодным смехом.
– Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.
И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.
– Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? – заключил он. – А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой то, где он показал себя?
– Это длинно было бы, – отвечал сын.
– Ступай же ты к Буонапарте своему. M lle Bourienne, voila encore un admirateur de votre goujat d'empereur! [вот еще поклонник вашего холопского императора…] – закричал он отличным французским языком.
– Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince. [Вы знаете, князь, что я не бонапартистка.]
– «Dieu sait quand reviendra»… [Бог знает, вернется когда!] – пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из за стола.
Маленькая княгиня во всё время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату.
– Сomme c'est un homme d'esprit votre pere, – сказала она, – c'est a cause de cela peut etre qu'il me fait peur. [Какой умный человек ваш батюшка. Может быть, от этого то я и боюсь его.]
– Ax, он так добр! – сказала княжна.


Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка, подарок отца, привезенный из под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: всё было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками.
В минуты отъезда и перемены жизни на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было итти на войну, грустно ли бросить жену, – может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее, спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи.
– Мне сказали, что ты велел закладывать, – сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), – а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, – прибавила она как бы в объяснение такого вопроса.
Она улыбнулась, произнося слово «Андрюша». Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, худой, шаловливый мальчик, товарищ детства.
– А где Lise? – спросил он, только улыбкой отвечая на ее вопрос.
– Она так устала, что заснула у меня в комнате на диване. Ax, Andre! Que! tresor de femme vous avez, [Ax, Андрей! Какое сокровище твоя жена,] – сказала она, усаживаясь на диван против брата. – Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила.
Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.
– Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, Аndre! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c'est tout pardonner. [Кто всё поймет, тот всё и простит.] Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.
Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.
– Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, – сказал он.
– Я другое дело. Что обо мне говорить! Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, Andre, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я… ты меня знаешь… как я бедна en ressources, [интересами.] для женщины, привыкшей к лучшему обществу. M lle Bourienne одна…
– Она мне очень не нравится, ваша Bourienne, – сказал князь Андрей.
– О, нет! Она очень милая и добрая,а главное – жалкая девушка.У нее никого,никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я,ты знаешь,и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна… Mon pere [Отец] ее очень любит. Она и Михаил Иваныч – два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали». Mon pеre взял ее сиротой sur le pavе, [на мостовой,] и она очень добрая. И mon pere любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает.
– Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? – вдруг спросил князь Андрей.
Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.
– МНЕ?… Мне?!… Мне тяжело?! – сказала она.
– Он и всегда был крут; а теперь тяжел становится, я думаю, – сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтоб озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.
– Ты всем хорош, Andre, но у тебя есть какая то гордость мысли, – сказала княжна, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, – и это большой грех. Разве возможно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какое другое чувство, кроме veneration, [глубокого уважения,] может возбудить такой человек, как mon pere? И я так довольна и счастлива с ним. Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я.