Суданская республика

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Не путать с Республикой Судан

Суданская республика
République soudanaise
автономная республика, государство - член Французского Сообщества и член Федерации Мали, затем независимое государство

24 ноября 1958 — 22 сентября 1960



Флаг Суданской республики
Столица Бамако
Язык(и) Французский язык
Денежная единица Франк КФА
Площадь 1 241 238 km² (1959)
Население 3 700 000 (1959, оценка) [1]
Форма правления Парламентская республика
Верховный комиссар
 - 24 ноября 195820 июня 1960 Жан Шарль Сикюрани
Председатель Временного правительства
 - 24 ноября 19585 апреля 1959 Жан-Мари Коне
Председатель Совета министров
 - 5 апреля 195922 сентября 1960 Модибо Кейта
К:Появились в 1958 годуК:Исчезли в 1960 году

Суданская республика (фр.  République soudanaise) — автономная республика, государство — член Французского Сообщества в Западной Африке, с 4 апреля 1959 года также один из двух субъектов Федерации Мали, получившей независимость 20 июня 1960 года, с 20 августа по 22 сентября 1960 года — de facto независимое государство. Через месяц после распада Федерации Мали Суданская Республика была провозглашена Республикой Мали.





Общие сведения

Суданская республика располагалась в центральной части Западной Африки в границах, совпадавших с границами бывшего Французского Судана и будущей Республики Мали. Площадь страны превышала миллион квадратных километров и была в два с половиной раза больше территории Франции. Границы республики были определены произвольно, без учёта этнических и географических реалий: большую часть севера страны занимала пустыня Сахара, на юге её территория распространялась на среднее течение рек Сенегал и Нигер, таким образом включая как Сахельскую, так и Суданскую климатические зоны.

Выхода к морям страна не имела. До провозглашения независимости Федерации Мали 20 июня 1960 года Суданская республика имела государственную границу только с одним независимым государством — Гвинейской республикой. Все остальные внешние границы страны были административными, и отделяли её от других автономий Французской Западной Африки — Нигера, Верхней Вольты, Берега Слоновой Кости, Сенегала и Мавритании, а также от Французского Алжира. С июня 1960 года Суданская республика, сохраняя административную границу с Сенегалом, оставалась в окружении территорий, подконтрольных Франции, однако в августе того же года Нигер, Верхняя Вольта и Берег Слоновой Кости получили независимость и протяжённость границ с территориями бывшей метрополии сократилась до границы с Алжиром и Мавританией на севере. После распада Федерации Мали административная граница с Сенегалом также стала государственной.

Население страны имело многонациональный состав и включало более 20 народов: бамбара, сонинке, малинке, фульбе, сонгаи, арабов, берберов, догонов, моси и др.[2]. Сохранялась, но теряла численность прослойка французских колонистов, продолжала торговую деятельность арабская диаспора из Ливана и Сирии. Суданская республика оставалась аграрной страной, основу экономики которой составляло земледелие[3], у некоторых народов сохранялись элементы феодализма и доклассовых отношений[4]. На юге страны было распространено рыболовство и отгонное скотоводство, среди кочевников на севере — кочевое скотоводство. Больше половины населения страны исповедовало ислам[3].

Административным центром республики оставался город Бамако, в котором по оценке 1959 года проживало около 68 000 жителей[1][5].

Государственное устройство

Суданская республика была провозглашена 24 ноября 1958 года и первоначально унаследовала колониальную систему управления Французского Судана, которая в дальнейшем видоизменялась. В соответствии с Конституцией Франции от 4 октября 1958 года Республика становилась частью возглавляемого президентом Франции Французского Сообщества, в компетенцию которого входили внешняя политика, оборона, финансы, общая экономическая политика и контроль над стратегическими материалами. Правительство автономии было лишено права принятия решений в указанных областях, оставшихся под полным контролем Франции. Президент Сообщества согласно ст. 81 Конституции Франции был представлен в автономии Верховным комиссаром: с момента провозглашения Суданской республики и до провозглашения независимости Федерации Мали 20 июня 1960 года это пост занимал Жан Шарль Сикюрани (1915—1977). Внешней политикой автономии в соответствии с ордонансом от 31 января 1959 года руководил министр иностранных дел Франции, вопросами обороны в соответствии с ордонансом от 25 мая 1959 года ведал Комитет обороны Суданской Республики в составе Верховного комиссара, главы автономного правительства и французского командующего вооруженными силами территории. Помимо этого в соответствии со ст. 78 Конституции Франции метрополия могла оставить за собой контроль над органами юстиции, системой высшего образования, транспортом и телекоммуникациями[6], но согласно ст.78 Конституции Франции власти Суданской республики получили контроль над юридической системой[7]. В сфере экономики в соответствии с ордонансом № 58-1254 от 19 декабря 1958 года общее распределение бюджетных средств для территории было закреплено за Исполнительным советом Сообщества. С 12 июня 1959 года общее руководство финансами автономии осуществлял также Центральный банк государств Западной Африки в Дакаре. В сфере законодательной деятельности над Законодательным собранием Суданской республики имел приоритет Сенат Сообщества (в 1960 году преобразован в Консультативный межпарламентский совет), предварительно рассматривавший определённые законодательные инициативы. Возглавляемая председателем суданского парламента М. А. Хайдарой делегация Судана в Сенате Сообщества была самой многочисленной и насчитывала 13 депутатов[7][6].

После провозглашения автономной Суданской республики Правительственный совет Французского Судана был преобразован во Временное правительство, а после принятия Конституции — в Совет министров Суданской республики.

Правящей партией республики на протяжении всего периода её существования был Суданский союз, быстро вытеснявший другие партии на политическую периферию.

После создания 17 января 1959 года Федерации Мали Суданская Республика делегировала федеральному центру в Дакаре часть компетенций в областях обороны, безопасности, информации, юстиции, финансов, здравоохранения, общественных работ и культуры.

23 января 1959 года Законодательное собрание Суданской Республики приняло первую Конституцию автономии, которая провозглашала бывший Французский Судан неделимым, демократическим, светским и социальным государством (ст.1) с республиканской формой правления, которая не могла быть изменена (ст.50). В преамбуле конституции говорилось, что республика является членом Федерации Мали и подтверждает верность принципам Декларации прав человека и гражданина 1789 года и Всеобщей декларации прав человека 1948 года, её суверенитет является достоянием всего народа и ни одна группа людей не может присвоить себе право его осуществления (ст.2). Республика имела свои независимые органы юстиции (ст.43), гарантировала право на труд, отдых, свободу объединений в кооперативы [6] и профсоюзы, в также право работников на забастовку. Конституция предусматривала равенство граждан перед законом вне зависимости от происхождения, религии, положения и политических взглядов (ст.1) и допускала многопартийность (ст.3). Высший законодательный орган республики — однопалатное Законодательное собрание избиралось прямым и тайным голосованием сроком на 5 лет. В особых случаях правительство могло продлить срок его полномочий (ст.18, 19). Собрание обсуждало и принимало законы во всех сферах государственной и общественной жизни, за исключением «вопросов общей компетенции» Французского Сообщества. Оно ратифицировало соглашения о передаче компетенций, которые передавались в Сенат Сообщества и в Федеральную ассамблею Мали (ст.21,27). Сессии собрания созывались два раза в год, но по требованию правительства или абсолютного большинства депутатов могла быть созвана и внеочередная чрезвычайная сессия [8].

Высшим исполнительным органом Суданской республики являлся обладавший широкими полномочиями Совет министров, состоящий из председателя, его заместителей и министров. Его члены назначались Законодательным собранием и были ответственны перед ним (ст.6,26). Председатель Совета министров Суданской республики являлся главой администрации и исполнительной власти, а также гарантом территориальной целостности республики. Он имел право назначать высших чиновников (ст.12) и промульгировать законы (ст.14), следил за правильным соблюдением конституции, соглашений с Сообществом, Федерацией и другими государствами. Ему подчинялись силы внутренней безопасности и, в рамках Конституции Сообщества, — армия (ст.9,10), дислоцированная на территории республики.

Высшими органами Республики являлись также Государственный совет и Верховный юридический совет. Госсовет наблюдал за проведением выборов и референдумов, следил за соответствием конституции законопроектов и указов (ст.45). Верховный юридический совет избирался Законодательным собранием из числа депутатов и имел право привлекать к судебной ответственности членов правительства за нарушения или преступления при исполнении обязанностей (ст.48,49)[9]. В соответствии с Соглашением о сотрудничестве между Францией и Федерацией Мали от 4 апреля 1960 года (утверждены парламентами Суданской республики и Сенегала, а затем закреплены Законом Французской Республики № 60.682 от 18 июля 1960 года и опубликованы «Journal official» 30 июля 1960 года) метрополия в июне 1960 года одновременно передала свои компетенции в различных областях Суданской республике и Федерации Мали.

После передачи 20 июня 1960 года компетенций Сообщества и провозглашения независимости Федерации Мали пост Верховного комиссара, представлявшего в Суданской республике президента Французского Сообщества, был упразднён. Функции главы государства перешли к председателю Совета министров, однако часть его полномочий была по-прежнему делегирована федеральному центру в Дакаре. При этом глава правительства Суданской республики Модибо Кейта одновременно являлся и главой федерального правительства Мали.

Административно-территориальное деление

Административно-территориальное деление Суданской республики было утверждено Законом N° 60-3/AL/RS (Loi N° 60-3/AL/RS) и в целом повторяло систему времён Французского Судана. Согласно закону страна делилась на шесть округов (Région): Бамако, Каес, Сикасо, Мопти, Сегу и Гао. Закон подтверждал Декрет N° 19 D-1-2 от 30 января 1959 года, согласно которому[10] руководитель округа по-прежнему назначался правительством, но теперь при нём существовали Окружные советы (Conseil de corconscription), избиравшиеся на 5 лет по 1 депутату от 10 000 жителей (но не более 25 советников и не менее 9) и заседавшие в административном центре округа. Совет вотировал постановления администрации о распределении бюджета округа, состоявшего из налогов и других поступлений в пользу государства, максимум которых устанавливала Законодательная ассамблея республики[11]. Однако в период существования Суданской республики окружные советы так и не начали функционировать, и реальная власть на местах осталась у представителей правительства. В лучшем случае вместо них функционировали специальные комиссии, не обладавшие никакими реальными полномочиями[10]. Округ делился на районы (cercle) во главе с главами административных постов, назначаемых правительством. Самой мелкой (базовой) административной единицей, согласно Декрету N° 43/DI стала деревня (village) — один или несколько населённых пунктов с населением не менее 100 жителей. Деревня в случае необходимости могла быть разделена на ещё более мелкие подразделения (fraction). Главой деревни был староста (Chef de village), избиравшийся Советом деревни (Conseil de village) и утверждавшийся в должности решением администрации округа (в середине 1950-х годов во Французском Судане насчитывалось 10-12 000 кантональных и деревенских вождей[12]). Совет деревни избирался жителями на 5 лет и контролировал старосту в вопросах поддержания общественного порядка, юстиции, постройки общественных зданий, дорог, мостов и т. п. Староста не имел права проводить мероприятия без консультаций с Советом и осуществлял только те из них, за которые проголосовало большинство[11]. В число административных единиц входили также полноправные городские коммуны и коммуны с ограниченными правами (communes de plein ou de moyen exercice), городские кварталы (arrondissement) и кочевые племена (tribus)[10]. В крупных городах существовали выборные муниципалитеты, которые заменили вождей городских кварталов и районов[11]. На севере кочевое племя рассматривалось как единица, соответствующая району. Вожди по преимуществу избирались племенем, им помогали консультативные выборные Советы. Иногда племена объединялись в группы племён. После избрания вождь утверждался администрацией округа и автоматически становился государственным чиновником[13]. В населённых воинственными племенами северных округах Гоа, Гундем и Томбукту французская военная администрация была упразднена только в 1959 году [14]. Закон N°60-5/AL-RS от 7 июня 1960 года предоставил округам и районам более широкие, чем прежде, права и большую самостоятельность в распределении финансов[10], однако к этому времени реальная власть на местах уже была сосредоточена в руках партийных ячеек Суданского союза[15].

История

Образование Суданской республики

Политический кризис 1958 года во Франции и переход к Пятой республике привели к изменению статуса заморских территорий, составлявших Французскую колониальную империю. Ещё в ходе выработки проекта новой конституции, 8 августа 1958 года, председатель Совета министров Франции генерал Шарль де Голль выступил с краткой речью по телевидению и заявил, что в ходе назначенного на сентябрь конституционного референдума африканские территории должны выбирать между независимостью и ассоциацией во Францией. Согласно ст. 77 новой Конституции Французский Союз уступал место Французскому Сообществу, а заморские территории (фр.  Les territoires d'Outre-Mer) согласно ст.76 могли по решению местных законодательных органов получить статус заморских департаментов Республики или государств-членов Сообщества (фр. États membres de la Communauté)[7][16].

Партия Суданский союз, которая с 1956 года имела большинство в Территориальной ассамблее Французского Судана, и представитель которой Жан Мари Коне с 1957 года возглавлял Правительственный совет, выступила в поддержку инициатив де Голля. В августе 1958 года был созван V съезд партии, который решил добиваться одобрения на референдуме Конституции 1958 года. Лидер партии Модибо Кейта заявил[17]:

«Независимость предполагает, что Судан, как и Французская Западная Африка, будут иметь свою дипломатию, свою армию, свою денежную единицу и т.д. Готовы ли мы к этому? Есть ли у нас средства самим и только самим решать все наши проблемы: построить дороги, больницы, школы, предприятия? Отсутствие у нас таких средств заставляет нас объединяться с тем, кто может нам помочь, - в данном случае с Францией» (L’Essor quotidian, 19.08.58)

В голосовании на референдуме 28 сентября 1958 года приняло участие около 40 % избирателей Французского Судана, при этом из 970 000 за Конституцию Франции проголосовали 945 500, а против всего 23 800[18]. 5 октября генерал де Голль промульгировал Конституцию и Французское Сообщество стало реальностью[16], а 24 ноября 1958 года собравшаяся на заседание в Бамако Территориальная ассамблея Французского Судана провозгласила автономную Суданскую Республику (Délibération N°47/ATS du 24 novembre 1958 de l’Assemblée Territoriale du Soudan, portant proclamation de la République Soudanaise) и была преобразована во временное Законодательное собрание, которое должно было выработать Конституцию автономии[18]. В тот же день верховного комиссара Анри Виктора Жипулона сменил новый представитель президента Сообщества верховный комиссар Жан Шарль Сикюрани, а Жан Мари Коне возглавил Временное правительство республики, главной задачей которого стало проведение выборов в соответствии с первой конституцией страны. Тем временем руководство Суданского союза, структуры которого, начиная с 1957 года, действовали параллельно с административными органами и всё больше их подменяли[19], напрямую, минуя Правительственный совет, выступило с инициативой создания федерации африканских республик. В декабре 1958 года собравшиеся в Бамако лидеры родственных Суданскому союзу партий Сенегала, Верхней Вольты и Дагомеи приняли решение об объединении их стран в Федерацию Мали[20]. Суданская республика направила 11 делегатов в Конституционную ассамблею Федерации и 17 января 1959 года стала членом Федерации Мали[6].

Федерация Мали

21 января 1959 года Законодательное собрание автономии одобрило федеральную Конституцию и 23 января того же года членство в Федерации было закреплено в преамбуле новой конституции Суданской республики[6]. Реализация идеи африканской федерации встретила сопротивление ряда суданских вождей и кади Тимбукту. В феврале их эмиссары совершили поездки по северу Судана, по Нигеру, Сенегалу и Верхней Вольте с агитацией против Федерации, а Генеральный секретарь оппозиционной Суданской партии перегруппировки Аммадун Дикко призвал не растворяться в федерации, а «смело создавать Судан»[21]. Но влияние правящего Суданского союза среди населения было слишком велико, чтобы идеи оппозиции получили широкое распространение, к тому же в феврале Правительственный совет распустил Демократический союз Сегу и арестовал его лидеров («Paris-Dakar», Дакар, 9 февраля 1959 года) [22].

4 апреля 1959 года лидер Суданского союза Модибо Кейта возглавил правительство Федерации, а вскоре был назначен председателем Совета министров автономии, что открывало большие политические перспективы. Объединение было выгодно двум странам не только политически, но и экономически: Судан получал через Сенегал выход к морю, а для Сенегала федерация открывала перспективы поставок суданского сырья и беспрепятственный доступ на внутренний рынок Суданской республики, где проживало около половины населения Французской Западной Африки[16]. При этом сельское хозяйство Сенегала было экспортным и нуждалось в продовольствии, а Судан был экспортёром традиционных африканских культур, риса, проса, рыбы и пр. В обмен он получал от Сенегала промышленные изделия, пользование железными дорогами и портами, и ежегодно десятки тысяч суданцев уходили на заработки в Сенегал на плантации арахиса.

Уже в апреле — июле 1959 года Федеральная ассамблея и Федеральное правительство Мали создали в автономии органы межреспубликанских управлений и служб информации, связи, почт, общественных работ, железных дорог, здравоохранения, образования, искусства и литературы[23]. Однако в остальном внутреннее развитие Сенегала и Суданской республики пошло разными путями.

Внутриполитическое развитие

Параллельно с формированием Федерации Мали правящая партия и Временное правительство республики готовились к формированию новых национальных органов власти. В первых числах февраля 1959 года в Судане началась предвыборная кампания в Законодательное собрание, во время которой Суданский союз развернул агитацию за союз с Сенегалом, Верхней Вольтой и Дагомеей[24]. Противостояние с оппозицией завершилось в начале марта столкновениями на предвыборных митингах в Сегу, где были и убитые («Paris-Dakar», Дакар, 4 марта 1959 года), однако у противников Модибо Кейты не было шансов изменить ситуацию. На выборах 8 марта 1959 года за Суданский союз проголосовали 525 600 (78 %) избирателей, в то время как за Суданскую партию перегруппировки только 167 700 (7,8 %). Даже лидеры партии Фили Дабо Сиссоко и Аммадун Дикко не прошли в Законодательное собрание. Поражение обернулось для СПП полным крахом: 31 марта 1959 года большинство её лидеров[22] во главе с Сиссоко заявили о выходе из партии и о желании примкнуть к Суданскому союзу. Их поддержали почти все местные организации СПП, а Аммадун Дикко и небольшая группа его сторонников оказались в полной изоляции[25]. Суданский союз Модибо Кейты стал безраздельным хозяином положения.

16 апреля 1959 года новое Законодательное собрание избрало Кейту председателем Совета министров Судана[26], и он в своей программной речи заявил о начале широкомасштабных реформ в различных сферах[27], тон которым поначалу задали местные профсоюзы. Уже в апреле конференция Национального союза суданских трудящихся выдвинула требования «африканизации кадров», создания условий для быстрого повышения квалификации работников, введения единых ставок пособий, свободы профсоюзной деятельности и охраны прав освобождённых профсоюзных работников. Фактически контролировавшиеся партией профсоюзы требовали создания на предприятиях комитетов с участием трудящихся и администрации, улучшения условий и оплаты труда, увеличение ставок заработной платы[28] с учётом роста цен, создания государственного органа для контроля над ценами, упрощения процедуры решения трудовых конфликтов, повышение роли трудовой инспекции.

В дальнейшем с решительными инициативами выступила и правящая партия. В сентябре 1959 года III Конференция кадровых работников Суданского союза обязала все партийные организации контролировать работу французской администрации по выполнению решений правительства[29]. Через месяц министр внутренних дел республики Мадейра Кейта выступает в Гао и заявляет, что нет разницы между партийным и государственным аппаратом, так как лидер партии возглавляет правительство, а руководители местных партячеек — округа и районы: «партия и правительства, партия и администрация — это одно и то же». Оказавшиеся у власти на местах партийные ячейки выступают за снижение ставок поземельной ренты и подношений вождям, за отмену привилегий племенной знати, за отмену запретов на их рыболовные места и охотничьи угодья. Они явочным порядком реализуют свои начинания: так в начале 1960 года Конференция кадровых партийных работников округа Гундам снижает ставки ренты с 50-70 % до 30 % урожая и совсем отменяет их в местностях, где государство провело мелиорацию, а также сокращает выкуп за невесту и запрещает выдавать женщин замуж против их воли[15].

Одновременно идёт чистка административного аппарата и уже в начале 1960 года «африканизация кадров» завершается. Теперь все руководящие посты занимают члены Суданского союза, а французы остаются только в качестве технических советников и консультантов администрации[29].

К концу 1959 года сходят с политической арены последние оппозиционные партии. В декабре Африканская партия независимости принимает решение слиться с Суданским союзом, а вскоре в него переходит и группа лидеров Суданской партии перегруппировки[30]. К началу 1960 года в стране фактически утверждается однопартийная система: Суданский союз становится единственной партией Суданской республики, его партийные ячейки в обязательном порядке создаются в каждой деревне. Ещё раньше, в ноябре, все молодёжные организации страны объединяются в Молодёжь Суданского союза, а в апреле 1960 все профсоюзы переходят под контроль Профсоюзного объединения трудящихся Судана[31].

Социальные преобразования

Пришедшее к власти в марте 1959 года правительство Модибо Кейты, несмотря на сохранявшуюся зависимость от Франции, развернуло масштабные социальные реформы, некоторые из которых были слишком радикальными с точки зрения метрополии. В 1959-60 годах правительство повысило размеры заработной платы, пенсий и пособий, реализовало меры по стабилизации цен. В крупных городах автономии были созданы образцовые государственные магазины с большим запасом продукции, что означало активное вмешательство государства в сферу розничной торговли. Была сокращена безработица: только в 1959 году в Бамако и Гоа удалось трудоустроить около 1 500 человек. В начале 1960 года было реорганизовано Управление рабочей силы, в работе которого стали принимать участие представители правительства и профсоюзов. В функции Управления входили учёт рабочих, утверждение трудовых договоров и профессиональное обучение.

В сфере медицинского обслуживания на кредиты Европейского экономического сообщества были построены медицинские учреждения на кочевом, сахельском, севере страны, где ранее их почти не было.

В сфере образования в 1959 году правительством Кейты был разработан пятилетний план подготовки учителей и строительства школ. Его целью было создание условий для обучения всех детей школьного возраста (в 1957-58 годах получали образование только 8 % таких детей). В 1959 году были построены два новых учебных центра для подготовки преподавателей начальных школ[32]. При местных учебных заведениях открывались годичные курсы ускоренной подготовки преподавателей с привитием навыков работы по ликвидации неграмотности среди взрослого населения. Поощрялось создание частных школ. Все эти меры начали давать результаты уже в период короткого существования республики: в 1959/60 учебном году начальным образованием было охвачено свыше 9,6 % детей школьного возраста. Усилия правительства в сфере образования не ограничивались уровнем начальной школы. В 1959 году около 400 студентов из Суданской республики обучались в Европе и США. Были созданы курсы ускоренной подготовки строителей для работы на строительстве мостов и дорог, на работах по рытью колодцев и бурению артезианских скважин. В начале 1960 года Министерство сельского хозяйства, экономики и планирования республики открыло образцовый учебный центр по подготовке специалистов по земледелию, скотоводству и садоводству.

При этом правящий Суданский союз счёл нужным вернуться к видоизменённой практике принудительных общественных работ, отмененных французским правительством ещё 11 апреля 1946 года. В 1959 году партия выступила инициатором движения «Investissements humains» («Человеческие капиталовложения»), суть которого заключалась в формально добровольном бесплатном труде населения на благоустройстве, строительстве жилья, общественных зданий, дорог и мостов[33].

Путь к независимости

Но на первом месте перед Модибо Кейтой стояла задача получения страной полной независимости от Франции. Параллельно с развитием федерации, с административными, экономическими и социальными реформами партия и правительство Кейты с осени 1959 года ведут активные переговоры по этому вопросу. Первоначально предполагается 29 сентября 1959 года заявить о выходе из Французского Сообщества и потребовать проведения референдума о независимости. Однако сенегальские лидеры выступают против этого радикального шага и предлагают опираться не на 86-ю, а на 76-ю статью французской конституции и требовать постепенной передачи компетенций[34]. После долгих споров лидеры Суданской республики и Сенегала приходят к решению начать переговоры о передаче компетенций одновременно двум республикам по отдельности и Федерации Мали в целом. С 18 января по 28 марта 1960 года представители Сенегала и Судана ведут переговоры с Францией, и 4 апреля того же года подписывают Договор о передаче вопросов общей компетенции республикам и парафируют соглашение об отношениях Федерации Мали и Французского Сообщества[35]. 7 июня 1960 года Законодательное собрание Суданской республики ратифицирует соглашения с Францией, вносит изменения в Конституцию автономии и делегирует ряд вопросов суверенитета Федеральной ассамблее Мали[36].

Независимость

20 июня 1960 года на торжественном заседании Федеральной ассамблеи в Дакаре была провозглашена независимость Федерации Мали и входящих в неё республик[37]. Однако союз двух государств просуществовал всего два месяца. 20 августа 1960 года нарастающий конфликт в руководстве Федерации, неприятие сенегальскими лидерами «суданской линии» и стремление активистов Суданского союза распространить социальные реформы на Сенегал, привели к перевороту в Дакаре. Модибо Кейта был смещён с поста председателя федерального правительства и арестован. Вместе с другими представителями Суданской республики он был посажен на поезд и выслан за пределы Сенегала[38]. Федерация Мали прекратила своё существование и слабые попытки восстановить её государственное единство не дали результатов. Возглавлявший правительство Суданской республики Модибо Кейта ещё целый месяц не желал признавать этого факта, но 22 сентября 1960 года всё же собрал в Бамако чрезвычайный съезд Суданского союза, который утвердил разрыв всех связей с Сенегалом. В тот же день Суданская республика прекратила своё существование, и её конституция была отменена. Страна получила новую конституцию и была провозглашена Республикой Мали, по желанию Модибо Кейты унаследовавшей название распавшейся Федерации и средневековой империи Мали[39].

Экономика Суданской республики и её реформирование

Основой экономики Суданской республики, как и Французского Судана, продолжало оставаться сельское хозяйство, специализировавшееся на выращивании арахиса, риса, хлопка, кукурузы, сорго, маниоки и сизаля, часть урожая которых шла на экспорт. Также на экспорт шла продукция животноводства, включая шкуры и живой скот. В обмен импортировались в основном продовольствие, текстиль, автомобили, нефтепродукты и строительные материалы[40]. Основой сельскохозяйственного производства было созданное Францией в 1932 году государственное предприятие «Office du Niger» («Офис дю Нижер» — «Управление Нигера»), занимавшееся разработкой земель и выращиванием риса и хлопка на территориях центральной дельты Нигера. Почти вся продукция предприятия шла на экспорт во Францию[41]. К концу 1959 годов ещё одной статьёй экспорта стал вывоз в Сенегал и Берег Слоновой Кости копчёной и вяленой рыбы. Однако и тогда сельское хозяйство республики оставалось мало связанным с рынком, и доля произведённой им товарной продукции составляла всего 30 %[42]. Да данным того же года сельское хозяйство давало 64 % валового национального дохода страны[43] и 97 % её импорта[43].

Промышленность автономии была представлена рисоочистительными, маслобойными и мыловаренными заводами, а также добычей соли в Агорго близ Таудени, кустарной добычей золота на реке Фалеме и разработкой фосфатов в Буреме[40][44]. Кроме того республика унаследовала небольшой металлообрабатывающий завод, мастерские по ремонту сельхозтехники и небольшие ремонтные верфи[45]. В 1959 году доля промышленности в валовом национальном доходе составляла всего 2 %[43].

Транспортная система республики включала участок железнодорожной линии Бамако-Дакар с веткой до речного порта Куликоро, сеть шоссейных и грунтовых дорог, большей частью пригодных для перевозок в сухое время года, и несколько небольших пароходов, в сезон дождей осуществлявших перевозки по Нигеру от Куликоро до Тимбукту и Гао, и от Бамако до Курусы в Гвинее[40]. В 1959 году доля транспорта в валовом национальном доходе достигала 11,7 %, и была на втором месте после доли сельского хозяйства[43].

Внешняя торговля республики продолжала контролироваться французскими экспортно-импортными кампаниями, а защищённый высокими пошлинами суданский рынок был закрыт для государств, не входящих в зону франка. На Францию приходились 80 % экспорта и 65 % импорта республики, при этом французские товары продавались в Судане по ценам, значительно превышавшим мировые, а суданские товары покупались Францией так же по завышенным, но выгодным для компаний метрополии ценам[46]. В целом торговля, как внутренняя, так и внешняя, давала в 1959 году 5,4 % валового национального дохода[43].


В своей программной речи в марте 1959 года Модибо Кейта заявил, что усилия его правительства будут в основном сосредоточены на ускоренном развитии сельского хозяйства[27], в которое до этого и правительство Франции направляло основные государственные инвестиции[45]. Кейта предлагал направить в эту сферу много специалистов, ускоренно внедрять новые прогрессивные методы, создать большой парк сельскохозяйственных машин[27].

На практике правительство приступило к расширению сети созданных в 1957 году центров модернизации сельского хозяйства и взяло курс на его кооперирование. Для дальнейшего объединения крестьян в кооперативы оно уже имело базу и могло использовать французский опыт: ещё в 1910 году в африканских колониях были созданы Туземные общества предусмотрительности (Sociétés indigenes de Prévoyance), в которых с 1915 года в принудительном порядке состояло всё сельское население. Эти общества, в 1955 году переименованные в Общества взаимопомощи сельскохозяйственного производства (Sociétés mutuelle de protection rurale), занимались сбором членских взносов, распределяли семена и удобрения, способствовали внедрению новых методов обработки земли и контролировали сбыт крестьянской продукции. Теперь правительство Суданского союза разработало программу модернизации сельского хозяйства на 1959—1960 годы, которая предполагала расширение сети центров модернизации и обществ взаимопомощи, а также повсеместное создание базовых сбытовых и производственных кооперативов. В 1959 году рабочие-активисты Суданского союза в коммуне Багуинеда (Baguineda) близ Бамако выступили с инициативой создания производственных кооперативов, и она была поддержана на Съезде профсоюза крестьян. К началу 1960 года почти все партийные ячейки в сельскохозяйственных районах последовали этому призыву, создавая кооперативы на местах. Кроме того по инициативе съезда в каждой деревне было выделено особое крестьянское поле, которое должно было обрабатываться сообща всеми жителями и доходы от которого шли на постройку школ, больниц и административных зданий. Практика внедрения «коллективных полей» (champs collectives) продолжалась весь период правления Модибо Кейты и немало способствовала падению его популярности.

Помимо кооперирования сельского хозяйства правительство занималось и расширением «Office du Niger», остававшегося государственным предприятием. В 1959 году на его землях были построены гидротехнические сооружения, в том числе канал для орошения и судоходства[47], и к концу года посевные площади предприятия увеличились на 1 520 гектар, из них под рис на 200 га, а под хлопок на 1 320 га.

В 1959 году Суданская республика оказалась привлекательной для инвестиций. Правительству удалось привлечь в экономику почти миллиард франков, которые иностранные фирмы вложили в промышленные и торговые здания, в оборудование и в другие активы[48]. Было заключено 170 договоров с французскими и др. компаниями по поиску бокситов, железа, лития, золота, алмазов и нефти. В начале года был разработан шестилетний план модернизации и расширения сети коммуникаций, предполагавший строительство новых автодорог между районами и магистральных шоссе, соединяющих Судан с соседними странами. Сумма капиталовложений оценивалась в 1, 5 млрд франков. На французские кредиты уже в начале 1960 года было завершено строительство моста через Нигер в Бамако и гудронированной дороги Бамако — Сегу, по которой вывозился экспортный хлопок в Дакар. При этом основное финансирование экономической модернизации приходилось на государственные фонды Франции, из которых в 1959 году было израсходовано 1 095 6 миллионов франков. Помимо этого более 120 миллионов франков выделило на строительство ряда объектов Европейское экономическое сообщество.

Принципу широкого участия государства в экономике и преобладания государственных капиталовложений правительство Кейты намеревалось следовать и далее: в начале 1960 года была начата разработка положения о смешанных акционерных обществах с преобладанием государственного контроля[49].

См. также

Правительство Суданской республики

Напишите отзыв о статье "Суданская республика"

Примечания

  1. 1 2 Федерация Мали. Ежегодник БСЭ, 1960, с. 299.
  2. Кондратьев Г.С., 1970, с. 12.
  3. 1 2 Кондратьев Г.С., 1970, с. 13.
  4. Кондратьев Г.С., 1970, с. 16.
  5. Кондратьев Г.С., 1970, с. 103-104.
  6. 1 2 3 4 5 Кондратьев Г.С., 1970, с. 107.
  7. 1 2 3 [mjp.univ-perp.fr/france/co1958-0.htm#XII Constitution du 4 octobre 1958. Titre XII De la Communauté] (французский). Jean-Pierre Maury. Digithèque de matériaux juridiques et politiques. Проверено 2 июля 2013. [www.webcitation.org/6HrCW0Pfr Архивировано из первоисточника 4 июля 2013].
  8. Кондратьев Г.С., 1970, с. 108.
  9. Кондратьев Г.С., 1970, с. 109.
  10. 1 2 3 4 Modibo Keïta, Kô Samaké. [penserpouragir.org/espace-de-reflexion/reseau-reussir-la-decentralisation,22/recherche-sur-l-historique-de-la.html Présentation historique de l’évolution de la décentralisation administrative au Mali] (французский). Penser pour agir (2006). Проверено 2 июля 2013. [www.webcitation.org/6HrCWtjRE Архивировано из первоисточника 4 июля 2013].
  11. 1 2 3 Кондратьев Г.С., 1970, с. 120.
  12. Кондратьев Г.С., 1970, с. 20.
  13. Кондратьев Г.С., 1970, с. 121.
  14. Кондратьев Г.С., 1970, с. 14.
  15. 1 2 Кондратьев Г.С., 1970, с. 123.
  16. 1 2 3 [www.clio.fr/CHRONOLOGIE/chronologie_mali_de_l_union_francaise_a_l_independance.asp Chronologie Mali. Le Mali de Modibo Keita (1960-1968)] (французский). Clio. Проверено 2 июля 2013. [www.webcitation.org/6HrCXivtV Архивировано из первоисточника 4 июля 2013].
  17. Кондратьев Г.С., 1970, с. 98.
  18. 1 2 Кондратьев Г.С., 1970, с. 101.
  19. Кондратьев Г.С., 1970, с. 83.
  20. Кондратьев Г.С., 1970, с. 106.
  21. Кондратьев Г.С., 1970, с. 111.
  22. 1 2 Кондратьев Г.С., 1970, с. 112.
  23. Кондратьев Г.С., 1970, с. 114.
  24. Кондратьев Г.С., 1970, с. 110.
  25. Кондратьев Г.С., 1970, с. 113.
  26. A. M. Thiam. [www.bamanet.net/index.php/actualite/les-echos/5808-dossiergouvernements-de-modiboportraits-de-quelques-tenors.html DOSSIERGOUVERNEMENTS DE MODIBO,Portraits de quelques ténors] (французский). BamaNet (Friday, 16 October 2009 11:16). Проверено 2 июля 2013. [www.webcitation.org/6HrCYiXto Архивировано из первоисточника 4 июля 2013].
  27. 1 2 3 Кондратьев Г.С., 1970, с. 115.
  28. Кондратьев Г.С., 1970, с. 125.
  29. 1 2 Кондратьев Г.С., 1970, с. 122.
  30. Кондратьев Г.С., 1970, с. 132.
  31. Кондратьев Г.С., 1970, с. 133.
  32. Кондратьев Г.С., 1970, с. 118.
  33. Кондратьев Г.С., 1970, с. 119.
  34. Кондратьев Г.С., 1970, с. 128.
  35. Кондратьев Г.С., 1970, с. 131.
  36. Кондратьев Г.С., 1970, с. 136.
  37. Кондратьев Г.С., 1970, с. 127.
  38. Кондратьев Г.С., 1970, с. 147 -160.
  39. Кондратьев Г.С., 1970, с. 155.
  40. 1 2 3 Судан Французский. БСЭ, 1956, с. 207.
  41. Кондратьев Г.С., 1970, с. 23.
  42. Кондратьев Г.С., 1970, с. 24.
  43. 1 2 3 4 5 Кондратьев Г.С., 1970, с. 28.
  44. Кондратьев Г.С., 1970, с. 21.
  45. 1 2 Кондратьев Г.С., 1970, с. 22.
  46. Кондратьев Г.С., 1970, с. 27.
  47. Кондратьев Г.С., 1970, с. 116.
  48. Кондратьев Г.С., 1970, с. 26.
  49. Кондратьев Г.С., 1970, с. 117.

Литература

Отрывок, характеризующий Суданская республика

– On dit que les rivaux se sont reconcilies grace a l'angine… [Говорят, что соперники примирились благодаря этой болезни.]
Слово angine повторялось с большим удовольствием.
– Le vieux comte est touchant a ce qu'on dit. Il a pleure comme un enfant quand le medecin lui a dit que le cas etait dangereux. [Старый граф очень трогателен, говорят. Он заплакал, как дитя, когда доктор сказал, что случай опасный.]
– Oh, ce serait une perte terrible. C'est une femme ravissante. [О, это была бы большая потеря. Такая прелестная женщина.]
– Vous parlez de la pauvre comtesse, – сказала, подходя, Анна Павловна. – J'ai envoye savoir de ses nouvelles. On m'a dit qu'elle allait un peu mieux. Oh, sans doute, c'est la plus charmante femme du monde, – сказала Анна Павловна с улыбкой над своей восторженностью. – Nous appartenons a des camps differents, mais cela ne m'empeche pas de l'estimer, comme elle le merite. Elle est bien malheureuse, [Вы говорите про бедную графиню… Я посылала узнавать о ее здоровье. Мне сказали, что ей немного лучше. О, без сомнения, это прелестнейшая женщина в мире. Мы принадлежим к различным лагерям, но это не мешает мне уважать ее по ее заслугам. Она так несчастна.] – прибавила Анна Павловна.
Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление в том, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.
– Vos informations peuvent etre meilleures que les miennes, – вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. – Mais je sais de bonne source que ce medecin est un homme tres savant et tres habile. C'est le medecin intime de la Reine d'Espagne. [Ваши известия могут быть вернее моих… но я из хороших источников знаю, что этот доктор очень ученый и искусный человек. Это лейб медик королевы испанской.] – И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и, видимо, сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.
– Je trouve que c'est charmant! [Я нахожу, что это прелестно!] – говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le heros de Petropol [героем Петрополя] (как его называли в Петербурге).
– Как, как это? – обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышания mot, которое она уже знала.
И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:
– L'Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, – сказал Билибин, – drapeaux amis et egares qu'il a trouve hors de la route, [Император отсылает австрийские знамена, дружеские и заблудшиеся знамена, которые он нашел вне настоящей дороги.] – докончил Билибин, распуская кожу.
– Charmant, charmant, [Прелестно, прелестно,] – сказал князь Василий.
– C'est la route de Varsovie peut etre, [Это варшавская дорога, может быть.] – громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, что он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, что значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может, выйдет очень хорошо, – думал он, – а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить». Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднося ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло.
– Всемилостивейший государь император! – строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. – «Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего, – вдруг ударил он на слове своего, – яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: «Осанна, благословен грядый!» – Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.
Билибин рассматривал внимательно свои ногти, и многие, видимо, робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шепотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф…» – прошептала она.
Князь Василий продолжал:
– «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Се образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества».
– Quelle force! Quel style! [Какая сила! Какой слог!] – послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.
– Vous verrez, [Вы увидите.] – сказала Анна Павловна, – что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.


Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана творцу благодарность за его помощь и за победу.
Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе все утро царствовало радостно праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною, и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.
Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около одного какого нибудь частного случая. Так теперь главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских, и в числе их названы Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире сгруппировалась около одного события – смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:
– Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!
– Что я вам говорил про Кутузова? – говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. – Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.
Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали за страдания неизвестности, в которой находился государь.
– Каково положение государя! – говорили придворные и уже не превозносили, как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protege Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того, к вечеру этого дня как будто все соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale [грудной ангины], но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le medecin intime de la Reine d'Espagne [лейб медик королевы испанской] предписал Элен небольшие дозы какого то лекарства для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.
Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.
На третий день после донесения Кутузова в Петербург приехал помещик из Москвы, и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoleance [визитов соболезнования] по случаю смерти его дочери, которые ему делали, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, что он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.
– Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.
Пока известие это было еще неофициально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:
«Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я все вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
«Князь Михаил Иларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 го сентября получил я через Ярославль, от московского главнокомандующего, печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».


Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по русски, но quoique etranger, Busse de c?ur et d'ame, [впрочем, хотя иностранец, но русский в глубине души,] как он сам говорил про себя.
Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по русски, чувствовал себя все таки растроганным, когда он явился перед notre tres gracieux souverain [нашим всемилостивейшим повелителем] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes eclairaient sa route [пламя которой освещало его путь].
Хотя источник chagrin [горя] г на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:
– M'apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [Какие известия привезли вы мне? Дурные, полковник?]
– Bien tristes, sire, – отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, – l'abandon de Moscou. [Очень дурные, ваше величество, оставление Москвы.]
– Aurait on livre mon ancienne capitale sans se battre? [Неужели предали мою древнюю столицу без битвы?] – вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.
Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, – именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор – потерять армию и Москву или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.
Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.
– L'ennemi est il en ville? [Неприятель вошел в город?] – спросил он.
– Oui, sire, et elle est en cendres a l'heure qu'il est. Je l'ai laissee toute en flammes, [Да, ваше величество, и он обращен в пожарище в настоящее время. Я оставил его в пламени.] – решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.
Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.
– Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, – сказал он, – que la providence exige de grands sacrifices de nous… Je suis pret a me soumettre a toutes ses volontes; mais dites moi, Michaud, comment avez vous laisse l'armee, en voyant ainsi, sans coup ferir abandonner mon ancienne capitale? N'avez vous pas apercu du decouragement?.. [Я вижу, полковник, по всему, что происходит, что провидение требует от нас больших жертв… Я готов покориться его воле; но скажите мне, Мишо, как оставили вы армию, покидавшую без битвы мою древнюю столицу? Не заметили ли вы в ней упадка духа?]
Увидав успокоение своего tres gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.
– Sire, me permettrez vous de vous parler franchement en loyal militaire? [Государь, позволите ли вы мне говорить откровенно, как подобает настоящему воину?] – сказал он, чтобы выиграть время.
– Colonel, je l'exige toujours, – сказал государь. – Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu'il en est. [Полковник, я всегда этого требую… Не скрывайте ничего, я непременно хочу знать всю истину.]
– Sire! – сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots [игры слов]. – Sire! j'ai laisse toute l'armee depuis les chefs jusqu'au dernier soldat, sans exception, dans une crainte epouvantable, effrayante… [Государь! Я оставил всю армию, начиная с начальников и до последнего солдата, без исключения, в великом, отчаянном страхе…]
– Comment ca? – строго нахмурившись, перебил государь. – Mes Russes se laisseront ils abattre par le malheur… Jamais!.. [Как так? Мои русские могут ли пасть духом перед неудачей… Никогда!..]
Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.
– Sire, – сказал он с почтительной игривостью выражения, – ils craignent seulement que Votre Majeste par bonte de c?ur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brulent de combattre, – говорил уполномоченный русского народа, – et de prouver a Votre Majeste par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoues… [Государь, они боятся только того, чтобы ваше величество по доброте души своей не решились заключить мир. Они горят нетерпением снова драться и доказать вашему величеству жертвой своей жизни, насколько они вам преданы…]
– Ah! – успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. – Vous me tranquillisez, colonel. [А! Вы меня успокоиваете, полковник.]
Государь, опустив голову, молчал несколько времени.
– Eh bien, retournez a l'armee, [Ну, так возвращайтесь к армии.] – сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, – et dites a nos braves, dites a tous mes bons sujets partout ou vous passerez, que quand je n'aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi meme, a la tete de ma chere noblesse, de mes bons paysans et j'userai ainsi jusqu'a la derniere ressource de mon empire. Il m'en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, – говорил государь, все более и более воодушевляясь. – Mais si jamais il fut ecrit dans les decrets de la divine providence, – сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, – que ma dinastie dut cesser de rogner sur le trone de mes ancetres, alors, apres avoir epuise tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croitre la barbe jusqu'ici (государь показал рукой на половину груди), et j'irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutot, que de signer la honte de ma patrie et de ma chere nation, dont je sais apprecier les sacrifices!.. [Скажите храбрецам нашим, скажите всем моим подданным, везде, где вы проедете, что, когда у меня не будет больше ни одного солдата, я сам стану во главе моих любезных дворян и добрых мужиков и истощу таким образом последние средства моего государства. Они больше, нежели думают мои враги… Но если бы предназначено было божественным провидением, чтобы династия наша перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моих руках, я отпущу бороду до сих пор и скорее пойду есть один картофель с последним из моих крестьян, нежели решусь подписать позор моей родины и моего дорогого народа, жертвы которого я умею ценить!..] Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.
– Colonel Michaud, n'oubliez pas ce que je vous dis ici; peut etre qu'un jour nous nous le rappellerons avec plaisir… Napoleon ou moi, – сказал государь, дотрогиваясь до груди. – Nous ne pouvons plus regner ensemble. J'ai appris a le connaitre, il ne me trompera plus… [Полковник Мишо, не забудьте, что я вам сказал здесь; может быть, мы когда нибудь вспомним об этом с удовольствием… Наполеон или я… Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет…] – И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо – quoique etranger, mais Russe de c?ur et d'ame – почувствовал себя в эту торжественную минуту – entousiasme par tout ce qu'il venait d'entendre [хотя иностранец, но русский в глубине души… восхищенным всем тем, что он услышал] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
– Sire! – сказал он. – Votre Majeste signe dans ce moment la gloire de la nation et le salut de l'Europe! [Государь! Ваше величество подписывает в эту минуту славу народа и спасение Европы!]
Государь наклонением головы отпустил Мишо.


В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губернских городах, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке маркитантше и тому подобное…
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.
По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.
За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.
Только тот, кто испытал это, то есть пробыл несколько месяцев не переставая в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз все это видел. В особенности то, что долго удивляло и радовало его, – это были женщины, молодые, здоровые, за каждой из которых не было десятка ухаживающих офицеров, и женщины, которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.
В самом веселом расположении духа Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал себе все то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто начисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.
Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который, видимо, забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.
От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за двадцать верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.
– Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашей матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, – сказал губернатор, отпуская его.
Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за двадцать верст на завод к помещику. Все в это первое время пребывания его в Воронеже было для Николая весело и легко, и все, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, все ладилось и спорилось.
Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.
Николай в два слова купил за шесть тысяч семнадцать жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.
Переодевшись, надушившись и облив голову холодной подои, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, [лучше поздно, чем никогда,] явился к губернатору.
Это был не бал, и не сказано было, что будут танцевать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы и что будут танцевать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.
Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы и что, как и во всем, что происходило в то время в России, была заметна какая то особенная размашистость – море по колено, трын трава в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.
Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.
Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец – офицер французской армии, и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его – русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это, и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.
Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь, после долгого лишения, опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старушки с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника, и называла его «Nicolas» и «ты».
Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своей ловкостью все губернское общество. Он удивил даже всех своей особенной, развязной манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своей манерой танцевать в этот вечер. Он никогда так не танцевал в Москве и счел бы даже неприличным и mauvais genre [дурным тоном] такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем нибудь необыкновенным, чем нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.
Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они хотя и не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся – то есть Николай с женой этого мужа. Муж, однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера, однако, по мере того как лицо жены становилось все румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось все грустнее и бледнее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.


Николай, с несходящей улыбкой на лице, несколько изогнувшись на кресле, сидел, близко наклоняясь над блондинкой и говоря ей мифологические комплименты.
Переменяя бойко положение ног в натянутых рейтузах, распространяя от себя запах духов и любуясь и своей дамой, и собою, и красивыми формами своих ног под натянутыми кичкирами, Николай говорил блондинке, что он хочет здесь, в Воронеже, похитить одну даму.
– Какую же?
– Прелестную, божественную. Глаза у ней (Николай посмотрел на собеседницу) голубые, рот – кораллы, белизна… – он глядел на плечи, – стан – Дианы…
Муж подошел к ним и мрачно спросил у жены, о чем она говорит.
– А! Никита Иваныч, – сказал Николай, учтиво вставая. И, как бы желая, чтобы Никита Иваныч принял участие в его шутках, он начал и ему сообщать свое намерение похитить одну блондинку.
Муж улыбался угрюмо, жена весело. Добрая губернаторша с неодобрительным видом подошла к ним.
– Анна Игнатьевна хочет тебя видеть, Nicolas, – сказала она, таким голосом выговаривая слова: Анна Игнатьевна, что Ростову сейчас стало понятно, что Анна Игнатьевна очень важная дама. – Пойдем, Nicolas. Ведь ты позволил мне так называть тебя?
– О да, ma tante. Кто же это?
– Анна Игнатьевна Мальвинцева. Она слышала о тебе от своей племянницы, как ты спас ее… Угадаешь?..
– Мало ли я их там спасал! – сказал Николай.
– Ее племянницу, княжну Болконскую. Она здесь, в Воронеже, с теткой. Ого! как покраснел! Что, или?..
– И не думал, полноте, ma tante.
– Ну хорошо, хорошо. О! какой ты!
Губернаторша подводила его к высокой и очень толстой старухе в голубом токе, только что кончившей свою карточную партию с самыми важными лицами в городе. Это была Мальвинцева, тетка княжны Марьи по матери, богатая бездетная вдова, жившая всегда в Воронеже. Она стояла, рассчитываясь за карты, когда Ростов подошел к ней. Она строго и важно прищурилась, взглянула на него и продолжала бранить генерала, выигравшего у нее.
– Очень рада, мой милый, – сказала она, протянув ему руку. – Милости прошу ко мне.
Поговорив о княжне Марье и покойнике ее отце, которого, видимо, не любила Мальвинцева, и расспросив о том, что Николай знал о князе Андрее, который тоже, видимо, не пользовался ее милостями, важная старуха отпустила его, повторив приглашение быть у нее.
Николай обещал и опять покраснел, когда откланивался Мальвинцевой. При упоминании о княжне Марье Ростов испытывал непонятное для него самого чувство застенчивости, даже страха.
Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и, сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.
– Знаешь, mon cher, – сказала губернаторша с серьезным выражением маленького доброго лица, – вот это тебе точно партия; хочешь, я тебя сосватаю?
– Кого, ma tante? – спросил Николай.
– Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему, нет, – княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.
– Совсем нет, – как бы обидевшись, сказал Николай. – Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, – сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, что он говорит.
– Так помни же: это не шутка.
– Какая шутка!
– Да, да, – как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. – А вот что еще, mon cher, entre autres. Vous etes trop assidu aupres de l'autre, la blonde. [мой друг. Ты слишком ухаживаешь за той, за белокурой.] Муж уж жалок, право…
– Ах нет, мы с ним друзья, – в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого нибудь не весело.
«Что я за глупость сказал, однако, губернаторше! – вдруг за ужином вспомнилось Николаю. – Она точно сватать начнет, а Соня?..» И, прощаясь с губернаторшей, когда она, улыбаясь, еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», – он отвел ее в сторону:
– Но вот что, по правде вам сказать, ma tante…
– Что, что, мой друг; пойдем вот тут сядем.
Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые и не рассказал бы матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспоминал об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия.
– Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой, но мне мысль одна эта противна, жениться из за денег.
– О да, понимаю, – сказала губернаторша.
– Но княжна Болконская, это другое дело; во первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило что это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как то все так случалось: не встречались. И во время, когда Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтобы я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё… Да, вот что. Я никому не говорил этого и не скажу. А вам только.
Губернаторша пожала его благодарно за локоть.
– Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней… Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, – нескладно и краснея говорил Николай.
– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.
Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.
– Все таки, ma tante, этого не может быть, – со вздохом сказал он, помолчав немного. – Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять, она теперь в трауре. Разве можно об этом думать?
– Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a maniere et maniere, [На все есть манера.] – сказала губернаторша.
– Какая вы сваха, ma tante… – сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.


Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника – все это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, все сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат – единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.
Когда на другой день после своего вечера губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что, хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, все таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, – княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.
В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, что он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своей порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плерезы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.