Сулейман Стальский

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сулейман Стальский
лезг. СтӀал Сулейман
Имя при рождении:

Сулейман Гасанбеков

Место рождения:

Ашага-Стал, Кюринский округ, Дагестанская область, Российская империя

Род деятельности:

поэт

Направление:

социалистический реализм

Жанр:

стихотворение, поэма, пьеса

Язык произведений:

лезгинский, азербайджанский[1][2]

Дебют:

Соловей (1900)

Награды:

Сулейман Стальский (настоящая фамилия — Гасанбеков, лезг. СтӀал Сулейман; 18 мая 1869 — 23 ноября 1937) — лезгинский поэт-ашуг[3], основоположник лезгинской, дагестанской, досоветской поэзии, один из крупнейших дагестанских поэтов XX века, народный поэт Дагестанской АССР (1934). Писал на лезгинском и азербайджанском языках[1][2]. М. Горький на 1-м съезде писателей назвал Сулеймана Стальского «Гомером XX века»[4].





Биография

Сулейман Стальский родился 18 мая 1869 года в ауле Ашага-Стал (отсюда Стальский)[5] Кюринского округа Дагестанской области, в бедной крестьянской семье. По этнической принадлежности — лезгин[6]. Мать умерла рано, и до 7 лет мальчик рос на руках сердобольной соседки. Когда ему пошёл одиннадцатый год, умер отец. Рано осиротев, с тринадцати лет работал по найму. Был рабочим нефтяных промыслов в Баку, работал в Самарканде на железной дороге, батрачил у богатеев. Годы скитаний не прошли даром. Сулейман хорошо узнал жизнь и стал известен как ашуг (бродячий певец), в 1909 году вызвав на соревнование других народных певцов[7].

Поэтическую деятельность Сулейман Стальский начал со стихов на азербайджанском языке[8]. Стихи он начал слагать в зрелом возрасте. «Вот мои книги, — показывал на своих односельчан Сулейман, — у них в голове записаны все песни, что я сложил». «Эй! Песня вышла!» — кричал он сельчанам, когда выдумывал свежие стихи, и не удивляясь такому вторжению поэзии в быт, крестьяне всегда просто и весело собирались вокруг своего соседа слушать его новую песнюК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3932 дня].

Первая его песня «Соловей» относится к 1900 году. До революции гневно бичевал угнетателей народа[уточнить]. Сулейман хорошо знал песни Етим Эмина, которые ещё при жизни его слились с безымянным народным творчеством. Своими социальными песнями бедноты Сулейман продолжил дело Етим Эмина. Но его мотивы бегства из окружающей жизни звучали не отчаяньем, а иронией. Великий Октябрь сделал его поэтом народной радости. Стихи его начали появляться в газетах, были напечатаны в 1927 году в вышедшем в Москве «Сборнике лезгинских поэтов».

В Литературной энциклопедии 1939 года сказано: «Особенно замечателен цикл песен Стальского о величайшем вожде пролетарской революции — товарище Сталине… Отличительная черта этих произведений — глубокая искренность, эмоциональная насыщенность». Сохранилась фотография — Сталин из президиума слушает поэта-ашуга Стальского, выступающего на Всесоюзном съезде животноводов. Переводы произведений Стальского на русском языке печатались главным образом в газетах «Правда» и «Известия». В частности, в «Правде» (5 декабря 1937) был напечатан отрывок из посмертной поэмы о Сталине под названием «Сыну».

Излюбленная форма стиха у Стальского — обычные ашугские «рубаи»: три строки рифмованные, одна свободная (в различных комбинациях).

«В далеких горах Дагестана есть аулы златокузнецов, канатоходцев, лудильщиков. Как ни странно, есть в Дагестане и аул поэтов. В этом ауле почти в каждом доме живёт певец. Обыкновенный певец, прежде чем начать песню, спрашивает у народа, какую песню петь: о любви или ненависти, о радости или печали? Народ просит певца петь о любви, но так, чтобы там была и ненависть; петь о ненависти, но так, чтобы там была и любовь; петь о печали, но так, чтобы там было и немного радости; петь о радости, но так, чтобы там было хоть немного грусти. Эти требования, которые веками предъявлял маленький дагестанский народ к своим ашугам и певцам, и определяют сущность и характер настоящей, большой поэзии. Без боли, без радости не рождаются стихи и поэмы. Одной и той же иголкой шьют в горах и свадебные платья, и саван. Так и перо поэта должно передать все чувства сердца», — сказал Эффенди Капиев.

В книге «Жизнь, прожитая набело» Наталья Капиева отметила: «Известный учёный-лингвист Гаджибек Гаджибеков под диктовку Стальского записывал его песни, начиная от созданных в 1900 г. Записи длились часами. Иногда целыми днями. Сулейман помнил наизусть тысячи своих строк».

Ощутив мощь таланта Стальского, Гаджибеков выступил категорически против оценки его творчества как ашугского. В статье «Народный поэт Сулейман Стальский» («Дагестанская правда», 21 апреля 1936) он писал: «У многих наших писателей сложилось не верное представление о Сулеймане, как об ашуге. Сам Стальский неоднократно выражал энергичный протест против именования себя ашугом. И он прав. В самом деле Стальский — поэт, и ашугом он никогда не был». Стальский был избран делегатом на Первый Всесоюзный съезд советских писателей. На этом съезде А. М. Горький назвал его «Гомером XX века», после чего Стальский создал ещё ряд произведений на самые разнообразные темы, в том числе о Красной Армии, партии большевиков, о Сталинской конституции, о прекрасной жизни в СССР. Отличительная черта этих произведений — глубокая искренность, эмоциональная насыщенность.

Стальский создал также ряд крупных произведений: поэма «Дагестан», «Поэма о Серго Орджоникидзе, любимом сподвижнике и друге великого Сталина», «Думы о родине».

Сулейман Стальский обогатил поэтический словарь лезгинской поэзии, его поэтические выражения вошли в разговорный язык лезгин, сделались народными поговоркамиК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3932 дня]. Но поэзия для Стальского не являлась профессией — он был членом Ашага-Стальского колхоза и до самой своей смерти занимался сельским хозяйством.

В 1934 году ЦИК ДАССР присвоил Сулейману Стальскому звание народного поэта Дагестана. На X Вседагестанском съезде Советов он был избран в члены ДагЦИКа. В 1936 году ЦИК СССР наградил Стальского орденом Ленина.

Стихи Сулеймана Стальского были переведены на многие языки народов Советского Союза. Ряд стихотворений переложен на музыку.

На стихи Сулеймана Стальского записан одноимённый альбом проекта «Коммунизм», вышедший в 1988 году[9]. Второй одноимённый альбом был записан в марте 1988 года (датируется 1937 годомК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3932 дня]) и содержит исключительно песни и стихи на стихи Стальского. Вся музыка — Летов и К. Уо (смесь трэш-панка и авангардного пост-панка с использованием произведений эстрадных оркестров).

Умер знаменитый поэт 23 ноября 1937 года.

Притчи о Сулеймане Стальском

Существует немало притч о Сулеймане Стальском. Вот две из них.

Притча о Сулеймане и юноше

Сулейман сидит на пороге сакли босиком, расстегнул ворот бешмета и по-стариковски согнул колени, в руках он держит посох. Перед ним на глиняном полу сверкает жаркий квадрат солнца, мешая ему смотреть на собеседника.

— Ты приехал ко мне в гости, а затеваешь спор, — говорит он. — И вчера и сегодня одно и то же. Отдохни, не утомляйся, будто какой-нибудь доктор! Ты же поэт, ты должен понять: уходит конь — остается зелёное поле; уходит герой — остается его слава, Я не герой, и слава живого поэта, конечно, — не слава героя. Она непостоянна, подобно костру, пламя которого надо все время поддерживать: иначе пламя меркнет и перестает озарять лицо. Я ещё жив, зачем же ты советуешь мне безделье? Оставь. Поэт должен быть щедрым, как соловей. Я не болен… На свете много чудес, и ты, конечно, всего не знаешь. Разные бывают поэты. Дождь одинаково орошает землю, но в пустыне не растут ни мак, ни цветы.

— Пустыня не в счёт. Это нечто мертвое, Сулейман.

— Пустыня — это пустыня, юноша! Мертвое всегда холодно, а пустыни иногда бывают горячими и полны жизни, полны всяких змей и скорпионов. Заметь: пустыня страшнее старости. Это болезнь, ржавчина, бесплодие души, и вылечить её труднее, чем вылечить старость… Бывают разные поэты, как и почва! Говорящий сеет, слушающий жнёт. Ты слушай. Я расскажу, почему я не боюсь, что опустошится мое сердце, и почему я неутомим. Молодость много значит, но одна молодость, юноша, ничего не значит. У настоящего поэта душа должна кипеть, как сад. Хорошие слова растут на высоких деревьях, а их нужно выращивать. Поэт тот, кто многоопытен и молод душой. Его любовь должна быть щедрой, как солнце летом (ветви сада цветут под солнцем!), его ненависть должна быть яростной, как река в грозу (корни сада питаются влагой!). Без этого заглохнет жизнь, и сад души вскоре обратится в пустыню. В молодые годы мои я слышал, что истинная любовь, и честная ненависть, как два крыла, едины и что на них-то и парят орлы. Чем крепче крылья, тем выше полет орла. Летай! — говорили мне мои учителя. Никогда не прощай даже маленькой обиды врагам, ибо с каждой прощенной обидой ты роняешь одно перо из крыла ненависти и спускаешься ниже. Если все герои — соколы, то поэт должен быть орлом: летай, раскрывай крылья пошире! И сейчас я говорю то же самое всем, кто спрашивает у меня о вдохновении: Летай! Это закон, которым начинается песня…"

(Из книги Эфенди Капиева «Поэт»)

Притча о том, как Сулейман сочинил стихотворение на крыше сакли

"Однажды погожим летним днем Сулейман Стальский лежал на крыше своей сакли и смотрел в небо. Вокруг щебетали птицы, журчали ручьи. Всякий подумал бы, что Сулейман отдыхает. Именно так подумала и жена Сулеймана. Она поднялась на крышу сакли и позвала Сулеймана домой:

Хинкал (любимое национальное блюдо в Дагестане) готов и уже стоит на столе. Пора обедать. Сулейман не ответил и даже не повернул головы.

Через некоторое время Айна второй раз позвала мужа:

— Хинкал остывает, скоро его нельзя будет есть!

Сулейман не пошевелился. Тогда жена принесла обед на крышу, чтобы Сулейман, уж раз ему так хочется, пообедал там. Она подала ему обед, говоря:

— С утра ты ничего не ел. Попробуй, какой вкусный хинкал, я приготовила.

Сулейман рассердился. Он вскочил с места и закричал на свою старательную жену:

— Вечно ты мне мешаешь работать!

— Но ты же лежал и ничего не делал. Я думала…

— Нет, я работаю. И больше мне не мешай.

И правда, в этот день Сулейман сочинил своё новое стихотворение.

Награды

Память

Именем Сулеймана Стальского названы:

Напишите отзыв о статье "Сулейман Стальский"

Примечания

  1. 1 2 Люциан Ипполитович Климович. [books.google.ru/books?id=dMEzAAAAMAAJ&q=%22в+архиве+поэта+сохранилось+на+азербайджанском+языке+двенадцать+стихотворений%22&dq=%22в+архиве+поэта+сохранилось+на+азербайджанском+языке+двенадцать+стихотворений%22&hl=ru&sa=X&ei=8DveU-_WF4WhyAOy-YKgBQ&ved=0CBwQ6AEwAA Наследство и современность: очерки о нац. литературах]. — Сов. писатель, 1975. — С. 120.
  2. 1 2 Кедрина З. С. [books.google.ru/books?ei=eJ7wTtDtGPTS4QTMr8nJAQ&hl=ru&id=hN8QAAAAMAAJ&dq=%22На+азербайджанском+языке+создал+немало+стихов+и+Сулейман%22&focus=searchwithinvolume&q=%22На+азербайджанском+языке+создал+немало+стихов+и+Сулейман%22 Живое единство: о взаимовлиянии литератур народов СССР: сборник статей]. — Сов. писатель, 1974. — С. 246.
  3. Сулейман Стальский // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  4. Сулейман Стальский // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  5. 1 2 [feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/leb/leb-1051.htm СУЛЕЙМАН СТАЛЬСКИЙ] (рус.), Литературная энциклопедия.
  6. Ломидзе Г. И., Тимофеев Л. И. [books.google.ru/books?id=KKbBXgMkr9QC&q=%22лезгины+Сулейман+Стальский+и+Алибек+Фатахов%22&dq=%22лезгины+Сулейман+Стальский+и+Алибек+Фатахов%22&hl=ru&sa=X&ei=6TjeU9fGIMbgyQOw1ILwDg&ved=0CB4Q6AEwAA История советской многонациональной литературы]. — Наука. — Т. 2, часть 2. — С. 191.
  7. [slovari.yandex.ru/~книги/Лит.%20энциклопедия/Сулейман%20Стальский/ Лит. энциклопедия. — 1929-1939 Сулейман Стальский](недоступная ссылка с 14-06-2016 (2931 день))
  8. Гамзатов Г. Г. [books.google.ru/books?id=-HUrAAAAMAAJ&q=%22Более+того,+лезгинскую+литературу+в+Дагестане%22&dq=%22Более+того,+лезгинскую+литературу+в+Дагестане%22&hl=ru&sa=X&ei=MjjeU_zNNuP5yQP1_YLoCw&ved=0CBwQ6AEwAA Литература народов Дагестана дооктябрьского периода: типология и своеобразие художественного опыта]. — Наука, 1982. — С. 164.
  9. [www.gr-oborona.info/wiki/index.php/Сулейман_Стальский Альбом «Сулейман Стальский»]
  10. </ol>

Ссылки


Отрывок, характеризующий Сулейман Стальский

– Ничего… так мне грустно стало… грустно об Андрее, – сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причину не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.
– Получили от Андрея что нибудь? – сказала она.
– Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon реrе беспокоится, и мне страшно.
– Так ничего?
– Ничего, – сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.


– Ma bonne amie, [Мой добрый друг,] – сказала маленькая княгиня утром 19 го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, – была такая, что она еще более напоминала об общей печали.
– Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока – повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. [Дружочек, боюсь, чтоб от нынешнего фриштика (как называет его повар Фока) мне не было дурно.]
– А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, – испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми, мягкими шагами подбегая к невестке.
– Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? – сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)
– И в самом деле, – подхватила княжна Марья, – может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! [Не бойся, мой ангел.] Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.
– Ах, нет, нет! – И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.
– Non, c'est l'estomac… dites que c'est l'estomac, dites, Marie, dites…, [Нет это желудок… скажи, Маша, что это желудок…] – и княгиня заплакала детски страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.
– Mon Dieu! Mon Dieu! [Боже мой! Боже мой!] Oh! – слышала она сзади себя.
Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно спокойным лицом, уже шла акушерка.
– Марья Богдановна! Кажется началось, – сказала княжна Марья, испуганно раскрытыми глазами глядя на бабушку.
– Ну и слава Богу, княжна, – не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. – Вам девицам про это знать не следует.
– Но как же из Москвы доктор еще не приехал? – сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)
– Ничего, княжна, не беспокойтесь, – сказала Марья Богдановна, – и без доктора всё хорошо будет.
Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что то тяжелое. Она выглянула – официанты несли для чего то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что то торжественное и тихое.
Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя,не входившая к ней в комнату.
– С тобой, Машенька, пришла посидеть, – сказала няня, – да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, – сказала она вздохнув.
– Ах как я рада, няня.
– Бог милостив, голубка. – Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая то общая забота, смягченность сердца и сознание чего то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту.
В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: что? – Только скажи: князь приказал спросить что? и приди скажи, что она скажет.
– Доложи князю, что роды начались, – сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.
– Хорошо, – сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.
Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.
Няня Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской бабой молдаванкой, вместо бабушки.
– Бог помилует, никогда дохтура не нужны, – говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.
– Княжна, матушка, едут по прешпекту кто то! – сказала она, держа раму и не затворяя ее. – С фонарями, должно, дохтур…
– Ах Боже мой! Слава Богу! – сказала княжна Марья, – надо пойти встретить его: он не знает по русски.
Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что то.
– Слава Богу! – сказал голос. – А батюшка?
– Почивать легли, – отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.
Потом еще что то сказал голос, что то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! – подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.
– Вы не получили моего письма? – спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. – Какая судьба! – проговорил он, – Маша милая – и, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.


Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски, испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.
– Душенька моя, – сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. – Бог милостив. – Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.
– Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже! – сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.
– Allez, mon ami, [Иди, мой друг,] – сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно животные стоны слышались из за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто то.
– Нельзя, нельзя! – проговорил оттуда испуганный голос. – Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик – не ее крик, она не могла так кричать, – раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.
«Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. Ребенок? Какой?… Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой черными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежащую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.
Крестный отец дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.


Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.
– Да, граф, он слишком благороден и чист душою, – говаривала она, – для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным там что то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж теперь – эта дуэль! Есть ли чувство, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!