Султанат Египет

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Султанат Египет
араб. السلطنة المصرية
протекторат Великобритании

1914 — 1922



Флаг Герб

Султанат Египет
Столица Каир
Язык(и) арабский, английский
Религия ислам
Денежная единица Египетский фунт
Площадь 3418,4 т. км²
Султан Египта и Судана
 - 1914—1919 Хусейн Камиль
 - 1919—1922 Ахмед Фуад I
История
 - 19 декабря 1914 Установление британского протектората
 -  1919—1922 Революция
 - 28 февраля 1922 Признание независимости Великобританией
 - 15 марта 1922 Коронация Фуада I
К:Появились в 1914 годуК:Исчезли в 1922 году

Султанат Египет (араб. السلطنة المصرية‎) — государство, существовавшее под протекторатом Великобритании с 1914 по 1922 год. Глава государства — султан.





История

В декабре 1914 г. министерство иностранных дел Великобритании объявило о том, что Египет переходит под английский протекторат. 19 декабря англичане низложили хедива Аббаса II, который в то время находился в Стамбуле. Власть перешла его дяде Хусейну Камилю, который принял титул султана. После смерти Хусайна в 1917 г. власть перешла к его младшему брату Ахмеду Фуаду I. Став султаном, Фуад быстро обрел поддержку в рядах египетских националистов, которые создали в стране мощное движение за создание независимого египетского государства. Вспыхнувшее в 1919 году восстание было жестоко подавленно, но освободительная борьба не завершилась. В конце 1921 г. страну охватило новое восстание, которое заставило правительство Великобритании признать независимость Египта[1].

Султаны

Хусейн Камиль (араб. السلطان حسين كامل‎; 21.10.1853, Каир — 9.10.1917, Каир) — султан Египта с 19 декабря 1914 по 9 октября 1917 года, во время британского протектората над Египтом. Хусейн Камиль был сыном хедива Исмаила-паши, который правил Египтом с 1863 по 1879 год. Хусейн Камиль был объявлен султаном Египта 19 декабря 1914 года, после того, как 5 ноября 1914 года оккупационные британские войска свергли его племянника, хедива Аббаса Хильми II. Вновь созданный Султанат Египет был объявлен британским протекторатом. Это положило конец де-юре османского суверенитета над Египтом, который после захвата власти в 1805 году Мухаммедом Али был в значительной степени номинальным. После смерти Хусейна Камиля, его единственный сын, принц Камалуд-дин Хусейн отказался от престола и тогда власть в султанате перешла к его брату Ахмеду Фуаду I[2].

Ахмед Фуад I (26 марта 1868 — 28 апреля 1936) — султан (19171922), а затем Король Египта и Судана (19221936). Сменил титул после того, как 28 февраля 1922 года Великобритания в одностороннем порядке формально признала независимость Египта. Правление Фуада было ознаменовано противостоянием с партией Вафд, требовавшей полной, а не формальной независимости Египта. В 1930 году, пытаясь упрочить королевскую власть, Фуад I отменил конституцию 1923 года, заменив её новой, в которой парламенту отводилась только консультативная роль, однако в связи с широким общественным протестом был вынужден вернуть прежнюю конституцию в 1935 году. После смерти Фуада I, трон унаследовал его сын Фарук I.

Напишите отзыв о статье "Султанат Египет"

Примечания

  1. Монархи. Мусульманский Восток XV—XX.
  2. Naguib Mahfouz, Palace Walk (Anchor Books, 1991), p. 12

Литература

  • [slovari.yandex.ru/~книги/Монархи.%20Мусульманский%20Восток%20XV-XX/Мухаммада%20Али%20династия/ Мухаммада Али династия] // Монархи. Мусульманский Восток XV—XX. — 2004.
  • Китайгородский П. Египет в борьбе за независимость. ― М., 1925.
  • Подорольский Н. А. Египет и Англия. ― Одесса, 1925.
  • Трояновский К. Современный Египет. ― М., 1925.
  • Вейт Е. Египет. — М., 1928.
  • Шами А. Египет. — М., 1931.
  • Луцкий В. Б. Англия и Египет. ― М., 1947.
  • Кильберг Х. И. Египет в борьбе за независимость: антиимпериалистическое национально-освободительное движение 1918—1924 гг. ― Л., 1950.
  • Голдобин А. М. Египетская революция 1919 года. — Л., 1958.
  • Петров К. Англо-египетский конфликт 1924. — В кн.: Арабские страны. История. ― М., 1963.
  • Новейшая история арабских стран (1917—1966). — М., 1968.
  • Новейшая история арабских стран Африки (1917—1987). — М., 1990.
  • Кошелев В. С. Египет: от Ораби-паши до Саада Заглула, 1879—1924. — М., 1992.
  • Бурьян М. С. Египет во внешней и колониальной политике Великобритании в 20-х гг. XX в. — М., 1994.
  • Густерин П. Советско-египетские отношения в 1920—30-х годах // Вопросы истории. — 2013, №3.

Отрывок, характеризующий Султанат Египет

– Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать; Каратаевы прозвище, – прибавил он, видимо, с тем, чтобы облегчить Пьеру обращение к нему. – Соколиком на службе прозвали. Как не скучать, соколик! Москва, она городам мать. Как не скучать на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае: так то старички говаривали, – прибавил он быстро.
– Как, как это ты сказал? – спросил Пьер.
– Я то? – спросил Каратаев. – Я говорю: не нашим умом, а божьим судом, – сказал он, думая, что повторяет сказанное. И тотчас же продолжал: – Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть, полная чаша! И хозяйка есть? А старики родители живы? – спрашивал он, и хотя Пьер не видел в темноте, но чувствовал, что у солдата морщились губы сдержанною улыбкой ласки в то время, как он спрашивал это. Он, видимо, был огорчен тем, что у Пьера не было родителей, в особенности матери.
– Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки! – сказал он. – Ну, а детки есть? – продолжал он спрашивать. Отрицательный ответ Пьера опять, видимо, огорчил его, и он поспешил прибавить: – Что ж, люди молодые, еще даст бог, будут. Только бы в совете жить…
– Да теперь все равно, – невольно сказал Пьер.
– Эх, милый человек ты, – возразил Платон. – От сумы да от тюрьмы никогда не отказывайся. – Он уселся получше, прокашлялся, видимо приготовляясь к длинному рассказу. – Так то, друг мой любезный, жил я еще дома, – начал он. – Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава тебе богу. Сам сем батюшка косить выходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случилось… – И Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали ь солдаты. – Что ж соколик, – говорил он изменяющимся от улыбки голосом, – думали горе, ан радость! Брату бы идти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам пят ребят, – а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу – лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михайло, меньшой, дома. Батюшка и говорит: «Мне, говорит, все детки равны: какой палец ни укуси, все больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михайле бы идти». Позвал нас всех – веришь – поставил перед образа. Михайло, говорит, поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата кланяйтесь. Поняли? говорит. Так то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету. Так то. – И Платон пересел на своей соломе.
Помолчав несколько времени, Платон встал.
– Что ж, я чай, спать хочешь? – сказал он и быстро начал креститься, приговаривая:
– Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, господи Иисус Христос – помилуй и спаси нас! – заключил он, поклонился в землю, встал и, вздохнув, сел на свою солому. – Вот так то. Положи, боже, камушком, подними калачиком, – проговорил он и лег, натягивая на себя шинель.
– Какую это ты молитву читал? – спросил Пьер.
– Ась? – проговорил Платон (он уже было заснул). – Читал что? Богу молился. А ты рази не молишься?
– Нет, и я молюсь, – сказал Пьер. – Но что ты говорил: Фрола и Лавра?
– А как же, – быстро отвечал Платон, – лошадиный праздник. И скота жалеть надо, – сказал Каратаев. – Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, – сказал он, ощупав собаку у своих ног, и, повернувшись опять, тотчас же заснул.
Наружи слышались где то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе.


В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было двадцать три человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.
Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.