Сыновняя почтительность

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Сыновняя почтительность сяо (кит. 孝 xiào, яп. こう, кор. 효 хё) — одно из центральных понятий в конфуцианской этике и философии, важный компонент традиционной восточно-азиатской ментальности. В базовом значении относилось к уважению родителей; в более широком смысле распространялось на всех предков. Поскольку в конфуцианстве государю отводилось место «народного родителя» (民之父母), добродетель сяо затрагивала подавляющую часть социально-политической сферы (из «трёх [социальных] устоев» саньган (三纲) сяо напрямую описывало подчинение детей родителям и косвенно — подчинение народа государю. Вне этой модели оставался только принцип подчинения жены мужу). Нарушение норм сяо считалось тягчайшим преступлением.





«Сяо цзин»

Теория сяо была закреплена текстуально в трактате «Сяо цзин» («Канон сыновней почтительности»), приписываемом Конфуцию. В нём излагается беседа между учителем и его любимым учеником, Цзэн-цзы (曾子). Поскольку этот текст отличался внятностью и сравнительной простотой (всего 388 различных иероглифов), начиная с династии Хань он использовался в качестве учебника для чтения в начальном образовании.

Существенно, что сяо не подразумевает механического выполнения всех прихотей старших. Согласно Сяо цзин, сыновняя критика, направленная на исправление отцовских недостатков, является нормой сяо, — также как и министерский протест, направленный государю во спасение страны. Необходимым основанием для подобной критики является справедливость и (義).

Ритуальное и моралистическое использование

Иероглиф «сяо» широко представлен в надписях на бронзовых сосудах эпохи Чжоу. Как указано в словаре «Шовэнь», он изображает ребёнка и старого человека; графемы ориентированы вертикально, возможно выражая иерархическое подчинение.

В терминологии Чжоу сяо могло выступать как почетный титул предка, в свою очередь подчеркивая его почтительное отношение к предшественникам. Культ предков был важным элементом в религиозных представлениях китайцев начиная уже с династии Шан. Его соблюдение ритуально выражалось в служении на алтарях клана, которое обеспечивало благосостояние живущих и покой мёртвых; преемственность этого служения символизировала безопасность клана. Нарушение преемственности считалось катастрофой — настолько, что символическое обслуживание алтарей побеждённых кланов иногда сохранялось их соперниками в качестве милости к слабым. Т.о., понятие сяо изначально включало в себя религиозный компонент. (Не только практическое, но и ритуальное почитание старших сохраняется до сих пор. В истории позднеимперского Китая оно стало одной из причин спора в среде католических миссионеров, XVII — нач. XVIII веков, является ли поклонение предкам идолопоклонством).

С другой стороны, с развитием классической философии сяо переросло в абстрактную категорию и моральный императив. Конфуций и его последователи уклонялись от обсуждения религиозной и метафизической стороны культа предков (связанной с погребением и представлениями о потустороннем мире). Несмотря на то, что погребальная церемония для усопших родителей составляла неотъемлемую часть нормы сяо, её выполнение рассматривалось прежде всего как наставление живущим. Сыновняя почтельность выражалась в изготовлении гроба из лучшего дерева, приготовлении савана и траурных одежд, церемониальных сосудов, а также в соблюдении поста. Имя усопшего заносилось на специальную табличку, которая помещалась в храме предков и дважды в год (весной и осенью) становилась объектом поклонения. В позднеимперские времена проявлением сяо было также изготовление церемониального портрета родительской пары.

Траектория использования сяо в промежутке от Зап. Чжоу до конца периода Сражающихся царств обнаруживает примечательную тенденцию: в период Чуньцю отмечается резкое снижение в частотности его использования как в традиционных текстах, так и на эпиграфических носителях.[1] Ю. Пинес объясняет этот феномен противоречием между интересами правящих домов и подчинённых им кланов (а также между основной линией клана и её ответвлениями). Это противоречие внятно сформулировал Хань Фэй (ум. 233 до н. э.): «Почтительный сын своего отца — ненадёжный подданный своего государя». Предполагается, что Конфуций переформулировал понятие сяо, направив его значение от кланового использования к семейному (как отмечает Пинес, «Луньюй» четырежды упоминает просьбы учеников растолковать значение сяо: возможное свидетельство того, что ко времени деятельности Конфуция новая интерпретация этого понятия была необходима). Именно конфуцианское обновление, переведшее сяо на уровень личностных отношений, снова привело это понятие в гармонию с государственной идеологией, которая укрепилась в имперскую эпоху.[2]

Законодательство

В познеимперский период тяжкое нарушение сыновней почтительности (как то убийство родителей) каралось линчи.

См.также

  1. Yuri Pines, Foundations of Confucian Thought, 2002:187-8.
  2. Yuri Pines, Foundations of Confucian Thought, 2002:197-9.

Напишите отзыв о статье "Сыновняя почтительность"

Отрывок, характеризующий Сыновняя почтительность

– Не съездить ли, ваше превосходительство? – сказал Несвицкий.
– Да, съездите, пожалуйста, – сказал генерал, повторяя то, что уже раз подробно было приказано, – и скажите гусарам, чтобы они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть.
– Очень хорошо, – отвечал Несвицкий.
Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло.
– Право, заеду к монашенкам, – сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору.
– Нут ка, куда донесет, капитан, хватите ка! – сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. – Позабавьтесь от скуки.
– Прислуга к орудиям! – скомандовал офицер.
И через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.
– Первое! – послышалась команда.
Бойко отскочил 1 й номер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, пролетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди – движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.


Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий.
Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его.
Только что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.
– Экой ты, братец, мой! – говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся v самых колес и лошадей пехоту, – экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.
Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: – Эй! землячки! держись влево, постой! – Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался между солдатами офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка.
– Вишь, их, как плотину, прорвало, – безнадежно останавливаясь, говорил казак. – Много ль вас еще там?
– Мелион без одного! – подмигивая говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.
– Как он (он – неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, – говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, – забудешь чесаться.
И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
– Куда, чорт, подвертки запихал? – говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
– Как он его, милый человек, полыхнет прикладом то в самые зубы… – радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
– То то оно, сладкая ветчина то. – отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
– Эк торопятся, что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют. – говорил унтер офицер сердито и укоризненно.
– Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро то, – говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, – я так и обмер. Право, ей Богу, так испужался, беда! – говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, и, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
– Ишь, колбаса то, тоже убирается!
– Продай матушку, – ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.
– Эк убралась как! То то черти!
– Вот бы тебе к ним стоять, Федотов.