Сытин, Иван Дмитриевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Иван Дмитриевич Сытин
Фото начала XX века
Род деятельности:

предприниматель, книгоиздатель, просветитель

Дата рождения:

24 января (5 февраля) 1851(1851-02-05)

Место рождения:

Костромская губерния,
Российская империя

Дата смерти:

23 ноября 1934(1934-11-23) (83 года)

Место смерти:

Москва

Ива́н Дми́триевич Сы́тин (24 января (5 февраля1851, Костромская губерния — 23 ноября 1934, Москва) — русский предприниматель, книгоиздатель, просветитель.

Он был инициатором нескольких десятков, получивших широкую известность издательских проектов. В сферу его издательских интересов входили все сегменты книжного рынка — от учебников и книг для детей до энциклопедий и собраний сочинений классиков художественной литературы. Он выпускал как популярные периодические издания — «Вокруг света», «Искры», так и малоизвестные — «Хирургия»[1], «Правда Божия»[2]; был владельцем общероссийской газеты «Русское слово».





Биография

Иван Дмитриевич Сытин родился 24 января (5 февраля1851 года в с. Гнездниково, Солигаличского уезда, Костромской губернии в семье волостного писаря Дмитрия Герасимовича Сытина и его жены, Ольги Александровны. Иван был старшим из четырёх детей в семье: после него родились сёстры Серафима и Александра и брат Сергей.

Учился в школе всего три года; впоследствии А. П. Чехов писал о нём: «Это интересный человек. Большой, но совершенно безграмотный, издатель, вышедший из народа»[3].

С 12 лет Иван, после переезда семьи в Галич, был отдан на работу помощником в лавку на Нижегородской ярмарке, а в сентябре 1866 года определён в книжную лавку купца П. Н. Шарапова, в Москве.

В 1876 году Сытин женился на купеческой дочери Евдокии Ивановне Соколовой (в браке родилось 6 сыновей и 4 дочери) и получив в приданое четыре тысячи рублей и взяв три тысячи рублей (на полгода) у бумажного фабриканта М. Г. Кувшинова, в том же году приобрёл свою первую литографическую машину и открыл 7 декабря 1876 года на Воронухиной горе возле Дорогомиловского моста литографическую мастерскую. Одним из первых удачных коммерческих мероприятий И. Д. Сытина в тот период стал массовый выпуск карт боевых действий русско-турецкой войны; к 1879 году он рассчитавшись с долгами, купил собственный дом на Пятницкой улице, где поставил уже две литографических машины. В 1882 году И. Д. Сытин представил свою книгопечатную продукцию на Всероссийской промышленной выставке и по предложению заведовавшего художественным отделом выставки М. П. Боткина был удостоен серебряной медали на Станиславской ленте, изображение которой впоследствии украсило фирменный бланк «Товарищества И. Д. Сытина и К».

Основной капитал «Товарищества И. Д. Сытина и К», зарегистрированного в конце 1882 года, составил 75 тыс. рублей. Компаньоны Сытина: Д. А. Воропаев, В. Л. Нечаев и брат жены И. И. Соколов активного участия в делах не принимали. В 1883—1885 годах Сытин открыл торговлю на Старой площади[Комм 1] и на Никольской улице.

В 1884 году было создано издательство «Посредник», начавшее выпуск по доступным для многих ценам произведений Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, В. М. Гаршина, В. Г. Короленко благодаря активному участию в проекте И. Д. Сытина. Книжный магазин издательства размещался в Доходном доме Воронцовой — Евдокимова — Шориной на Кузнецком Мосту.

В том же году на Нижегородской выставке был представлен «Всеобщий календарь на 1885 год», ставший не просто календарём, но универсальным справочным пособием на все случаи жизни для многих российских семей. Уже в следующем году тираж «Всеобщего календаря» составил 6 миллионов экземпляров, а к 1916 г. превысил 21 миллион.

С 1890 г. И. Д. Сытин стал членом Русского библиографического общества и принял на себя издание журнала «Книговедение».

В 1891 году он приобрёл и продолжил издание журнала «Вокруг света»[4], а в 1897 году приобрёл и преобразовал газету «Русское слово», с которой впоследствии сотрудничали В. А. Гиляровский и В. И. Немирович-Данченко. «Русское слово» была самой дешёвой газетой среди ежедневных изданий — 7 рублей в год. В 1916 году тиражи превысили уровень 700 тысяч штук, а после февраля 1917 г., по свидетельству С.Срединского, тираж достиг рекордного для России показателя — 1 млн 200 тыс.

Одним из крупнейших издательских проектов Сытина явилась «Военная энциклопедия», выходившая в 1911—1915 гг. По причине начала Первой мировой войны и последующей Октябрьской революции издание осталось незавершённым, всего было выпущено 18 томов. В 1905 году был избран гласным Московской городской думы[5].

В 1916 году Сытин купил у наследников большую часть паёв акционерного товарищества «А. Ф. Маркс»; под его контроль перешла реализационная фирма «Контрагентство А. С. Суворина и Ко»[5].

К 1917 году И. Д Сытин имел широкую сеть книжных магазинов — четыре в Москве, два в Петрограде, в Киеве, Одессе, Харькове, Холуе (Ивановской области), Екатеринбурге, Воронеже, Ростове-на-Дону, Иркутске, Саратове, Самаре, Нижнем Новгороде, в Варшаве и Софии. 19 февраля 1917 российская общественность широко отметила 50-летие книгоиздательской деятельности И. Д. Сытина выпуском литературно-художественного издания «Полвека для книги», в подготовке к изданию которого приняли участие М. Горький, А. И. Куприн, Н. А. Рубакин, Н. К. Рерих, П.И Бирюков — всего около 200 авторов.[6] Типография Сытина являлась одной из основных использующих «заёмный труд», то есть практически всё отдавалось «на подряды» мелким владельцам. На этих рабочих не распространялись никакие — пусть и небольшие льготы «кадровых» служащих. Однако своих рабочих Сытин не баловал, так как был очень прижимист. Однажды он подсчитал, что знаки препинания составляют около 12 процентов набора, и, подумав, решил платить наборщикам только за набранные буквы. Между тем набор в то время осуществлялся вручную, и рабочему было безразлично, берёт он из кассы букву или запятую — трудовые усилия в обоих случаях были одинаковы. Не удивительно, что предложение Сытина наборщики встретили в штыки.

11 августа 1905 года возмущенные рабочие выдвинули хозяину требования — сократить рабочий день до 9 часов и увеличить заработную плату. Сытин согласился сократить рабочий день, но свой приказ — не платить за знаки препинания — оставил в силе… И тогда началась стачка, которую подхватили рабочие других заводов и фабрик. После, в петербургских салонах говорили, что Всероссийская стачка 1905 года произошла «из-за сытинской запятой».

Во время Декабрьского восстания 1905 года в Москве типография Сытина на Валовой улице была одним из центров наиболее упорного сопротивления и сгорела в результате уличных боев.

МОСКВА, 12 декабря. Сегодня на рассвете сгорела типография Сытина на Валовой улице. Типография эта представляет огромное роскошное по архитектуре здание, выходившее на три улицы. Со своими машинами она оценивалась в миллион рублей. В типографии забаррикадировались до 600 дружинников, преимущественно рабочих печатного дела, вооружённых револьверами, бомбами и особого рода скорострелами, называемыми ими пулеметами. Чтобы взять вооружённых дружинников, типографию окружили всеми тремя родами оружия. Из типографии стали отстреливаться и бросили три бомбы.

Артиллерия обстреливала здание и гранатами. Дружинники, видя своё положение безвыходным, зажгли здание, чтобы воспользовавшись суматохой пожара, уйти. Им это удалось. Они почти все спаслись через соседний Монетчиковский переулок, но здание всё выгорело, остались только стены. В огне погибло много людей, семьи и дети рабочих, живших в здании, а также посторонних лиц, живших в этом районе. Понесли потери убитыми и ранеными войска, осаждавшие типографию. [7]

После установления в стране советской власти все предприятия И. Д. Сытина были национализированы,[6] а он сам выполнял различные работы по поручению правительства — устраивал выставку российских картин в США, вёл переговоры о концессиях с Германией. В 1928 году ему была назначена персональная пенсия, а за его семьёй была закреплена квартира (ул. Тверская, д. 38, кв. 274 — ныне ул. Тверская, д. 12).

23 ноября 1934 г. И. Д. Сытин скончался и был похоронен на Введенском кладбище.

В Москве на доме № 18 по Тверской улице, владельцем которого он был, в 1973 году была установлена мемориальная доска в его память, а 1974 году на его могиле установлен памятник с барельефом книгоиздателя. С 1989 года квартира на Тверской, где Сытин прожил последние 7 лет, открыта в качестве музея.

В селе Гнездниково Солигаличского района и в самом Солигаличе в его честь названа улица[8].

В конце XIX века Сытин купил имение князей Несвицких Берсеневка.

Напишите отзыв о статье "Сытин, Иван Дмитриевич"

Комментарии

  1. Е. А. Динерштейн указал, что И. Д. Сытин начал свою книжную торговлю в лавочке-чуланчике в доме на Маросейке — «за храмом св. Николая в Кленниках»; ныне дом № 7.

Примечания

  1. Хирургия, журнал // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  2. Правда Божия // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  3. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма. — М., 1980. — Т. 8. —С. 190.
  4. Вокруг света, санкт-петербургский журнал (с 1885 года) // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  5. 1 2 Быков В. Н. [mj.rusk.ru/show.php?idar=801587 Гласные Московской городской Думы (1863—1917)] // Московский журнал. — 2009. — № 3.
  6. 1 2 «Вокруг Света» #2854 (11/2011) стр.286
  7. Газета «Новое время» 26 (13) декабря 1905 года starosti.ru/archive.php?y=1905&m=12&d=26
  8. [areacode.ru/471294/sutina_yl.html Улицы Солигалича]

Литература

Ссылки

  • [www.muzeysitina.ru/ Музей-квартира И. Д. Сытина в Москве]. [www.webcitation.org/65paEzwXg Архивировано из первоисточника 1 марта 2012].
  • [www.zamos.ru/dossier/?tree_id=20&qid=271 Сытин Иван Дмитриевич — крупнейший отечественный издатель]. Вестник Замоскворечья. [www.webcitation.org/65paGKVRm Архивировано из первоисточника 1 марта 2012].
  • [old.library.tversu.ru/exgibits3.htm И.Д.Сытин – издатель, просветитель, меценат]. Научная библиотека. [www.webcitation.org/65paHqyQz Архивировано из первоисточника 1 марта 2012].
  • [artefakt.in.ua/antiquarian-books-articles/item/blog165.html Автобиографические заметки издателя Сытина. Детство и юношество.]
  • [www.zamos.ru/dossier/s/4271/ Сытин Иван Дмитриевич. Крупнейший отечественный издатель]
  • [smgrf.ru/cities/detail.php?bc_tovar_id=109&binn_rubrik_pl_catelems5=172 Союз малых городов Российской Федерации. Солигалич]
  • [www.galich44.ru/index.php?Itemid=141&id=82&limitstart=3&option=com_content&task=view Галичане-краеведы. Палилов Константин Васильевич]

Отрывок, характеризующий Сытин, Иван Дмитриевич


Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10 го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
«Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
– Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
– Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
«Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
– Видите?… Кукла… Мими… Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
– Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
– Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица; Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность.
Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
– Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? – .сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
– Да, поди, поди, вели приготовить, – сказала она, уливаясь.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.


Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи барышни, в гостиной остались Николай и Соня племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густой черною косой, два раза обвившею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
– Да, ma chere, – сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. – Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chere. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба то? – сказал граф вопросительно.
– Да ведь война, говорят, объявлена, – сказала гостья.
– Давно говорят, – сказал граф. – Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chere, вот дружба то! – повторил он. – Он идет в гусары.
Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.
– Совсем не из дружбы, – отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. – Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглянулся на кузину и на гостью барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.
– Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? – сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
– Я уж вам говорил, папенька, – сказал сын, – что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что я никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, – говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью барышню.