Танзим (Ливан)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Танзим
التنظيم
Годы существования

19691990

Страна

Ливан

Подчинение

Ливанский фронт, Ливанские силы

Тип

милиция

Функции

широкомасштабное ведение боевых действий, антитеррористическая деятельность, охрана правопорядка

Численность

более 1 500 бойцов

Дислокация

военное крыло:
        Декуане, Горный Ливан
политическое крыло:
        Ашрафия, Бейрут

Девиз

«Любим его, работаем для него»

Участие в

Гражданская война в Ливане

Командиры
Известные командиры

Обад Зуэйн, Фуад Шемали, Жорж Адуан (Одуан), Фаузи Махфуз

Танзи́м (араб. التنظيم‎ — «организация») — христианская радикальная националистическая политическая организация и милиция, существовавшая в Ливане во время гражданской войны в 19751990 гг.





Основание

Организация «Танзим» основана в 1969 году небольшой группой молодёжи, несогласной с Каирским соглашением (англ.) (заключено 2 ноября 1969 года между Ясиром Арафатом и главкомом армии Ливана генералом Эмилем Бустани при посредничестве президента Египта Гамаля Абдель Насера; де-факто легитимизировало присутствие на территории Ливана Организации освобождения Палестины). Данная группа откололась от партии «Катаиб», так же выступавшей против ООП, но отказавшейся организовывать общенациональную военную подготовку и вооружение ливанского населения.[1]

Лидером «Танзим» стал Обад Зуэйн, его ближайшими помощниками — Азиз Тарабей, Самир Насиф и Фаузи Махфуз (также известный, как Абу Рой). Все они являлись бывшими членами молодёжного отделения «Катаиб», ветеранами Ливанского кризиса 1958 года и сторонниками создания паравоенного формирования для поддержки армии Ливана.[2]

Вскоре после создания группа переехала в столицу, открыв штаб-квартиру в Ашрафийе — христианской части Бейрута, где начала вербовать членов среди гражданского населения, преимущественно из верхнего и среднего класса. Благодаря высокому уровню образования многих участников, в 19701971 гг. у «Танзим» появилось политическое крыло — «Движение кедров».

Структура

Основатели «Танзим» отвергли моноцентристское устройство организации, типичное для всех существовавших на тот момент партий и политических движений Ливана. Все решения принимались коллегиально «Командным советом». Тем не менее, подобная система не мешала усилению влияния некоторых из участников, например, физика Фуада Шемали в 1972 году, уступившему свои позиции адвокату Жоржу Адуану в 1973.

Занимаясь с 1969 года вместе с партией «Катаиб» тайной военной подготовкой христианских добровольцев в лагерях в Кесеруане (Горный Ливан), в первой половине 1970-х гг. организация стала создавать собственное военное крыло со штабом в Декуане (на востоке от Бейрута). Несмотря на то, что к 1977 году военную подготовку в лагерях «Танзим» прошли около 15 000 мужчин и женщин (подавляющее большинство из них не стало служить в «Танзим», а перешло в другие христианские милиции), организация допускала к подготовке далеко не всех. Это объяснялось секретностью обучения (сопровождавшейся тщательным изучением биографии кандидата) и дефицитом средств (каждый участник проходил обучение за свой счёт).

Организация получала поддержку от некоторых структур из Иордании и Израиля.[3] Также некоторые исследователи полагают, что тесные связи руководства «Танзим» с христианским генералитетом армии Ливана свидетельствуют о прямом участии последнего в формировании организации.[4]

После начала гражданской войны в 1975 году силы организации были поделены на автономные мобильные группы из нескольких дюжин бойцов, получившие названия «Танзим района X» или «Танзим района Y». «Танзим» и Стражи кедров — организации, присутствовавшие на всех фронтах и не устанавливавшие при этом собственное правление на той или иной территории (в отличие от некоторых других милиций).

Политическая ориентация

Так как в «Танзим» входили члены партии «Катаиб», Национально-либеральной партии Ливана (англ.) Камиля Шамуна и других политических движений, а также беспартийные, официальная идеология «Танзим» базировалась на целостности Ливана, как суверенного межнационального государства. На эмблеме организации была изображена карта Ливана, с расположенным в центре кедром и фразой «Любим его, работаем для него». В действительности же организация была преимущественно маронитской, антикоммунистической, прозападной и отрицающей панарабизм.

В начале 1970-х гг. организация придерживалась идеологии крайнего национализма, так же, как, например, «Стражи кедров», резко выступая против палестинского (позднее — сирийского) влияния на политику Ливана. Однако национализм «Танзим» был не настолько радикален, как тех же «Стражей кедров», издававших документы на так называемом «Ливанском языке» с использованием латинского алфавита.

В начале гражданской войны

Как военная сила «Танзим» впервые заявила о себе в мае 1973 года во время столкновений в южном пригороде Бейрута, когда присоединилась к армии Ливана, противостоявшей бойцам ООП, стремившимся захватить эту территорию. Однако собственные операции, не зависящие от армейского командования, «Танзим» смогла проводить только с началом гражданской войны в 1975 году.

Хорошая дисциплина позволила организации активно участвовать в деятельности Ливанского фронта. Состоящая из 200 активных членов милиция принимала участие в самых тяжёлых боях в восточном Бейруте, а также в Карантине и Тель-аль-Заатаре (англ.)[5].

После фактического распада армии Ливана в марте 1976 года «Танзим» вызвалась охранять армейские казармы в христианских районах восточного Бейрута, а также здания Министерства обороны и Генерального штаба в Ярзе. «Танзим» видела в этом возможность улучшить собственные вооружённые силы. К марту 1976 года организация состояла из 1500 мужчин и женщин, некоторые из членов были бывшими военнослужащими ливанской армии. Вооружение организации пополнилось несколькими бронетранспортёрами, грузовиками с установленными на них крупнокалиберными пулемётами, а также малокалиберными автоматическими пушками и безоткатными орудиями.

Тогда же в марте «Танзим» начала участвовать в тяжёлых боях в Горном Ливане против объединённых сил Ливанского национального движения (англ.), часто используемая в качестве «пожарной команды» для закрытия промежутков на фронте.

Интеграция в «Ливанские силы»

Сирийское военное вмешательство в июне 1976 года и его молчаливое одобрение Жоржем Адуаном (совмещавшего к тому времени руководящую роль в «Танзим» с постом генерального секретаря Ливанского фронта) раскололи организацию на просирийскую фракцию (возглавляемую Адуаном) и антисирийскую (возглавляемую Фаузи Махфузом и Обадом Зуэйном). Махфуз и Зуэйн сыграли важную роль в предотвращении кровопролития между этими двумя фракциями.

В конце 1976 года Адуан был отстранён от руководства организацией, после чего при поддержке Сирии создал собственную «Партию Танзима» — милицию, состоявшую из 200 бойцов. Однако уже во время Стодневной войны (англ.) в начале 1978 года бо́льшая часть бойцов «Партии» перешла на сторону «Танзим», а сирийские войска отступили из восточного Бейрута, для помощи в контроле над которым Сирия и поддержала Адуана.

В 1977 году военное крыло «Танзим» было интегрировано в «Ливанские силы» под руководством Башира Жмайеля, одним из заместителей которого стал Фаузи Махфуз, а генеральным секретарём «Танзим» — Обад Зуэйн. В феврале 1978 года бойцы «Танзим» сыграли ключевую роль в вытеснении соединений Вооружённых сил Сирии из восточного Бейрута, населённого христианами.

Политическое крыло «Движение кедров» осталось независимым, и в 1979 году было трансформировано в партию «Танзим: движение ливанского сопротивления».

Последние годы

В связи с кризисом в «Ливанских силах» в конце 1980-х гг. «Танзим» стала участвовать в работе Центрального бюро национальной координации Ливана — зонтичной организации для нескольких политических группировок и ассоциаций, сплотившихся в поддержке временного правительства генерала Мишеля Ауна.

После изгнания Ауна во Францию в 1990 году некоторые члены «Танзим» также были вынуждены покинуть Ливан. Многие же из оставшихся перешли в созданное Ауном «Свободное патриотическое движение» — более широкую антисирийскую христианскую политическую коалицию, внёсшую серьёзный вклад в «Революцию кедров» 2005 года, вынудившую Сирию вывести свои войска из Ливана.

Напишите отзыв о статье "Танзим (Ливан)"

Примечания

  1. Hazem Saghieh. Ta'rib al-Kata'eb al-Lubnaniyya: al-Hizb, al-sulta, al-khawf  (ар.). — Beirut: Dar al-Jadid, 1991. — С. 163.
  2. Lewis W. Snider The Lebanese Forces: their origins and role in Lebanon’s politics (англ.) // Middle East Journal. — 1984. — Vol. 38, no. 1. — P. 6—7.
  3. Marius Deeb. [books.google.com/books?id=odJtAAAAMAAJ The Lebanese Civil War  (англ.)]. — New York: Praeger, 1980. — С. 29. — 158 с. — ISBN 978-0030397011.
  4. Paul Jureidini, R. D. McLaurin, and James Price Military operations in selected Lebanese built-up areas, 1975-1978 (англ.) // Technical Memorandum. — Aberdeen, MD: U.S. Army Human Enginnering Laboratory, Aberdeen Proving Ground, 1979. — No. 11. — P. 57.
  5. Paul Jureidini, R. D. McLaurin, and James Price Military operations in selected Lebanese built-up areas, 1975-1978 (англ.) // Technical Memorandum. — Aberdeen, MD: U.S. Army Human Enginnering Laboratory, Aberdeen Proving Ground, 1979. — No. 11. — P. 15.

Литература

  1. Denise Ammoun. Histoire du Liban contemporain  (фр.). — Paris: Fayard, 2005. — Т. 2 1943—1990. — 1009 с. — ISBN 978-2213615219.
  2. Roger J. Azzam. [books.google.com/books?id=ARgJFwJKXGsC Liban, l'instruction d'un crime: 30 ans de guerre  (фр.)]. — Paris: Editions Cheminements, 2005. — 765 с. — ISBN 978-2844783684.
  3. Rex Brynen. [books.google.com/books?id=2LJtAAAAMAAJ Sanctuary and survival: the PLO in Lebanon  (англ.)]. — Boulder: Westview Press, 1990. — 255 с. — ISBN 978-0813379197.
  4. Robert Fisk. [books.google.com/books?id=VrXpeELOUNsC Pity the Nation: Lebanon at War  (англ.)]. — 3-е изд.. — London: Oxford University Press, 2001. — 752 с. — ISBN 978-0192801302.
  5. Edgar O'Ballance. [books.google.com/books?id=iZhJgTkW058C Civil War in Lebanon, 1975-92  (англ.)]. — Palgrave Macmillan, 1998. — 234 с. — ISBN 978-0312215934.
  6. Jean Sarkis. [books.google.com/books?id=D2ltAAAAMAAJ Histoire de la guerre du Liban  (фр.)]. — Paris: Presses universitaires de France, 1993. — 239 с. — ISBN 978-2130458012.

Отрывок, характеризующий Танзим (Ливан)

Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъём по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась и из под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое где по березнику мелкие ели своей грубой вечной зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес и виднее запотели.
Лакей Петр что то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.
– Ваше сиятельство, лёгко как! – сказал он, почтительно улыбаясь.
– Что!
– Лёгко, ваше сиятельство.
«Что он говорит?» подумал князь Андрей. «Да, об весне верно, подумал он, оглядываясь по сторонам. И то зелено всё уже… как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает… А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».
На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный в два обхвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
«Весна, и любовь, и счастие!» – как будто говорил этот дуб, – «и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они – из спины, из боков; как выросли – так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, думал князь Андрей, пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно приятных в связи с этим дубом, возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.


По опекунским делам рязанского именья, князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему.
Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко, что проезжая мимо воды, хотелось купаться.
Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, что и что ему нужно о делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из за деревьев он услыхал женский, веселый крик, и увидал бегущую на перерез его коляски толпу девушек. Впереди других ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что то кричала, но узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад.
Князю Андрею вдруг стало от чего то больно. День был так хорош, солнце так ярко, кругом всё так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой то своей отдельной, – верно глупой – но веселой и счастливой жизнию. «Чему она так рада? о чем она думает! Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?» невольно с любопытством спрашивал себя князь Андрей.
Граф Илья Андреич в 1809 м году жил в Отрадном всё так же как и прежде, то есть принимая почти всю губернию, с охотами, театрами, обедами и музыкантами. Он, как всякому новому гостю, был рад князю Андрею, и почти насильно оставил его ночевать.
В продолжение скучного дня, во время которого князя Андрея занимали старшие хозяева и почетнейшие из гостей, которыми по случаю приближающихся именин был полон дом старого графа, Болконский несколько раз взглядывая на Наташу чему то смеявшуюся и веселившуюся между другой молодой половиной общества, всё спрашивал себя: «о чем она думает? Чему она так рада!».
Вечером оставшись один на новом месте, он долго не мог заснуть. Он читал, потом потушил свечу и опять зажег ее. В комнате с закрытыми изнутри ставнями было жарко. Он досадовал на этого глупого старика (так он называл Ростова), который задержал его, уверяя, что нужные бумаги в городе, не доставлены еще, досадовал на себя за то, что остался.
Князь Андрей встал и подошел к окну, чтобы отворить его. Как только он открыл ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в комнату. Он отворил окно. Ночь была свежая и неподвижно светлая. Перед самым окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и серебристо освещенных с другой стороны. Под деревами была какая то сочная, мокрая, кудрявая растительность с серебристыми кое где листьями и стеблями. Далее за черными деревами была какая то блестящая росой крыша, правее большое кудрявое дерево, с ярко белым стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на светлом, почти беззвездном, весеннем небе. Князь Андрей облокотился на окно и глаза его остановились на этом небе.
Комната князя Андрея была в среднем этаже; в комнатах над ним тоже жили и не спали. Он услыхал сверху женский говор.
– Только еще один раз, – сказал сверху женский голос, который сейчас узнал князь Андрей.
– Да когда же ты спать будешь? – отвечал другой голос.
– Я не буду, я не могу спать, что ж мне делать! Ну, последний раз…
Два женские голоса запели какую то музыкальную фразу, составлявшую конец чего то.
– Ах какая прелесть! Ну теперь спать, и конец.
– Ты спи, а я не могу, – отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она видимо совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Всё затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.
– Соня! Соня! – послышался опять первый голос. – Ну как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, – сказала она почти со слезами в голосе. – Ведь этакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало.
Соня неохотно что то отвечала.
– Нет, ты посмотри, что за луна!… Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки, – туже, как можно туже – натужиться надо. Вот так!
– Полно, ты упадешь.
Послышалась борьба и недовольный голос Сони: «Ведь второй час».
– Ах, ты только всё портишь мне. Ну, иди, иди.
Опять всё замолкло, но князь Андрей знал, что она всё еще сидит тут, он слышал иногда тихое шевеленье, иногда вздохи.
– Ах… Боже мой! Боже мой! что ж это такое! – вдруг вскрикнула она. – Спать так спать! – и захлопнула окно.
«И дела нет до моего существования!» подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему то ожидая и боясь, что она скажет что нибудь про него. – «И опять она! И как нарочно!» думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул.


На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой.
Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.
Целый день был жаркий, где то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.
«Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны», подумал князь Андрей. «Да где он», подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, – ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да, это тот самый дуб», подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, – и всё это вдруг вспомнилось ему.
«Нет, жизнь не кончена в 31 год, вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтоб не жили они так независимо от моей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Возвратившись из своей поездки, князь Андрей решился осенью ехать в Петербург и придумал разные причины этого решенья. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему притти мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми a la grecque [по гречески] буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые словом, тайные как преступление мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женской красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь. И в эти то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сух, строго решителен и в особенности неприятно логичен.