Территориальные претензии СССР к Турции

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Территориальные претензии СССР к Турции были предъявлены правительством И. В. Сталина в последние месяцы Второй мировой войны одновременно с требованием ввести режим совместного контроля и разместить советскую военно-морскую базу в Черноморских проливах. СССР предполагал присоединить территории в Закавказье, принадлежавшие с 1878 года Российской империи, а в 1921 году переданные Турции, и разделить эти земли между Грузинской ССР и Армянской ССР. Не встретив поддержки остальных великих держав и столкнувшись с эскалацией Холодной войны, в 1953 году СССР заявил об отказе от территориальных претензий.





Переговоры Молотова и Сарпера

19 марта 1945 года СССР денонсировал советско-турецкий договор от 25 декабря 1925 года[1], после чего начались неформальные консультации и переговоры о заключении нового договора. В мае Турция предложила проект соглашения, при котором в случае войны гарантировался бы свободный проход армии и флота СССР через турецкую территорию; это вызвало соблазн «дожать» Турцию до полного удовлетворения советских требований[2]. Посол Турции в Москве С. Сарпер лично встречался с В. М. Молотовым; на встрече 7 июня нарком иностранных дел заявил о таких желательных условиях заключения нового соглашения, как режим совместного советско-турецкого контроля в Черноморских проливах (с размещением советской военно-морской базы) и «исправление» Московского договора 1921 года, который Молотов назвал несправедливым для «обиженного в территориальном вопросе» СССР. Новая граница СССР и Турции, с советской точки зрения, должна была примерно соответствовать границе Российской и Османской империй по состоянию на 1878 год: к «незаконно отторгнутым» территориям относились бывшая Карсская область, юг Батумской области, а также Сурмалинский уезд бывшей Эриванской губернии.

С точки зрения российского дипломата и историка, министра иностранных дел России в 1998—2004 годах И. С. Иванова, территориальные претензии высказывались прежде всего как средство давления, а основной целью советских властей были Проливы[2].

Потсдамская конференция

К 22 июня 1945 года Турция отвергла все предложения СССР и приступила к защите своих позиций при помощи Великобритании и США[3]. На шестом заседании Потсдамской конференции 22 июля 1945 года обсуждался вопрос территориальных претензий к Турции. После вопроса Уинстона Черчилля, обеспокоенного ходом советско-турецких переговоров в Москве, Сталин предоставил слово Молотову, который, рассказав о переговорах с Сарпером, заявил[4]:

…с нашей стороны имеются два вопроса, которые следует урегулировать. Заключение союзного договора означает, что мы должны совместно защищать наши границы: СССР — не только свою границу, но и турецкую, а Турция — не только свою, но и советскую границу. Однако в некоторых частях мы считаем границу между СССР и Турцией несправедливой. Действительно, в 1921 году от Советской Армении и Советской Грузии Турцией была отторгнута территория — это известная территория областей Карса, Артвина и Ардахана. Поэтому мною было заявлено, что для того, чтобы заключить союзный договор, следует урегулировать вопрос об отторгнутой от Грузии и Армении территории, вернуть им эту территорию обратно

и представил карту территориальных претензий СССР.

Вторым по важности вопросом Молотов обозначил проблему о Черноморских проливах, добавив: «мы неоднократно заявляли нашим союзникам, что СССР не может считать правильной Конвенцию, заключённую в Монтре». При этом Молотов оговорился: «если, однако, турецкое правительство считает неприемлемым урегулирование обоих этих вопросов, мы готовы заключить соглашение, касающееся только проливов». Также были предъявлены требования по Проливам: пересмотр конвенции Монтрё и предоставление СССР военно-морской базы в Проливах. На вопрос Черчилля, разве раньше Россия получала укреплённую базу в проливах, Молотов сослался на договоры 1805 и 1833 годов. На следующий день проблема обсуждалась повторно, с участием самого Сталина, который опровергал тезис об угрозе Турции со стороны СССР и информировал, что у турок в районе Константинополя свыше 20 дивизий, возможно, 23 или 24 дивизии; владея Проливами, небольшое государство, поддерживаемое Англией, «держит за горло большое государство и не даёт ему прохода»[5][2].

На Потсдамской конференции вопрос пересмотра границы увязывался с перспективами возвращения армянской диаспоры в СССР. Так, Молотов говорил Энтони Идену:

Всего в Советской Армении живёт около 1 миллиона армян, а вне территории Советской Армении, за границей, проживает свыше 1 миллиона армян. Когда территория армян расширится, многие армяне, проживающие за границей, будут стремиться возвратиться на родину. Армяне очень способные и энергичные люди, особенно в хозяйственных вопросах. Пусть турки отдадут Советскому Союзу армян, это будет справедливо[1].

В протоколе Берлинской конференции трёх союзных держав от 1 августа 1945 года идея территориальных претензий к Турции не упоминалась, в разделе XVI «Черноморские проливы» было сказано: «Конвенция о Проливах, заключённая в Монтрё, должна быть пересмотрена, как не отвечающая условиям настоящего времени. Согласились, что в качестве следующего шага данный вопрос будет темой непосредственных переговоров между каждым из трёх Правительств и Турецким Правительством»[6].

Вопрос о территориальных претензиях в Грузинской и Армянской ССР

В этот период участие в планируемом пересмотре границ приняли власти и общественность Грузинской и Армянской ССР. В обращении к Сталину и Молотову от 7 июля 1945 года руководитель Коммунистической партии Армении Г. А. Арутинов упоминал о претензиях Армении на бывшую Карсскую область и на Сурмалинский уезд бывшей Эриванской губернии. С аналогичным обращением к Сталину выступил и новоизбранный католикос всех армян Геворг VI[7]. На основе доклада в представленной Армянской ССР справке отмечалось, что издревле это были армянские земли, но «затем они подпали под турецкое иго». В справке подчеркивается, что разговор идет об армянских землях, которые Турция, пользуясь слабостью России, захватила. НКИД СССР считал, что общая площадь «захваченных» «Турцией земель составляет 26 000 кв. км». Из них 20 500  км² или 80 % нынешней территории Армянской ССР советское руководство обещало передать Армении. (К советско-турецким отношениям. 18.08.1945 г. // АВП РФ, ф.06, оп.7, п.47, д.762, л.13-15).

Подобная постановка вопроса стала серьезно беспокоить грузинское руководство. Грузинская ССР претендовала на присоединение южной части Батумского округа и Артвинский округ бывшей Батумской области, а также на Ардаганский и Ольтинский округа бывшей Карсской области. Первый секретарь ЦК КП(б) Грузии К.Чарквиани обсудил этот вопрос с руководством республики, и научным учреждениям было дано указание подготовить справки историко-этнографического и географического характера, доказывающие абсолютную «принадлежность» южной части Батумского округа, округов Артвин, Ардаган и Олти грузинскому народу. Обсудив этот вопрос с К.Чарквиани, нарком иностранных дел Грузии Г.Кикнадзе сперва обратился с письмом к Л.Берия, а затем в первых числах сентября 1945 года и сам отправился в Москву. Он жаловался Л.Берия, что в справке НКИД СССР Ардаганский и Олтинский округа предполагается включить в состав Армении. Г.Кикнадзе настаивал, чтобы в состав Грузинской ССР вошла территория, равная 12 760 кв. км, а в состав Армянской ССР — 13 190 кв. км. (Г.Кикнадзе — Л.Берии. 04.09.1945 г. // Архив президента Грузии (далее -АПГ), ф.14, оп.19, д.209, л.51). В 1949 году грузинский писатель Илья Мосашвили написал пьесу «Потопленные камни» об освободительной борьбе грузин, которые живут на территориях, отторгнутых Турцией. За эту пьесу он был в 1951 году награждён Сталинской премией второй степени; Сталинскую премию получил и актёр Акакий Хорава, сыгравший в пьесе главную роль.

Таким образом, между властями Грузинской и Армянской ССР не было единства в том, как данные территории предлагается поделить между этими республиками; в частности, как уже выше было отмечено, спорными были бывший Ардаганский и Ольтинский округа.

Планы СССР на более широкую экспансию в Турции

Согласно высказываниям В. М. Молотова и А. Я. Вышинского, сделанным ими в беседе с послом Югославии в СССР Поповичем, путём данных претензий Советский Союз стремился «наказать» Турцию за враждебную политику во время Второй мировой войны, особенно во время успехов Германии. Советский Союз, как заявили они Поповичу, планирует не останавливаться на этих требованиях; они упомянули «о перспективе сбрасывания Турции с Балканского полуострова, а также выхода на Эгейское море. Это будет сделано, сказал Молотов, чтобы обеспечить славянам будущее»[8].

Нарком иностранных дел Армянской ССР готовил историческую справку с обоснованием не только необходимости восстановления российско-турецкой границы 1914 года, но и присоединения к Армении принадлежавших Османской империи после 1878 года (а затем занятых Российской империей в 1915 году и переданных союзниками Армении по Севрскому договору) Алашкерта (Элешкирта), Баязета (Догубаязита), Карина (Эрзурума), Муша, Вана, Багеша (Битлиса)[9].

По мнению грузинской стороны, в случае успешного разрешения территориального вопроса, СССР мог бы предъявить свои права ещё и на часть юго-западной Месхетии в бассейне реки Чорох (Тортоми (Тортум), Спери (Испир), Байбурти (Байбурт)), а также на часть провинции Лазистан (Ризе, Трапезунд (Трабзон), Калдия (Гумюшхане), Керасуни (Гиресун)), которую населяют лазы, говорящие на одном из диалектов грузинского языка, к тому времени уже в значительной степени тюркизированные. В случае невозможности присоединения Лазистана, предлагалось поднять вопрос о его автономии[10].

Дальнейшее развитие конфликта и его роль в Холодной войне

В декабре 1945 года претензии СССР к Турции, до этого выдвигавшиеся только на закрытых переговорах, были косвенно озвучены в советской прессе[11]. 7 августа 1946 года СССР обратился к Турции с нотой, в которой выдвинул пять требований по Черноморским проливам[12] как ведущим в закрытое море, контроль над которым должен осуществляться исключительно черноморскими державами[2]. Параллельно начались военные приготовления вдоль границ Турции[2]. Нота была отвергнута правительством Турции при полной поддержке западных союзников.

Претензии СССР упоминаются в Фултонской речи Уинстона Черчилля, считающейся началом Холодной войны: «Турция и Персия глубоко обеспокоены и озабочены по поводу претензий, которые к ним предъявляются, и того давления, которому они подвергаются со стороны правительства Москвы…».

Согласно утверждениям американского историка Эдуарда Марка, именно кризис вокруг Турции в августе 1946 года и военные приготовления СССР привели к тому, что американское командование разработало первый серьёзный план ядерной войны против СССР, что, в свою очередь, и привело Кремль к отказу от дальнейшей эскалации конфликта, чреватого развязыванием войны. «Хорошо, что вовремя отступили», — вспоминал впоследствии Молотов[2].

В рамках доктрины Трумэна США оказали Турции (наряду с Грецией) финансовую и военную помощь. В феврале 1952 года Турция вступила в НАТО, что было связано и с данной ситуацией[1].

В целом СССР, как и в послевоенных отношениях с Ираном, не достиг поставленной цели и скорее добился обратного: усиления американских позиций, сплочения англо-американской коалиции, подтверждения образа СССР как экспансионистской державы, которую остановить можно только силой[2].

Отказ от претензий

Вскоре после смерти Сталина, 30 мая 1953 года, Министерство иностранных дел СССР в особой ноте отказалось от территориальных претензий к Турции и требований по Проливам. Было объявлено: «правительства Армении и Грузии сочли возможным отказаться от своих территориальных претензий к Турции» и «Советское правительство считает возможным обеспечение безопасности СССР со стороны проливов на условиях, одинаково приемлемых как для СССР, так и для Турции. Таким образом, Советское правительство заявляет, что Советский Союз не имеет никаких территориальных претензий к Турции»[13].

Президент Турции Сулейман Демирель в одном из публичных заявлений обосновал вступление Турции в НАТО и создание американских баз на своей территории, имевшие место уже после отказа Советского Союза от претензий в 1953 году, именно территориальными претензиями СССР[11].

Советский лидер Н. С. Хрущев, выступая на Пленуме ЦК КПСС в июне 1957 г. дал эмоциональную оценку сталинской дипломатии в отношении Турции:

Разбили немцев. Голова пошла кругом. Турки, товарищи, друзья. Нет, давайте напишем ноту, и сразу Дарданеллы отдадут. Таких дураков нет. Дарданеллы — не Турция, там сидит узел государств. Нет, взяли ноту специальную написали, что мы расторгаем договор о дружбе и плюнули в морду туркам… Это глупо. Однако мы потеряли дружескую Турцию и теперь имеем американские базы на юге, которые держат под обстрелом наш юг… [14]

См. также

Напишите отзыв о статье "Территориальные претензии СССР к Турции"

Примечания

  1. 1 2 3 [www.politex.info/content/view/642/30/ Мошкин С. В., доктор политических наук. «Рука Москвы» в истории вступления Турции в НАТО]
  2. 1 2 3 4 5 6 7 И. С. Иванов Очерки истории Министерства иностранных дел России. 1802—2002: В 3 т. Т. 2. М., ОЛМА, 2002
  3. М. Акгюн. Черноморские проливы: незримые связи // В кн.: Российско-турецкие отношения: история, современное состояние и перспективы. — M., 2003. — С. 59.
  4. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трёх союзных держав — СССР, США и Великобритании. — М., 1984. — С. 135—136.
  5. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трёх союзных держав — СССР, США и Великобритании. — М., 1984. — С. 149.
  6. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трёх союзных держав — СССР, США и Великобритании. — М., 1984. — С. 444.
  7. The Armenians: past and present in the making of national identity, Caucasus world, CAUCASUS WORLD. PEOPLES OF THE CAUCASUS. Peoples of the Caucasus Series. Edmund Herzig, Marina Kurkchiyan. Routledge, 2005. ISBN 0-7007-0639-9, 9780700706396. Всего страниц: 255. Стр.119. Ссылка: [books.google.com/books?id=Sypt9wkqYqAC&pg=PA119&dq=stalin+kars+repatriation+of+armenians&as_brr=3&ei=JRaESrukFIvyyATj2O3ZDQ&hl=ru#v=onepage&q=&f=false After his unanimous election Gevork VI sent a letter to Stalin supporting the repatriation of diaspora Armenians and the return of Armenian lands in Turkey.]
  8. Гибианский Л. Я. Донесения югославского посла в Москве об оценках руководством СССР Потсдамской конференции и положение в Восточной Европе (август — ноябрь 1945 г.) // Славяноведение. 1994. № 1. С. 3-13.
  9. [www.yerkramas.org/2010/12/09/armyanskij-vopros-v-kontekste-russko-tureckix-i-sovetsko-tureckix-otnoshenij/ Рецензия на сборник «Армения и советско-турецкие отношения»]
  10. [www.academia.edu/17006299/საბჭოთა_კავშირის_ტერიტორიული_პრეტენზიები_თურქეთისადმი_1945-1953_წლებში საბჭოთა კავშირის ტერიტორიული პრეტენზიები თურქეთისადმი 1945-1953 წლებში]. www.academia.edu. Проверено 17 февраля 2016.
  11. 1 2 [history.kemsu.ru/oldversion/PUBLIC/govorov/gov_2-12-7.htm Говоров Ю. Л. История стран Азии и Африки в новейшее время. Основы лекционного курса. — Кемерово: Кемеровский госуниверситет, 1997]
  12. М. А. Гаспарян, П. П. Моисеев. СССР и Турция. 1917—1979. М., Наука, 1981, с. 191.
  13. [www.obraforum.ru/pdf/fourth.pdf Заявление советского правительства правительству Турции от 30 мая 1953 года]
  14. Гасанлы Д. П. СССР — Турция: полигон «холодной войны». Баку: Изд-во «Адилоглы», 2005. 554 с., с. 509

Отрывок, характеризующий Территориальные претензии СССР к Турции

Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.
– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?
Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему.
Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.
Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников:
– Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак; пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, – и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.
На лице его было сиянье самодовольства и счастия.
Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.
Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.
«Хорошо бы это было, – подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, – хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!… Но кому я скажу это! Или сила – неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, – великое всё или ничего, – говорил он сам себе, – или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего то непонятного, но важнейшего!»
Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.
Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Напoлеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеона, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением.
– C'est un sujet nerveux et bilieux, – сказал Ларрей, – il n'en rechappera pas. [Это человек нервный и желчный, он не выздоровеет.]
Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей.


В начале 1806 года Николай Ростов вернулся в отпуск. Денисов ехал тоже домой в Воронеж, и Ростов уговорил его ехать с собой до Москвы и остановиться у них в доме. На предпоследней станции, встретив товарища, Денисов выпил с ним три бутылки вина и подъезжая к Москве, несмотря на ухабы дороги, не просыпался, лежа на дне перекладных саней, подле Ростова, который, по мере приближения к Москве, приходил все более и более в нетерпение.
«Скоро ли? Скоро ли? О, эти несносные улицы, лавки, калачи, фонари, извозчики!» думал Ростов, когда уже они записали свои отпуски на заставе и въехали в Москву.
– Денисов, приехали! Спит! – говорил он, всем телом подаваясь вперед, как будто он этим положением надеялся ускорить движение саней. Денисов не откликался.
– Вот он угол перекресток, где Захар извозчик стоит; вот он и Захар, и всё та же лошадь. Вот и лавочка, где пряники покупали. Скоро ли? Ну!
– К какому дому то? – спросил ямщик.
– Да вон на конце, к большому, как ты не видишь! Это наш дом, – говорил Ростов, – ведь это наш дом! Денисов! Денисов! Сейчас приедем.
Денисов поднял голову, откашлялся и ничего не ответил.
– Дмитрий, – обратился Ростов к лакею на облучке. – Ведь это у нас огонь?
– Так точно с и у папеньки в кабинете светится.
– Еще не ложились? А? как ты думаешь? Смотри же не забудь, тотчас достань мне новую венгерку, – прибавил Ростов, ощупывая новые усы. – Ну же пошел, – кричал он ямщику. – Да проснись же, Вася, – обращался он к Денисову, который опять опустил голову. – Да ну же, пошел, три целковых на водку, пошел! – закричал Ростов, когда уже сани были за три дома от подъезда. Ему казалось, что лошади не двигаются. Наконец сани взяли вправо к подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый карниз с отбитой штукатуркой, крыльцо, тротуарный столб. Он на ходу выскочил из саней и побежал в сени. Дом также стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях никого не было. «Боже мой! все ли благополучно?» подумал Ростов, с замиранием сердца останавливаясь на минуту и тотчас пускаясь бежать дальше по сеням и знакомым, покривившимся ступеням. Всё та же дверная ручка замка, за нечистоту которой сердилась графиня, также слабо отворялась. В передней горела одна сальная свеча.
Старик Михайла спал на ларе. Прокофий, выездной лакей, тот, который был так силен, что за задок поднимал карету, сидел и вязал из покромок лапти. Он взглянул на отворившуюся дверь, и равнодушное, сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно испуганное.
– Батюшки, светы! Граф молодой! – вскрикнул он, узнав молодого барина. – Что ж это? Голубчик мой! – И Прокофий, трясясь от волненья, бросился к двери в гостиную, вероятно для того, чтобы объявить, но видно опять раздумал, вернулся назад и припал к плечу молодого барина.
– Здоровы? – спросил Ростов, выдергивая у него свою руку.
– Слава Богу! Всё слава Богу! сейчас только покушали! Дай на себя посмотреть, ваше сиятельство!
– Всё совсем благополучно?
– Слава Богу, слава Богу!
Ростов, забыв совершенно о Денисове, не желая никому дать предупредить себя, скинул шубу и на цыпочках побежал в темную, большую залу. Всё то же, те же ломберные столы, та же люстра в чехле; но кто то уж видел молодого барина, и не успел он добежать до гостиной, как что то стремительно, как буря, вылетело из боковой двери и обняло и стало целовать его. Еще другое, третье такое же существо выскочило из другой, третьей двери; еще объятия, еще поцелуи, еще крики, слезы радости. Он не мог разобрать, где и кто папа, кто Наташа, кто Петя. Все кричали, говорили и целовали его в одно и то же время. Только матери не было в числе их – это он помнил.
– А я то, не знал… Николушка… друг мой!
– Вот он… наш то… Друг мой, Коля… Переменился! Нет свечей! Чаю!
– Да меня то поцелуй!
– Душенька… а меня то.
Соня, Наташа, Петя, Анна Михайловна, Вера, старый граф, обнимали его; и люди и горничные, наполнив комнаты, приговаривали и ахали.
Петя повис на его ногах. – А меня то! – кричал он. Наташа, после того, как она, пригнув его к себе, расцеловала всё его лицо, отскочила от него и держась за полу его венгерки, прыгала как коза всё на одном месте и пронзительно визжала.
Со всех сторон были блестящие слезами радости, любящие глаза, со всех сторон были губы, искавшие поцелуя.
Соня красная, как кумач, тоже держалась за его руку и вся сияла в блаженном взгляде, устремленном в его глаза, которых она ждала. Соне минуло уже 16 лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления. Она смотрела на него, не спуская глаз, улыбаясь и задерживая дыхание. Он благодарно взглянул на нее; но всё еще ждал и искал кого то. Старая графиня еще не выходила. И вот послышались шаги в дверях. Шаги такие быстрые, что это не могли быть шаги его матери.
Но это была она в новом, незнакомом еще ему, сшитом без него платье. Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь рыдая. Она не могла поднять лица и только прижимала его к холодным снуркам его венгерки. Денисов, никем не замеченный, войдя в комнату, стоял тут же и, глядя на них, тер себе глаза.
– Василий Денисов, друг вашего сына, – сказал он, рекомендуясь графу, вопросительно смотревшему на него.
– Милости прошу. Знаю, знаю, – сказал граф, целуя и обнимая Денисова. – Николушка писал… Наташа, Вера, вот он Денисов.
Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую фигуру Денисова и окружили его.
– Голубчик, Денисов! – визгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его. Все смутились поступком Наташи. Денисов тоже покраснел, но улыбнулся и взяв руку Наташи, поцеловал ее.
Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы все собрались в диванную около Николушки.
Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд, и не спускали с него восторженно влюбленных глаз. Брат и сестры спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за то, кому принести ему чай, платок, трубку.
Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он всё ждал чего то еще, и еще, и еще.
На другое утро приезжие спали с дороги до 10 го часа.
В предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары со шпорами были только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду для бритья и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами.
– Гей, Г'ишка, т'убку! – крикнул хриплый голос Васьки Денисова. – Ростов, вставай!
Ростов, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.
– А что поздно? – Поздно, 10 й час, – отвечал Наташин голос, и в соседней комнате послышалось шуршанье крахмаленных платьев, шопот и смех девичьих голосов, и в чуть растворенную дверь мелькнуло что то голубое, ленты, черные волоса и веселые лица. Это была Наташа с Соней и Петей, которые пришли наведаться, не встал ли.
– Николенька, вставай! – опять послышался голос Наташи у двери.
– Сейчас!
В это время Петя, в первой комнате, увидав и схватив сабли, и испытывая тот восторг, который испытывают мальчики, при виде воинственного старшего брата, и забыв, что сестрам неприлично видеть раздетых мужчин, отворил дверь.
– Это твоя сабля? – кричал он. Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, оглядываясь за помощью на товарища. Дверь пропустила Петю и опять затворилась. За дверью послышался смех.
– Николенька, выходи в халате, – проговорил голос Наташи.
– Это твоя сабля? – спросил Петя, – или это ваша? – с подобострастным уважением обратился он к усатому, черному Денисову.
Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог с шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях – свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную, и у них начался разговор. Они не успевали спрашивать друг друга и отвечать на вопросы о тысячах мелочей, которые могли интересовать только их одних. Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, чтобы было смешно то, что они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом.
– Ах, как хорошо, отлично! – приговаривала она ко всему. Ростов почувствовал, как под влиянием жарких лучей любви, в первый раз через полтора года, на душе его и на лице распускалась та детская улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома.
– Нет, послушай, – сказала она, – ты теперь совсем мужчина? Я ужасно рада, что ты мой брат. – Она тронула его усы. – Мне хочется знать, какие вы мужчины? Такие ли, как мы? Нет?
– Отчего Соня убежала? – спрашивал Ростов.
– Да. Это еще целая история! Как ты будешь говорить с Соней? Ты или вы?
– Как случится, – сказал Ростов.
– Говори ей вы, пожалуйста, я тебе после скажу.
– Да что же?
– Ну я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу для нее. Вот посмотри. – Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями) красную метину.
– Это я сожгла, чтобы доказать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала.
Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в тот свой семейный, детский мир, который не имел ни для кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бесполезно: он понимал и не удивлялся этому.
– Так что же? только? – спросил он.
– Ну так дружны, так дружны! Это что, глупости – линейкой; но мы навсегда друзья. Она кого полюбит, так навсегда; а я этого не понимаю, я забуду сейчас.
– Ну так что же?
– Да, так она любит меня и тебя. – Наташа вдруг покраснела, – ну ты помнишь, перед отъездом… Так она говорит, что ты это всё забудь… Она сказала: я буду любить его всегда, а он пускай будет свободен. Ведь правда, что это отлично, благородно! – Да, да? очень благородно? да? – спрашивала Наташа так серьезно и взволнованно, что видно было, что то, что она говорила теперь, она прежде говорила со слезами.
Ростов задумался.
– Я ни в чем не беру назад своего слова, – сказал он. – И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия?
– Нет, нет, – закричала Наташа. – Мы про это уже с нею говорили. Мы знали, что ты это скажешь. Но это нельзя, потому что, понимаешь, ежели ты так говоришь – считаешь себя связанным словом, то выходит, что она как будто нарочно это сказала. Выходит, что ты всё таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то.
Ростов видел, что всё это было хорошо придумано ими. Соня и вчера поразила его своей красотой. Нынче, увидав ее мельком, она ему показалась еще лучше. Она была прелестная 16 тилетняя девочка, очевидно страстно его любящая (в этом он не сомневался ни на минуту). Отчего же ему было не любить ее теперь, и не жениться даже, думал Ростов, но теперь столько еще других радостей и занятий! «Да, они это прекрасно придумали», подумал он, «надо оставаться свободным».
– Ну и прекрасно, – сказал он, – после поговорим. Ах как я тебе рад! – прибавил он.