Тетрафобия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Тетрафобия (от др.-греч. τετράς — «четыре» и φόβος — «страх») — иррациональный страх перед числом 4, обычно считаемый предрассудком. Это суеверие распространено в основном в странах Восточной Азии, таких как Китай, Япония и Корея[1]. Причина возникновения фобии в произношении китайского иероглифа, обозначающего «четыре»: «сы» (кит. ), почти так же, как и слова «смерть» (кит. ), они различаются только тонами. В корейский и японский языках эти слова с незначительными изменениями в произношении пришли из китайского.

Суеверие настолько распространено в этих странах, что в больницах и общественных учреждениях этажи с номерами, оканчивающимися на четыре почти всегда отсутствуют. При этом как дань гостям с Запада иногда отсутствует и число 13, в результате чего здание может оказаться заметно «выше», чем на самом деле. Замалчивание числа «четыре» принято и в кругу семьи, особенно, когда один из родственников нездоров. Номера мобильных телефонов, заканчивающиеся на четыре или имеющие много четвёрок в своём составе стоят у операторов мобильной связи намного дешевле других.

Nokia не использует цифру 4 в названиях моделей сотовых телефонов, предназначенных для азиатских рынков.

Похожая, но более распространённая в западном мире боязнь числа 13 называется «трискаидекафобией».

Напишите отзыв о статье "Тетрафобия"



Ссылки

  1. Havil Julian. Nonplussed: Mathematical Proof of Implausible Ideas (Hardcover). — Princeton University Press, 2007. — P. 153. — ISBN 0691120560.

Отрывок, характеризующий Тетрафобия

– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.
У Яузского моста все еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами подошел к Кутузову и стал по французски говорить ему что то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше и есть одна армия.
– Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! – сказал он.