Тетрицкаройский муниципалитет

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Тетрицкаройский муниципалитет
груз. თეთრიწყაროს მუნიციპალიტეტი
муниципалитет Грузии (АЕ 2-го уровня)
Герб
Флаг
Страна

Грузия Грузия

Край

Квемо-Картли

Административный центр

Тетри-Цкаро

Население (2016, оценка)

21 000 чел.[1] 

Плотность

17,89 чел/км²

Языковой состав

грузинский, армянский, азербайджанский, греческий, русский

Этнический состав

грузины, армяне, азербайджанцы, греки[2]

Конфессиональный состав

православные, армянская АЦ, мусульмане[3]

Площадь

1174 км²  (14-е место)

Код ISO 3166-2

56

Код HASC

GE.KK.TR

Индекс FIPS

GG54

Карта края:

Тетрицкаройский муниципалитет (груз. თეთრიწყაროს მუნიციპალიტეტი tetric’qaros municipʼalitʼetʼi) — муниципалитет в Грузии, входящий в состав края Квемо-Картли. Находится в центре Грузии, на территории исторической области Нижняя Картли. Административный центр — Тетри-Цкаро.





Население

По состоянию на 1 января 2016 года численность населения муниципалитета составила 21,0 тыс. жителей, на 1 января 2014 года — 28,3 тыс. жителей.[1]

Согласно переписи 2002 года население района (муниципалитета) составило 25 354 чел. По оценке на 1 января 2008 года — 25,8 тыс. чел.[1], на 1 января 2010 года — 27,7 тыс. чел.[4]

Этнический состав по переписи 2002 года[2]
Грузины 18769 74,03%
Армяне 2632 10,38%
Азербайджанцы 1641 6,47%
Греки 1281 5,05%
Русские 689 2,72%
Осетины 205 0,81%
Абхазы 16 0,06%
Украинцы 14 0,06%
всего 25354 100,00%

Абсолютное большинство населения муниципалитета составляют грузины — 74,0 %.[2]

Основная часть первого по численности национального меньшинства муниципалитета — армян (10,4 %) — проживает на юге. Абсолютное большинство населения армяне составляют в сёлах к юго-востоку от города Тетри-Цкаро — Самшвилде (98 % из 517 жителей) и Дагети или Дагет-Хачини (99 % из 235 жителей) — и на крайнем юго-востоке муниципалитета — в сёлах Патара-Дурнуки (85 % из 61 жителя) и Диди-Дурнуки (76 % из 129 жителей). Крупное меньшинство имеется к юго-западу от города Тетри-Цкаро, в селе Самгрети (25 % из 386 жителей при 63 % грузин). Остальная часть проживает в самом городе Тетри-Цкаро.[5][2]

Основная часть второго по численности национального меньшинства муниципалитета — азербайджанцев (6,5 %) — проживает в селе Косалари (100 % из 1056 жителей) на юго-востоке и в селе Шихило (100 % из 193 жителей) на юго-западе муниципалита, а также в селе Намтвриани (65 % из 210 жителей) на крайнем северо-западе муниципалитета.[5][2]

Основная часть третьего по численности национального меньшинства муниципалитета — греков (5,1 %) — проживает на юго-западе муниципалитета. Абсолютное большинство населения греки сохраняют в селе Цинцкаро (98 % из 572 жителей) на юго-востоке, а также к западу от города Тетри-Цкаро — в сёлах Патара-Ирага (85 % из 139 жителей), Джиграшени (84 % из 44 жителей), Диди-Ирага (65 % из 69 жителей), Ивановка (64 % из 75 жителей), а также в селе Абелиани (78 % из 46 жителей) к северо-востоку от города Тетри-Цкаро. Большую долю греки составляют в селе Котиши (48 % из 21 жителя при 38 % грузин) на крайнем юго-востоке, а также в селе Алексеевка (19 % из 105 жителей при 57 % грузин и 15 % осетин) на западе и Алгети (15 % из 259 жителей при 29 % грузин и 25 % русских) на севере.[5][2]

Осетины составляют абсолютное большинство в сёлах Архоти (90 % из 20 жителей) и Чинчриани (72 % из 29 жителей) на крайнем северо-западе муниципалитета на юго-восточных склонах Триалетского хребта. Около 10 в основном западных и юго-западных сёл к 2002 году полностью обезлюдели.[5]

Административное деление

Список населённых пунктов

В состав муниципалитета входит 86 населённых пунктов, в том числе 1 город, 1 посёлок (груз. დაბაдаба) и 84 села:[5]

Город/сёла Численность
в 2002 году,
чел.
грузины
%
армяне
%
азер-
байджан-
цы
%
греки
%
рус-
ские
%
осети-
ны
%
украин-
цы
%
город Тетри-Цкаро (груз. თეთრიწყარო) 4041
посёлок Манглиси (груз. მანგლისი) 2752
Абрамети (груз. აბრამეთი) 19 84
Абелиани (груз. აბელიანი) 46 22 78
Алгети (груз. ალგეთი) 259 29 15 25
Алексеевка (груз. ალეკსეევკა) 105 57 19 15
Амлеви (груз. ამლევი) 26 100
Ардисубани (груз. არდისუბანი) 237 97
Архоти (груз. არხოტი) 20 90
Асурети (груз. ასურეთი) 1237 97
Ахали-Зирбити (груз. ახალი ზირბითი) 112 96
Ахали-Марабда (груз. ახალი მარაბდა) 169 92
Ахали-Пантиани (груз. ახალი პანტიანი) 72 96
Ахалсопели (груз. ახალსოფელი) 313 96
Богви (груз. ბოგვი) 251 94
Борбало (груз. ბორბალო) 277 99
Ваке (груз. ბორბალო) 12 75 17
Ванети (груз. ვანეთი) 16 100
Вархуно (груз. ვარხუნო) 0
Вашловани (груз. ვაშლოვანი) 812 99
Визировка (груз. ვიზიროვკა) 0
Гвеви (груз. ღვევი) 52 98
Головани (груз. ღოლოვანი) 27 100
Голтети (груз. გოლთეთი) 1057 99
Гоубани (груз. ღოუბანი) 626 99
Гохнари (груз. გოხნარი) 47 96
Гударехи (груз. გუდარეხი) 10 70 20 10
Дагети (груз. დაღეთი) (Дагетхачини - груз. დაღეთხაჩინი) 235 99
Джиграшени (груз. ჯიგარაშენი) 44 84
Джорджиашвили (груз. ჯორჯიაშვილი) 1047 98
Дзвели-Марабда (груз. ძველი მარაბდა) 205 99
Дидгори (груз. დიდგორი) 129 100
Диди-Дурнуки (груз. დიდი დურნუკი) 129 24 76
Диди-Ирага (груз. დიდი ირაგა) 69 29 65
Диди-Клдеиси (груз. დიდი კლდეისი) 90 91
Диди-Тонети (груз. დიდი თონეთი) 715 98
Думаниси (груз. დუმანისი) 201 95
Дре (груз. დრე) 72 97
Земо-Ахалшени (груз. ზემო ახალშენი) 0
Земо-Ахкалапа (груз. ზემო ახკალაფა) 0
Зирбити (груз. ზირბითი) 77 96
Ивановка (груз. ივანოვკა) 75 20 64
Ипнари (груз. იფნარი) 18 100
Квемо-Ахалшени (груз. ქვემო ახალშენი) 0
Квемо-Ахкалапа (груз. ქვემო ახკალაფა) 0
Кода (груз. კოდა) 1539 96
Кодисцкаро (груз. კოდისწყარო) 15 100
Косалари (груз. ქოსალარი) 1056 100
Котиши (груз. კოთეში) 21 38 48 10
Ксоврети (груз. ქსოვრეთი) 37 100
Липи (груз. ლიპი) 12 92
Мацевани (груз. მაწევანი) 110 98
Менкалиси (груз. მენკალისი) 30 90
Месаме-Шамта (груз. მესამე შამთა) 0
Мохиси (груз. მოხისი) 15 100
Мухати (груз. მუხათი) 976 94
Навтиани (груз. ნავთიანი) 15 87
Намтвриани (груз. ნამტვრიანი) 210 33 65
Наосари (груз. ნაოსარი) 24 100
Напилнари (груз. ნაპილნარი) 0
Орбети (груз. ორბეთი) 400 87
Парцхиси (груз. ფარცხისი) 378 100
Патара-Дурнуки (груз. პატარა დურნუკი) 61 85
Патара-Ирага (груз. პატარა ირაგა) 139 85
Патара-Клдеиси (груз. პატარა კლდეისი) 0
Патара-Тонети (груз. პატარა თონეთი) 140 93
Питарети (груз. პიტარეთი) 0
Джврисхеви груз. ჯვრისხევი (бывш. Поляна - груз. პოლიანა) 17 76 24
Саграшени (груз. საღრაშენი) 256 99
Самгрети (груз. სამღრეთი) 386 63 25 11
Самшвилде (груз. სამშვილდე) 517 98
Сапудзреби (груз. საფუძრები) 99 99
Тбиси (груз. ტბისი) 91 99
Хаиши (груз. ხაიში) 597 99
Хописи (груз. ხოპისი) 27 100
Цинцкаро (груз. წინწყარო) 572 98
Цкнари-Абано (груз. წყნარი აბანო) 0
Чинчриани (груз. ჭინჭრიანი) 29 28 72
Чивчави (груз. ჭივჭავი) 399 98
Чхиквта (груз. ჩხიკვთა) 221 93
Шавсакдари (груз. შავსანდარი) 266 99
Шамта (груз. შამთა) 40 100
Шехветила (груз. შეხვეტილა) 36 89
Шихило (груз. შიხილო) 193 100
Энагети (груз. ენაგეთი) 414 99
Эртиси (груз. ერტისი) 319 97

Напишите отзыв о статье "Тетрицкаройский муниципалитет"

Примечания

  1. 1 2 3 [www.geostat.ge/cms/site_images/_files/english/population/01%20Population%20by%20municipalities%20for%20the%20beginning%20of%20the%20year.xls Численность населения краёв и муниципалитетов Грузии на начало года в 2006—2016 гг.]. [www.geostat.ge/index.php?action=page&p_id=473&lang=eng Национальная статистическая служба Грузии]. Проверено 30 апреля 2016. (англ.)
  2. 1 2 3 4 5 6 [upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/92/Georgia_Census_2002-_Ethnic_group_by_major_administrative-territorial_units.pdf Этнический состав Грузии по переписи 2002 года]  (англ.)
  3. [upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/5/5b/POPULATION_BY_RELIGIOUS_BELIEFS.pdf Конфессиональный состав Грузии по переписи 2002 года]  (англ.)
  4. [www.geostat.ge/index.php?action=page&p_id=473&lang=eng Статком Грузии. Численность населения на начало года в 2000-2010 гг.] (англ.)
  5. 1 2 3 4 5 Перепись населения Грузии 2002. Население сельских населённых пунктов (Census_of_village_population_of_Georgia) (груз.) — С. 207-212


Отрывок, характеризующий Тетрицкаройский муниципалитет

В балагане все были готовы, одеты, подпоясаны, обуты и ждали только приказания выходить. Больной солдат Соколов, бледный, худой, с синими кругами вокруг глаз, один, не обутый и не одетый, сидел на своем месте и выкатившимися от худобы глазами вопросительно смотрел на не обращавших на него внимания товарищей и негромко и равномерно стонал. Видимо, не столько страдания – он был болен кровавым поносом, – сколько страх и горе оставаться одному заставляли его стонать.
Пьер, обутый в башмаки, сшитые для него Каратаевым из цибика, который принес француз для подшивки себе подошв, подпоясанный веревкою, подошел к больному и присел перед ним на корточки.
– Что ж, Соколов, они ведь не совсем уходят! У них тут гошпиталь. Может, тебе еще лучше нашего будет, – сказал Пьер.
– О господи! О смерть моя! О господи! – громче застонал солдат.
– Да я сейчас еще спрошу их, – сказал Пьер и, поднявшись, пошел к двери балагана. В то время как Пьер подходил к двери, снаружи подходил с двумя солдатами тот капрал, который вчера угощал Пьера трубкой. И капрал и солдаты были в походной форме, в ранцах и киверах с застегнутыми чешуями, изменявшими их знакомые лица.
Капрал шел к двери с тем, чтобы, по приказанию начальства, затворить ее. Перед выпуском надо было пересчитать пленных.
– Caporal, que fera t on du malade?.. [Капрал, что с больным делать?..] – начал Пьер; но в ту минуту, как он говорил это, он усумнился, тот ли это знакомый его капрал или другой, неизвестный человек: так непохож был на себя капрал в эту минуту. Кроме того, в ту минуту, как Пьер говорил это, с двух сторон вдруг послышался треск барабанов. Капрал нахмурился на слова Пьера и, проговорив бессмысленное ругательство, захлопнул дверь. В балагане стало полутемно; с двух сторон резко трещали барабаны, заглушая стоны больного.
«Вот оно!.. Опять оно!» – сказал себе Пьер, и невольный холод пробежал по его спине. В измененном лице капрала, в звуке его голоса, в возбуждающем и заглушающем треске барабанов Пьер узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами или увещаниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть. Пьер не подошел больше к больному и не оглянулся на него. Он, молча, нахмурившись, стоял у двери балагана.
Когда двери балагана отворились и пленные, как стадо баранов, давя друг друга, затеснились в выходе, Пьер пробился вперед их и подошел к тому самому капитану, который, по уверению капрала, готов был все сделать для Пьера. Капитан тоже был в походной форме, и из холодного лица его смотрело тоже «оно», которое Пьер узнал в словах капрала и в треске барабанов.
– Filez, filez, [Проходите, проходите.] – приговаривал капитан, строго хмурясь и глядя на толпившихся мимо него пленных. Пьер знал, что его попытка будет напрасна, но подошел к нему.
– Eh bien, qu'est ce qu'il y a? [Ну, что еще?] – холодно оглянувшись, как бы не узнав, сказал офицер. Пьер сказал про больного.
– Il pourra marcher, que diable! – сказал капитан. – Filez, filez, [Он пойдет, черт возьми! Проходите, проходите] – продолжал он приговаривать, не глядя на Пьера.
– Mais non, il est a l'agonie… [Да нет же, он умирает…] – начал было Пьер.
– Voulez vous bien?! [Пойди ты к…] – злобно нахмурившись, крикнул капитан.
Драм да да дам, дам, дам, трещали барабаны. И Пьер понял, что таинственная сила уже вполне овладела этими людьми и что теперь говорить еще что нибудь было бесполезно.
Пленных офицеров отделили от солдат и велели им идти впереди. Офицеров, в числе которых был Пьер, было человек тридцать, солдатов человек триста.
Пленные офицеры, выпущенные из других балаганов, были все чужие, были гораздо лучше одеты, чем Пьер, и смотрели на него, в его обуви, с недоверчивостью и отчужденностью. Недалеко от Пьера шел, видимо, пользующийся общим уважением своих товарищей пленных, толстый майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым лицом. Он одну руку с кисетом держал за пазухой, другою опирался на чубук. Майор, пыхтя и отдуваясь, ворчал и сердился на всех за то, что ему казалось, что его толкают и что все торопятся, когда торопиться некуда, все чему то удивляются, когда ни в чем ничего нет удивительного. Другой, маленький худой офицер, со всеми заговаривал, делая предположения о том, куда их ведут теперь и как далеко они успеют пройти нынешний день. Чиновник, в валеных сапогах и комиссариатской форме, забегал с разных сторон и высматривал сгоревшую Москву, громко сообщая свои наблюдения о том, что сгорело и какая была та или эта видневшаяся часть Москвы. Третий офицер, польского происхождения по акценту, спорил с комиссариатским чиновником, доказывая ему, что он ошибался в определении кварталов Москвы.
– О чем спорите? – сердито говорил майор. – Николы ли, Власа ли, все одно; видите, все сгорело, ну и конец… Что толкаетесь то, разве дороги мало, – обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.
– Ай, ай, ай, что наделали! – слышались, однако, то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища. – И Замоскворечье то, и Зубово, и в Кремле то, смотрите, половины нет… Да я вам говорил, что все Замоскворечье, вон так и есть.
– Ну, знаете, что сгорело, ну о чем же толковать! – говорил майор.
Проходя через Хамовники (один из немногих несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения.
– Ишь мерзавцы! То то нехристи! Да мертвый, мертвый и есть… Вымазали чем то.
Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, что вызывало восклицания, и смутно увидал что то, прислоненное к ограде церкви. Из слов товарищей, видевших лучше его, он узнал, что это что то был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей…
– Marchez, sacre nom… Filez… trente mille diables… [Иди! иди! Черти! Дьяволы!] – послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.


По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади; но, выйдя к провиантским магазинам, они попали в середину огромного, тесно двигавшегося артиллерийского обоза, перемешанного с частными повозками.
У самого моста все остановились, дожидаясь того, чтобы продвинулись ехавшие впереди. С моста пленным открылись сзади и впереди бесконечные ряды других двигавшихся обозов. Направо, там, где загибалась Калужская дорога мимо Нескучного, пропадая вдали, тянулись бесконечные ряды войск и обозов. Это были вышедшие прежде всех войска корпуса Богарне; назади, по набережной и через Каменный мост, тянулись войска и обозы Нея.
Войска Даву, к которым принадлежали пленные, шли через Крымский брод и уже отчасти вступали в Калужскую улицу. Но обозы так растянулись, что последние обозы Богарне еще не вышли из Москвы в Калужскую улицу, а голова войск Нея уже выходила из Большой Ордынки.
Пройдя Крымский брод, пленные двигались по нескольку шагов и останавливались, и опять двигались, и со всех сторон экипажи и люди все больше и больше стеснялись. Пройдя более часа те несколько сот шагов, которые отделяют мост от Калужской улицы, и дойдя до площади, где сходятся Замоскворецкие улицы с Калужскою, пленные, сжатые в кучу, остановились и несколько часов простояли на этом перекрестке. Со всех сторон слышался неумолкаемый, как шум моря, грохот колес, и топот ног, и неумолкаемые сердитые крики и ругательства. Пьер стоял прижатый к стене обгорелого дома, слушая этот звук, сливавшийся в его воображении с звуками барабана.
Несколько пленных офицеров, чтобы лучше видеть, влезли на стену обгорелого дома, подле которого стоял Пьер.
– Народу то! Эка народу!.. И на пушках то навалили! Смотри: меха… – говорили они. – Вишь, стервецы, награбили… Вон у того то сзади, на телеге… Ведь это – с иконы, ей богу!.. Это немцы, должно быть. И наш мужик, ей богу!.. Ах, подлецы!.. Вишь, навьючился то, насилу идет! Вот те на, дрожки – и те захватили!.. Вишь, уселся на сундуках то. Батюшки!.. Подрались!..
– Так его по морде то, по морде! Этак до вечера не дождешься. Гляди, глядите… а это, верно, самого Наполеона. Видишь, лошади то какие! в вензелях с короной. Это дом складной. Уронил мешок, не видит. Опять подрались… Женщина с ребеночком, и недурна. Да, как же, так тебя и пропустят… Смотри, и конца нет. Девки русские, ей богу, девки! В колясках ведь как покойно уселись!
Опять волна общего любопытства, как и около церкви в Хамовниках, надвинула всех пленных к дороге, и Пьер благодаря своему росту через головы других увидал то, что так привлекло любопытство пленных. В трех колясках, замешавшихся между зарядными ящиками, ехали, тесно сидя друг на друге, разряженные, в ярких цветах, нарумяненные, что то кричащие пискливыми голосами женщины.
С той минуты как Пьер сознал появление таинственной силы, ничто не казалось ему странно или страшно: ни труп, вымазанный для забавы сажей, ни эти женщины, спешившие куда то, ни пожарища Москвы. Все, что видел теперь Пьер, не производило на него почти никакого впечатления – как будто душа его, готовясь к трудной борьбе, отказывалась принимать впечатления, которые могли ослабить ее.
Поезд женщин проехал. За ним тянулись опять телеги, солдаты, фуры, солдаты, палубы, кареты, солдаты, ящики, солдаты, изредка женщины.
Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.
Все эти люди, лошади как будто гнались какой то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались все одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески решительное и жестоко холодное выражение, которое поутру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.
Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.
Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердиты и недовольны. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще, куда идут, и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.
От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.
Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота, – бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер офицера о том, что солдат был болен и не мог идти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни.
Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.
Ни Пьер и никто из товарищей его не говорили ни о том, что они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.
Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое где по небу; красное, подобное пожару, зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.
Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову, сел на холодную землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди на этот странный, очевидно, одинокий смех.
– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами.
Какой то человек встал и подошел посмотреть, о чем один смеется этот странный большой человек. Пьер перестал смеяться, встал, отошел подальше от любопытного и оглянулся вокруг себя.
Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер. – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.


В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова, на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.
Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что войска эти состоят из дивизии Брусье и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то, что должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.
По странной случайности это назначение – самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, – получил Дохтуров; тот самый скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до тринадцатого года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая, что можно, когда все бежит и гибнет и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с двадцатью тысячами защищать город против всей наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Молоховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинский день, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1 и вся сила французской артиллерии направлена туда, – посылается никто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино – лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.