Тит Помпоний Аттик

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Тит Помпоний Аттик
К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

Тит Помпо́ний А́ттик (лат. Titus Pomponius Atticus, после 58 до н. э. — Квинт Цеци́лий Помпониа́н Аттик лат. Quintus Caecilius Pomponianus Atticus; ок. 110 до н. э. — 32 до н. э.) — древнеримский всадник и эпикуреец, наиболее известный как близкий друг Цицерона, от переписки с которым сохранилось более 200 писем.





Биография

Тит Помпоний происходил из всаднического рода Помпониев, который традиционно возводил своё происхождение к Нуме Помпилию. Аттик и Цицерон познакомились около 90 до н. э., изучая право у Квинта Муция Сцеволы Авгура до смерти последнего около 87 до н. э.[1]. Во время добровольного изгнания Цицерона после дела Росция Тит находился в Афинах, где Цицерон продолжал учёбу. Активная переписка между Аттиком и Цицероном началась после возвращения Цицерона в Рим: Аттик (этот когномен он принял, так как значительную часть жизни провёл в Греции) остался в Афинах, занимаясь финансами и книготорговлей. Около 58 до н. э. умер дядя Аттика Квинт Цецилий и по завещанию усыновил его, а также оставил крупное наследство. В результате Аттик перешёл в род Цецилиев и стал называться Квинт Цецилий Помпониан Аттик[2].

Аттик помогал равнявшемуся на нобилитет Цицерону обустроить виллу в Тускуле, присылая элементы отделки[3] или советуя их[4]. Параллельно Аттик рекомендовал Цицерона другим финансистам в Риме для обеспечения друга деньгами. Цицерон просил Аттика: «...отправляй, пожалуйста, мне в возможно большем числе и возможно скорее и гермы, и статуи, и прочее, что покажется тебе достойным и того места, и моего усердия, и твоего тонкого вкуса, особенно же то, что ты сочтешь подходящим для гимнасия и ксиста»[4].

Цицерон также неоднократно просил Аттика присылать ему некоторые книги для чтения — в частности, в 67 до н. э. Цицерон просил своего друга собрать для себя библиотеку для новой тускульской усадьбы[3].

Известно также, что Аттик владел отрядом гладиаторов[5].

Цицерон и Аттик породнились путём брака сестры Аттика Помпонии и брата Цицерона Квинта.

Напишите отзыв о статье "Тит Помпоний Аттик"

Примечания

  1. Утченко С. Л. — Цицерон и его время. Москва: Мысль, 1972. С. 120
  2. Цицерон. Att., III, 20 (LXXVIII)
  3. 1 2 Цицерон. Att., I, 7 (III)
  4. 1 2 Цицерон. Att., I, 8 (IV), 2
  5. Цицерон. Att., IV, 4a (CIX), 2

Литература

  • Утченко С. Л. — Цицерон и его время. Москва: Мысль, 1972
  • [www.archive.org/stream/tituspomponiusat00byrnuoft/tituspomponiusat00byrnuoft_djvu.txt Alice Hill Byrne — Titus Pomponius Atticus: chapters of a biography]  (англ.)
  • [books.google.com/books?id=izG90oETbXUC&lpg=PP1&dq=Titus%20Pomponius%20Atticus&hl=ru&pg=PP1#v=onepage&q=&f=false Olaf Perlwitz — Titus Pomponius Atticus. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1992. 151 p.] ISBN 978-3-515-06170-4  (нем.)

Ссылки

  • [quod.lib.umich.edu/m/moa/ACL3129.0001.001/429?rgn=full+text;view=image Тит Помпоний Аттик] (англ.). — в Smith's Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.

Отрывок, характеризующий Тит Помпоний Аттик


Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненной тоской ожидал конца того дела, которого он считал себя причиной, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для себя страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь, – отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтобы усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том, какое действие произведут эти батареи.
Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора двести орудий направлены на русских, но что русские все так же стоят.
– Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, – сказал адъютант.
– Ils en veulent encore!.. [Им еще хочется!..] – сказал Наполеон охриплым голосом.
– Sire? [Государь?] – повторил не расслушавший адъютант.
– Ils en veulent encore, – нахмурившись, прохрипел Наполеон осиплым голосом, – donnez leur en. [Еще хочется, ну и задайте им.]
И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что то делает для себя) он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.
И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.