Товарищество «Эмиль Циндель»

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Товарищество «Эмиль Циндель»
Основание

1874

Упразднена

1918

Причина упразднения

Национализация

Оборот

20 миллионов

К:Компании, основанные в 1874 годуК:Компании, упразднённые в 1918 году

Товарищество «Эмиль Циндель» — ситцепечатная фирма в Москве.

Товарищество имело одно из крупнейших ситцепечатных фабрик в Российской империи.





Историческое расположение

Товарищество «Эмиль Циндель» находилось по адресу Москва, Большой Черкасский переулок, дом 2 в бывшем доме графа Шереметева[1].

История

В 1823 году швейцарец Бухер создал мастерскую по набивке ситцев. В 1825 году хозяин мастерской швейцарец Г. Фрауенфельдер. В 1833 году Фрауенфельдер принял в мастерскую химика-колориста, немца Г. Штейнбаха. В 1834 году Фрауенфельдер умер. Штейнбах женился на его бывшей жене и стал главным на предприятии. При Штейнбахе происходила ручная набивка многоколерных рисунков. В 1836 году Штейнбах уехал из Москвы и хозяином стал И. Штейнбах. В 1847 прежний хозяин переехал а Мюльгаузен. Новый хозяин зять прежнего Эмил Циндель, эльзасец. Циндель переформировал предприятие в паевое товарищество. В 1856 году товарищество получило право на изображение Государственного герба Российской империи на вывесках, рекламе, ярлыках. В 1870-х годах фабрика переделана: обновлены корпусы, куплена новая техника. Архитектор Э. Шлумбергер[1].

Товарищество «Эмиль Циндель» учреждено в 1874 году. С 1874 года по 1901 год председатель правления И. К. Прове. В 1882 году товарищество получило право на изображение Государственного герба Российской империи на вывесках. 1886 году кроме ситца стали создавать сатин, батист и другие ткани. В 1888 стали работать над набивными зимним тканями. В 1896 году товарищество получило право на изображение Государственного герба Российской империи на вывесках. В 1898 году произведена мерсеризаци — способ создания и хлопчатобумажных тканей шёлковых. В 1900 году товарищество поспособствовало организации Общество потребителей Кожевнического фабрично-заводского района Москвы. С 1901 года по 1917 год председатель правления А. Л. Кноп[1].

С 1906 года в фабрично-земской больнице при Товариществе работает известный врач Яков Некрасов[2].

В 1914 году в фабрике работало 35 печатных машин. Задействовано 3,1 тысяч людей. Доходы составляли 20 миллионов рублей. В 1918 году фабрика национализирована в «Первая ситценабивная фабрика». В 1978 году носит имя «Ситценабивная фабрика объединения Мосхлоппром». В XXI веке акционерное общество «Ситценабивная фабрика»[1].

Отделения

В 1889 году товарищество создало отделения[1]:

  • Магазин по оптовой продаже на Старопанский переулок дом 3.
  • Магазин в Пассаже Солодникова, Верхних торговых рядах, Арбате.

Награды

Товарищество «Эмиль Циндель» часто получали высокие награды, также право на изображение Государственного герба Российской империи на вывесках, рекламе, ярлыках[1].

Напишите отзыв о статье "Товарищество «Эмиль Циндель»"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 [dic.academic.ru/dic.nsf/moscow/3481/Товарищество 25-летие Товарищества ситце-набивной мануфактуры «Эмиль Циндель»]. — 1899.
  2. [mj.rusk.ru/show.php?idar=801483 Московский журнал - "Никогда не унывающий доктор"]

Отрывок, характеризующий Товарищество «Эмиль Циндель»

Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.