Торжественная месса ми мажор (Керубини)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Торже́ственная ме́сса ми мажо́р для четырёх солистов, четырёхголосного хора и оркестра — торжественная месса (лат. missa solemnis) Л. Керубини, сочинённая в 1818 году. Это третья из шести месс, написанных композитором, пока он руководил парижской Королевской капеллой (в эпоху Реставрации). При его жизни никогда не издавалась. Поскольку месса начинается в одноимённом ми миноре, иногда её обозначают этой тональностью.





Структура

Месса состоит из шести номеров, которые, впрочем, легко разбиваются на отдельные структурные части, хотя резкого перехода между ними почти никогда нет.

  • Kyrie написано в традиционной трёхчастной форме, исполняется хором.
    • Kyrie eleison — открывается кратким оркестровым вступлением, сразу же в миноре.
    • Christe eleison — в отличие от того, как это было в предыдущих мессах, построено не на новом материале, а на уже введённом в Kyrie eleison, но в мажоре.
    • Kyrie eleison — повторение первой части, но без оркестрового вступление, и кода.
  • Gloria написана сложно, можно выделить пять больших разделов, четвёртый повторяет первый, придавая всему построению гармоничную завершенность. Привлекает внимание отсутствие обычной фуги в конце, вместо которой поставлена лёгкая кода.
    • Gloria in excelsis Deo — двухчастного построения, в форме A-B-A-C (Gloria — Et in terra — Laudamus — каданс).
    • Gratias agimus tibi — рондо A1-B1-A2-B2-A3, чередуются хор и терцет солистов (Gratias — Domine Deus — Deus pater — Domine fili — Domine Deus, Agnus Dei).
    • Qui tollis — традиционно трёхчастно. Чередуются последовательно три солиста и хор.
    • Quoniam tu solus — повторяет Gloria in excelsis Deo с небольшими изменениями в конце.
    • Cum sancto spiritu — кода для солистов и хора в форме A-B-A-B-C, где C — собственно кода.
  • Credo состоит из длинной вступительной части (Credo), двух повествовательных (Et incarnatus и Et resurrexit), двух частей, повторяющих в общем музыку первой (Et in spiritum sanctum и Et unam sanctam), и заключительной фуги Amen.
    • Credo in unum Deum — хоровая вступительная часть в медленном темпе, в форме A1-A2-A3-A1 (Credo in unum Deum — Et in unum Dominum — Genitum — Qui propter), чередуются разные части хора (женский — мужской — женский — весь хор). Пройдя через ряд модуляций, тема возвращается к исходной тонике.
    • Et incarnatus est — своеобразное нисхождение с непрерывным музыкальным развитием: поют последовательно три солиста (Et incarnatus — Et homo — Crucifixus). Оркестр умолкает.
    • Et resurrexit — после паузы происходит будто бы взрыв ликования, затем снова, как и положено, pianissimo на «et mortuos». Далее вставлены несколько переходных тактов.
    • Et in spiritum sanctum — квартет солистов. Мелодия отличается от бывшей в Credo in unum Deum, однако окрестровый аккомпанемент всё тот же.
    • Et unam sanctam — на материале Credo in unum Deum.
    • Amen — фугато.
  • Sanctus имеет форму A1-B-C-B-A2, где B — Osanna, C — дуэт солистов (женский) Benedictus, A2 — повторение открывающих номер фанфар (вместо «Sanctus» поётся «Osanna»).
  • Agnus Dei, как всегда, делится на две части.
    • Agnus Dei — трёхчастный. Два первые обращения открываются валторнами. В них терцету солистов («Agnus Dei») противостоит бас («Miserere nobis»). Третье обращение исполняется хором.
    • Dona nobis pacem — начинается с той же фразы у валторн, которая повторяется два раза, как в Agnus Dei (поёт хор). Затем следует кода.

Музыка

Характер музыки мессы удивительно разнообразен. Открывающее её Kyrie и его жалобными интонациями, напоминающими едва ли не плач, вполне могло бы сослужить интроитом какому-нибудь реквиему (Керубини окончил свой знаменитый до-минорный реквием всего за два года до написания этой мессы). Следующая затем Gloria выделяется своей бравурностью. Оркестр в ней полнозвучен, обилие ударных уже не поражает (сочинённую всего за двадцать лето до этого Мессу in tempore belli Й. Гайдна окрестили за это «Paukenmesse» — мессой литавр). Музыка переливается, блестит, как бы играя со слушателем — то хор громко поёт «Gloria» (слава), то затаившись, «pax» (мир), то снова, с наскоком, почти почти выкрикивается по многу раз «Gratias» (благодарения). Появляются наконец солисты (Domine Deus — Господи Боже), обращающиеся к Богу. Хор поддерживает их, и, когда всеобщее единение в молении, казалось бы, доходит до предела, наступает момент Qui tollis (берущий на себя грехи). Наивысшего напряжения музыка достигает на последнем «miserere», разрешаясь в повторение старой темы («Quoniam tu solus»), которая звучит после этого напряжения ещё более громко. Кода в Gloria служит для завершения того объединения солистов с хором, которого не состоялось чуть ранее.

Credo всегда является важнейшей частью мессы. Вместе с тем, это самая сложная её часть для музыкального решения — из-за длинноты текста и его полнейшей ритмической неупорядоченности. Часто её пытаются сократить за счёт быстрого темпа. Керубини поступает иначе. Следуя традиции, он даёт все слова до Et incarnatus сразу. В размеренном движении хора, в его четырёхдольной поступи чувствуется столь нужная для Символа веры уверенность людей в том, что они говорят. Женская половина хора поёт про Бога-Отца, мужская — про Бога-Сына. Весь хор целиком заявляет, что Бог сошел на землю. Солисты рассказывают историю Иисуса Христа: начинаясь светлым, лёгким сопрано, она уходит в бас и, как положено, затихает там на словах «passus et sepultus est» (страдавший и похороненный). Струнные нетерпеливо дают одну и ту же ноту, наконец всё взрывается в Et resurrexit (и воскрес). Возвращается первый отдел Credo, теперь в виде квартета солистов (Et in spiritum sanctum — И в Святого Духа), который затем переходит в убедительнейшие слова хора о Церкви (Et unam sanctam). В конце помещается традиционное торжественное фугато Amen.

Sanctus удивляет краткостью Benedictus: хотя он исполняется всё-таки солистами, ради достижения полного единства всего номера, Керубини отводит ему лишь шесть тактов. В результате получается мощная светлая молитва, смешение фанфар, литавр и хорового пения, наглядно рисующее картину Осанны в вышних (Osanns in excelsis). Напротив, не входящая в ординарный чин O salutaris hostia, но столь любимая Керубини, чистотой, прозрачностью и почти полным отсутствием оркестра (играют только струнные, причём очень тихо) производимым эффектом напоминает антифоны. Заключительный Agnus Dei весь пронизан идеей мира (pax). Моление о нём начинается уже самой первой мягкой фразой валторн, затем осторожно вступают солисты, затем наконец хор, постепенно всё затухает и разрешается тихим мажорным аккордом, обещающим только хорошее. Керубини показывает, насколько сильно желает покоя и себе, и истощённой Революцией, войнами и переворотами Франции.

Записи

Ноты

Партитуры мессы в свободном доступе нет.

Напишите отзыв о статье "Торжественная месса ми мажор (Керубини)"

Отрывок, характеризующий Торжественная месса ми мажор (Керубини)

– Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, – строго сказал ему генерал с белыми усами и красным, румяным лицом.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Пьера с тринадцатью другими отвели на Крымский Брод, в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
В каретном сарае одного дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все содержащиеся здесь ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата, очевидно, маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
Эти первые дни, до 8 го сентября, – дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжелые для Пьера.

Х
8 го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которой с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно, штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n'avoue pas son nom [тот, который не говорит своего имени]. И, равнодушно и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими тринадцатью повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, все, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри с печами и трубами и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Ново Девичьего монастыря, и особенно звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник рождества богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.
Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе, вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n'avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда то, с несомненной уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожной щепкой, попавшей в колеса неизвестной ему, но правильно действующей машины.
Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля, недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.
Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.
Даву сидел на конце комнаты над столом, с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какой то бумагой, лежавшей перед ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил:
– Qui etes vous? [Кто вы такой?]
Пьер молчал оттого, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своей жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, что сказать. Сказать то же, что он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде чем Пьер успел на что нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.
– Я знаю этого человека, – мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтобы испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову, как тисками.
– Mon general, vous ne pouvez pas me connaitre, je ne vous ai jamais vu… [Вы не могли меня знать, генерал, я никогда не видал вас.]
– C'est un espion russe, [Это русский шпион,] – перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе Пьер вдруг быстро заговорил.
– Non, Monseigneur, – сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. – Non, Monseigneur, vous n'avez pas pu me connaitre. Je suis un officier militionnaire et je n'ai pas quitte Moscou. [Нет, ваше высочество… Нет, ваше высочество, вы не могли меня знать. Я офицер милиции, и я не выезжал из Москвы.]
– Votre nom? [Ваше имя?] – повторил Даву.
– Besouhof. [Безухов.]
– Qu'est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas? [Кто мне докажет, что вы не лжете?]
– Monseigneur! [Ваше высочество!] – вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.
Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.
В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.