Тоталитаризм

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Формы правления, политические режимы и системы
Портал:Политика · править

Тоталитари́зм (от лат. totalis — весь, целый, полный; лат. totalitas — цельность, полнота[1][2]) — политический режим, стремящийся к полному (тотальному) контролю государства над всеми аспектами жизни общества и человека.

Тоталитаризм с точки зрения политологии — форма отношения общества и власти, при которой политическая власть берёт под полный (тотальный) контроль общество, полностью контролируя все аспекты жизни человека[3][4]. Проявления оппозиции в любой форме жестоко и беспощадно подавляются или пресекаются государством.

Исторически понятие «тоталитарное государство» (итал. stato totalitario) появилось в начале 1920-х для характеристики режима Бенито Муссолини. Тоталитарному государству были свойственны неограниченные законом полномочия власти, ликвидация конституционных прав и свобод, репрессии в отношении инакомыслящих, милитаризация общественной жизни[5]. Правоведы итальянского фашизма и немецкого нацизма использовали термин в положительном ключе, а их критики — в отрицательном[6]. В послевоенные годы объединение сталинизма и фашизма под одной вывеской тоталитаризма широко использовалось как в научных исследованиях, так и в антикоммунистической пропаганде[7].





Происхождение и употребление термина

Спектр применимости термина

При использовании в настоящее время выражения «тоталитаризм», как правило, подразумевается, что режимы Адольфа Гитлера в Германии, Иосифа Сталина в СССР и Бенито Муссолини в Италии были тоталитарными. Различные авторы также относят к тоталитарным режимы Франко в Испании, Салазара в Португалии, Мао Цзэдуна в КНР[8], «красных кхмеров» в Кампучии[9], Хомейни в Иране[8], талибов в Афганистане[10], Ахмета Зогу и Энвера Ходжи в Албании[11], Ким Ир Сена и Ким Чен Ира в Северной Корее[9][12], Московское царство[13][14], Саддама Хусейна в Ираке, Хо Ши Мина во Вьетнаме, Сапармурата Ниязова[15] в Туркменистане, Сомосы в НикарагуаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3115 дней], Иди Амина в УгандеК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3115 дней], Масиаса Нгемы Бийого в Экваториальной ГвинееК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3115 дней], аль-Сауда в Саудовской Аравии[16] и др. Иногда термин используется для характеристики отдельных аспектов политики (например, милитаризма США при президенте Буше[17]).

Вместе с тем, подобное применение понятия «тоталитаризм» продолжает вызывать критику[18]. Критики выражают несогласие с приравниванием политических систем сталинизма и фашизма, произвольным употреблением термина политиками, противопоставлением обвиняемых в тоталитаризме режимов демократии. Его смысловое содержание постоянно менялось в угоду политической конъюнктуре[19][неавторитетный источник? 2593 дня], и некоторые исследователи считают этот термин клише[20].

Режимы Муссолини и Гитлера; появление термина «тоталитаризм»

Термин «тоталитаризм», впервые появившийся у Джованни Амендолы в 1923 для критической характеристики режима Муссолини, был впоследствии популяризован самими итальянскими фашистами. В частности, в 1926 его начал использовать философ Джованни Джентиле. В статье Муссолини «Доктрина фашизма» (1931 г.) тоталитаризм понимается как общество, в котором главная государственная идеология обладает решающим влиянием на граждан. Как писал Муссолини, тоталитарный режим означает, что «итал. Tutto nello Stato, niente al di fuori dello Stato, nulla contro lo Stato»[21] — то есть, все аспекты жизни человека подчинены государственной власти. Джентиле и Муссолини полагали, что развитие коммуникационных технологий приводит к непрерывному совершенствованию пропаганды, следствием чего явится неизбежная эволюция общества в сторону тоталитаризма (в их определении). После прихода к власти Гитлера, термин «тоталитаризм» стал использоваться в адрес режимов Италии и Германии, причём сторонники фашизма и нацизма использовали его в положительном ключе, а противники — в отрицательном[22].

Критика СССР

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Параллельно, начиная с середины 1930-х годов на Западе стали звучать аргументы, что определённые черты сходства есть между политическими системами СССР, Италии и Германии. Отмечалось, что во всех трёх странах установились репрессивные однопартийные режимы во главе с сильными лидерами (Сталиным, Муссолини и Гитлером), стремящиеся к всеохватывающему контролю и призывающие порвать со всеми традициями во имя некой высшей цели. Среди первых, кто обратил на это внимание, были анархисты Армандо Борги (1925)[23] и Всеволод Волин (1934)[23], священник Луиджи Стурцо (1926)[24], историк Чарльз Бирд (1930)[24], писатель Арчибальд Маклейш (1932)[24], философ Хорас Каллен (1934)[24]. Характеризуя перерождение советского режима, Лев Троцкий в книге «Преданная революция» (1936) назвал его «тоталитарным»[25]. После показательных процессов 1937 года те же идеи стали выражать в своих работах и выступлениях историки Эли Халеви и Ханс Кон, философ Джон Дьюи, писатели Юджин Лайонс, Элмер Дэвис и Уолтер Липпман, экономист Кельвин Гувер и другие[24].

В 1939 году заключение Пакта Молотова — Риббентропа вызвало глубокую озабоченность на Западе, которая переросла в бурю негодования после вторжения Красной Армии в Польшу, а затем в Финляндию[24]. Американский драматург Роберт Шервуд ответил пьесой «Да сгинет ночь», удостоенной Пулитцеровской премии, в которой он осудил совместную агрессию Германии и СССР. Американский сценарист Фредерик Бреннан[en] для своей повести «Позволь называть тебя товарищем» придумал слово «коммунацизм». В июне 1941 британский премьер-министр Уинстон Черчилль сказал, что нацистский режим неотличим от худших черт коммунизма[24] (что созвучно его же высказыванию, сделанному после войны: «Фашизм был тенью или уродливым детищем коммунизма»[26]).

После начала Великой Отечественной войны и в особенности после вступления США во Вторую мировую войну критика СССР пошла на убыль. Более того, начал получать распространение взгляд, что между СССР, США и Великобританией есть много общего. Но в то же время в 1943 году вышла книга публициста Изабел Патерсон «Бог из машины», в которой СССР был вновь назван «тоталитарным обществом».

Подобные критические взгляды на СССР с самого начала вызывали острые споры, однако в годы холодной войны приобрели массовую популярность и были подхвачены антикоммунистической пропагандой. Многие либералы, социал-демократы, христианские демократы, анархисты и другие идеологические противники фашизма, нацизма и сталинизма стали сторонниками теории («тоталитарной модели»), что все три системы являлись разновидностями одной системы — тоталитаризма. Так, 13 мая 1947 президент США Гарри Трумэн сказал: «Нет никакой разницы между тоталитарными государствами. Мне всё равно, как вы их называете: нацистскими, коммунистическими или фашистскими». Наряду со словом «тоталитарный», по отношению к коммунистической идеологии использовалось выражение «красный фашизм». В то время как одни считали подобный подход спорным, другим он казался очевидным. Так, генерал Джон Дин опубликовал книгу «Странный союз»[27], в которой выразил искреннее сожаление, что русский народ не видит сходства между режимами в родной стране и в побеждённой нацистской Германии.

Статус научной концепции за термином «тоталитаризм» утвердил собравшийся в 1952 г. в США политологический симпозиум, где он был определен как «закрытая и неподвижная социокультурная и политическая структура, в которой всякое действие — от воспитания детей до производства и распределения товаров — направляется и контролируется из единого центра»[28]

Тоталитарная модель стала также предметом научных исследований таких специалистов, как Арендт, Фридрих, Линц и др., которые занимались сравнительным анализом советского и нацистского режимов. Согласно модели, целью тоталитарного контроля над экономикой и обществом является их организация по единому плану[29]. Всё население государства мобилизуется для поддержки правительства (правящей партии) и его идеологии, при этом декларируется приоритет общественных интересов над частными. Организации, чья деятельность не поддерживается властью, — например, профсоюзы, церковь, оппозиционные партии — ограничиваются или запрещаются. Роль традиции в определении норм морали отвергается, вместо этого этика рассматривается с чисто рациональных, «научных» позиций. Центральное место в риторике занимает попытка приравнять нацистские преступления в ходе целенаправленного истребления миллионов людей по национальному признаку (геноцида) и пенитенциарную систему в СССР. Сторонники концепции полагали, что тоталитаризм качественно отличался от деспотичных режимов, существовавших до XX века. Однако до сих пор специалисты не пришли к единому мнению, какие именно черты следует считать определяющими для тоталитарных режимов.

После начала хрущёвской «оттепели» теория претерпела серьёзный кризис, поскольку не могла объяснить процесс ослабления режима изнутри. Кроме того, возник вопрос, является ли СССР по-прежнему тоталитарным режимом или сравнение очевидно меняющейся советской системы с поверженными фашистскими режимами неуместно. Возникла потребность в формулировке модели, которая бы объяснила приход диктаторов к власти и её дальнейшую эволюцию.

Советологи конца 60-х - начала 70-х годов Р. Такер, С. Коэн, М. Левин и другие указывали, что понятие тоталитаризм слишком узкое для понимания всей специфики советской истории, и предложили его замену понятием сталинизм[30].

В 1970-е гг., в силу дальнейшего смягчения режима в СССР, термин «тоталитаризм» стал всё реже употребляться советологами, однако продолжал оставаться популярным среди политиков. В своём эссе «Диктатура и двойные стандарты» (1978 г.) Джин Киркпатрик настаивала, что следует отличать тоталитарные режимы от авторитарных. Согласно Киркпатрик, авторитарные режимы заинтересованы преимущественно в своём собственном выживании и поэтому, в отличие от тоталитаризма, допускают отчасти автономное функционирование элементов гражданского общества, церкви, судов и прессы. Отсюда был сделан вывод, получивший известность при Рейгане как «доктрина Киркпатрик», что во внешней политике США могут оказывать временную поддержку авторитарным режимам ради борьбы с тоталитаризмом и продвижения американских интересов.

Падение коммунистических режимов в странах советского блока и СССР во второй половине 1980-х вызвало повторный кризис в теории. Утверждение, что тоталитарные режимы не способны сами инициировать радикальные реформы, было признано ошибочным. Однако в целом анализ тоталитаризма внёс значительный вклад в сравнительную политологию[31], и употребление этого термина до сих пор достаточно распространено.

В Восточной Европе после вторжения в Чехословакию интеллигенция называла «тоталитаризмом» политику жёсткой цензуры, мракобесия, уничтожения нежелательной (с точки зрения режима) исторической памяти и культуры[32].

В Советском Союзе тоталитаризм официально считался характеристикой исключительно буржуазных государств периода империализма, в особенности фашистской Германии и Италии[33]. Использование термина по отношению к социалистическим государствам называлось клеветой и антикоммунистической пропагандой. В то же время советская пропаганда называла некоторые зарубежные коммунистические режимы фашистскими (например, Тито в Югославии или Пол Пота в Камбодже)[34].

Советские диссиденты и, после начала перестройки, большинство реформаторов (включая Лигачёва) также называли советскую систему тоталитарной[35]. Использование термина было связано главным образом с отсутствием в советской политологии лексикона, необходимого для критического анализа истории СССР. При этом вопросы природы и стабильности тоталитарного режима играли в возникшей дискуссии вторичную роль; на первом плане было подавление гражданских прав, отсутствие общественных институтов, защищающих человека от государственного произвола, монополия КПСС на политическую власть. Это служило одним из оправданий для призывов к радикальным реформам. В начале 1990-х эти тенденции нашли отражение в нормативных актах. Например, преамбула Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» провозглашает, что за годы Советской власти миллионы людей стали жертвами произвола тоталитарного государства[36].

Концепция тоталитарного общества

Наибольшее распространение среди специалистов по сравнительной политологии получила модель тоталитаризма, которую в 1956 г. предложили Карл Фридрих и Збигнев Бжезинский. Фридрих и Бжезинский отказались от попыток дать краткое абстрактное определение и вместо этого применили эмпирический подход, согласно которому тоталитаризм представляет собой совокупность принципов, общих для фашистских режимов и СССР периода Сталина. Это позволило им выделить целый ряд определяющих признаков, а также ввести в представление о тоталитаризме элемент динамического развития, — но не возможность системных изменений. В новой трактовке тоталитаризм означал не столько полный контроль государства над деятельностью каждого человека (что невозможно практически), сколько принципиальное отсутствие ограничений над таким контролем.

Признаки тоталитарного общества по версии К. Фридриха и З. Бжезинского

В своей работе «Тоталитарная диктатура и автократия» (1956 г.) Карл Фридрих и его бывший аспирант Збигнев Бжезинский, на основе эмпирического сравнения сталинского СССР, нацистской Германии и фашистской Италии, сформулировали ряд определяющих признаков тоталитарного общества. Исходный перечень состоял из шести признаков, но во втором издании книги авторы добавили ещё два, а впоследствии другие исследователи также вносили уточнения:

  1. Наличие одной всеобъемлющей идеологии, на которой построена политическая система общества.
  2. Наличие единственной партии, как правило, руководимой диктатором, которая сливается с государственным аппаратом и тайной полицией.
  3. Крайне высокая роль государственного аппарата, проникновение государства практически во все сферы жизни общества.
  4. Отсутствие плюрализма в средствах массовой информации.
  5. Жёсткая идеологическая цензура всех легальных каналов поступления информации, а также программ среднего и высшего образования. Уголовное наказание за распространение независимой информации.
  6. Большая роль государственной пропаганды, манипуляция массовым сознанием населения.
  7. Отрицание традиций, в том числе традиционной морали, и полное подчинение выбора средств поставленным целям (построить «новое общество»).
  8. Массовые репрессии и террор со стороны силовых структур.
  9. Уничтожение индивидуальных гражданских прав и свобод.
  10. Централизованное планирование экономики.
  11. Почти всеобъемлющий контроль правящей партии над вооружёнными силами[37] и распространением оружия среди населения.
  12. Приверженность экспансионизму.
  13. Административный контроль над отправлением правосудия.
  14. Стремление стереть все границы между государством, гражданским обществом и личностью[38].

Приведённый перечень не означает, что всякий режим, которому присуща хотя бы одна из указанных черт, следует относить к тоталитарным. В частности, некоторые из перечисленных черт в разное время были также свойственны демократическим режимам. Аналогично, отсутствие какого-то одного признака не является основанием для классификации режима как нетоталитарного. Однако первые два признака, по мнению исследователей тоталитарной модели, являются её наиболее яркими характеристиками[22].

Основные выводы анализа тоталитарной модели

Отправной точкой тоталитарной модели является декларация некой высшей цели, во имя которой режим призывает общество расстаться со многими политическими, правовыми и общественными традициями[38][39]. Изучение модели показало, что после подавления традиционных общественных институтов, людей легче сплотить в единое целое и убедить пожертвовать любыми другими целями ради достижения главной[40]. Доминирующая в этих странах идеология объясняла выбор средств, трудности, опасности и т. п. в терминах всё той же цели и обосновывала, почему государству нужны практически неограниченные полномочия. Пропаганда сочеталась с использованием передовых технологий политического сыска для подавления любого инакомыслия. Результатом было обеспечение массовой мобилизации в поддержку режима[41].

Концентрация власти выражалась в монополизации процесса принятия окончательных решений во всех сферах деятельности, а также принципиальном отсутствии ограничений на масштаб этих решений и на масштаб санкций. Всё большее проникновение государства означало всё большее сужение автономного пространства, вплоть до его полной ликвидации. Это приводило с одной стороны к атомизации общества, а с другой стороны, к слиянию всех политических сфер, в нём существовавших, в одно единое целое[38].

В отличие от полицейского государства, в котором меры по поддержанию порядка проводятся согласно установленным процедурам, в тоталитарных режимах у правоохранительных органов была широкая свобода действий, что обеспечивало их непредсказуемость и подконтрольность руководству страны. Поскольку, согласно тоталитарной модели, стремление к высшей цели было идеологической основой всей политической системы, о её достижении никогда не могло быть объявлено. Это означало, что идеология занимала подчинённое положение по отношению к лидеру страны и могла им произвольно трактоваться по ситуации[40].

Другим выводом теории является обоснование организованного и масштабного насилия против определённой многочисленной группы (например, евреев в нацистской Германии или кулаков в сталинском СССР)[32][40]. Эта группа обвинялась во враждебных действиях против государства и в возникших трудностях.

Мнение К. Поппера

Тоталитарная модель была долгое время предметом изучения со стороны историков и политологов и при этом оказала влияние на другие современные ей концепции. В частности, в своём труде «Открытое общество и его враги» (1945 г.) Карл Поппер противопоставил тоталитаризм либеральной демократии. Поппер утверждал, что поскольку процесс накопления человеческого знания непредсказуем, то теории идеального государственного управления (которая, по его мнению, лежит в фундаменте тоталитаризма) принципиально не существует. Следовательно, политическая система должна быть достаточно гибкой, чтобы правительство могло плавно менять свою политику и чтобы политическая элита могла быть отстранена от власти без кровопролития. Такой системой Поппер полагал «открытое общество» — общество, открытое для множества точек зрения и субкультур.

Мнение Ханны Арендт

Массовое распространение теория тоталитаризма получила после выхода в свет книги философа Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма» (1951 г.). Центром внимания стали масштабный террор и беспрецедентное насилие, связанные с Холокостом и ГУЛАГом. Основой режима Арендт считала официальную идеологию, которая заявляла о своей способности объяснить все аспекты человеческой деятельности. По её мнению, идеология становилась связующим звеном между отдельными людьми и делала их беззащитными перед государством, в том числе, перед произволом диктатора.

Арендт полагала, что хотя итальянский фашизм представлял собой классический образец диктатуры, нацизм и сталинизм существенно отличались от него. В этих странах государство было полностью подчинено контролю одной партии, представляющей либо нацию[42], либо пролетариат. Напротив, по мнению Арендт, фашизм Муссолини ставил государство над партией. Арендт также подчёркивала роль пангерманизма нацистского режима и панславизма сталинского режима как частных случаев «континентального империализма» и свойственного ему расизма.

Следует отметить, что в отличие от других политических теоретиков, которые пытались изобразить сталинский тоталитаризм следствием коллективистской коммунистической идеологии как таковой, Арендт главной причиной тоталитаризма считала атомизацию, разобщенность масс, в результате чего они не способны к самоорганизации и поэтому нуждаются во внешней мобилизации. При этом Арендт подчеркивала, что ленинский режим ещё не был тоталитарным.[43]

Схожих с Арендт взглядов придерживались впоследствии и другие философы и историки, в частности, Эрнст Нольте, который рассматривал нацизм как зеркальное отражение большевизма[44]. Фридрих, Линц и другие историки склоняются к точке зрения, что нацизм всё-таки был ближе к итальянскому фашизму, чем к сталинизму.

Мнение Дж. Талмона

В 1952 г. Дж. Талмон ввёл термин «тоталитарная демократия» для обозначения режима, основанного на принуждении, в котором граждане, формально обладая избирательным правом, на практике лишены возможности оказывать влияние на процесс принятия государственных решений.

Мнение Карлтона Хейса

В ноябре 1939 года, на первом научном симпозиуме, посвящённом природе тоталитарного государства, американский исследователь Карлтон Хейс (Carlton Hayes) объяснил, что тоталитаризм — это феномен рыночной экономики, феномен буржуазной цивилизации и за её пределами он не работает. К тоталитарным режимам Карлтон Хейс отнёс Италию Муссолини и гитлеровскую Германию. Сталинский Советский Союз, по его убеждению, — совершенно иной тип государства.

Мнение Карла Фридриха

Карл Фридрих опубликовал ряд работ по тоталитаризму, включая «Тоталитарная диктатура и автократия» (1956 г., в соавторстве с Бжезинским) и «Развитие теории и практики тоталитарных режимов» (1969). В первой из них он сформулировал ряд признаков тоталитаризма, приведённые выше. Во второй он провёл анализ роли общественного согласия и мобилизации в поддержку режима. Согласно Фридриху, террор не исчез в СССР после смерти Сталина. Массовая поддержка режима по-прежнему обеспечивалась за счёт использования передовых технологий тайного сыска, пропаганды и манипуляции психикой. Центральным тезисом Фридриха является утверждение, что в тоталитарном СССР «страх и согласие стали сиамскими близнецами».

Мнение Хуана Линца

В своём эссе «Тоталитарные и авторитарные режимы» (1975) Хуан Линц утверждал, что главной чертой тоталитаризма является не террор сам по себе, а стремление государства к надзору за всеми аспектами жизни людей: общественным порядком, экономикой, религией, культурой и отдыхом. Однако Линц выделил ряд особенностей тоталитарного террора: системность, идеологический характер, беспрецедентный масштаб и отсутствие правовой основы. В этом плане террор в авторитарных режимах отличается тем, что он обычно вызван объективной чрезвычайной ситуацией, не определяет врагов по идеологическому признаку и ограничен рамками закона (впрочем, довольно широкими). В более поздних работах Линц стал называть советский режим после смерти Сталина «пост-тоталитарным», чтобы подчеркнуть уменьшение роли террора при сохранении других тоталитарных тенденций.

Тоталитаризм и социализм

Группа зарубежных историков и экономистов (Людвиг фон Мизес и др.) полагает, что одним из общих элементов тоталитарных режимов является социализм. В то время, как СССР безусловно относился к социалистической системе, подобная классификация для нацистской Германии и тем более фашистской Италии не столь очевидна. Мизес утверждал[45], что хотя подавляющая часть средств производства в Германии номинально оставалась в частных руках, фактически государство обладало всей полнотой контроля над ними, то есть, было их реальным владельцем. С точки зрения Мизеса, крайний коллективизм всегда означает социализм, поскольку у человека, всё существование которого подчинено целям государства, вся собственность также подчинена этим целям. Этим Мизес объяснял, почему тоталитарные правительства осуществляют контроль над ценами, зарплатами, распределением товаров и, в конечном итоге, центральное планирование экономики.

Согласно общепринятому взгляду, корнями нацизма являются крайний национализм и расизм, а не элитаризм. Экономическую систему в нацистской Германии и фашистской Италии обычно классифицируют как государственно-корпоративный капитализм.

Истоки тоталитаризма

Стремление к полному контролю над обществом было свойственно многим деспотичным правителям. Поэтому в некоторых источниках к тоталитарным режимам причисляются династия Маурья в Индии (321—185 гг. до н. э.), династия Цинь в Китае (221—206 гг. до н. э.), правление Чака над зулу (1816—1828) и др.[40] Следует особо выделить легизм в Цинь, который являлся полноценной идеологией и имел философско-теоретическое обоснование необходимости тотального контроляК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4832 дня]. При этом легизм был официальной идеологией Цинь более 150 лет, вплоть до её падения в ходе народного восстания.

Однако приведённые выше тирании в целом оставались в русле традиции и не пользовались массовой народной поддержкой. Практическое осуществление абсолютного контроля государства над всей общественной жизнью и производством стало возможным только в XX веке благодаря экономическому развитию, распространению телекоммуникационных технологий и появлению эффективных методов манипуляции обществом (в первую очередь, пропаганды). Эти технологии способны обеспечить гарантированную массовую поддержку руководства страны, в особенности если во главе стоит харизматичный лидер. Несмотря на эти объективные тенденции, тоталитаризм возник лишь в отдельных странах.

Макс Вебер полагал, что возникновению тоталитаризма предшествует глубокий кризис, выражающийся в обострении конфликта между стремлением к самореализации и преобладанием внешнего мира. Начиная с XIX века, этот конфликт проявляет себя на ряде уровней: социальном (личность против народа), экономическом (капитализм против социализма), идеологическом (либерализм против демократии) и т. д. Либеральная демократия представляет собой компромисс, который достигается за счёт дифференциации сфер влияния — благодаря правовым ограничениям на власть общества и защите автономного пространства. Тоталитаризм предлагает другое решение, состоящее в ликвидации как либеральных (рыночных), так и демократических институтов. Согласно идеологам режима, тем самым исчезают предпосылки для системных конфликтов, а всё общество объединяется в единое целое.

Ряд исследователей тоталитаризма (Ф. фон Хайек, А. Рэнд, Л. фон Мизес и др.) рассматривают его как крайнюю форму коллективизма и обращают внимание на то, что все три тоталитарные системы объединяет государственная поддержка коллективных интересов (нации — нацизм, государства — фашизм или трудящихся — коммунизм) в ущерб частным интересам и целям отдельного гражданина. Отсюда, по их мнению, вытекают свойства тоталитарных режимов: наличие системы подавления недовольных, всепроникающий контроль государства над частной жизнью граждан, отсутствие свободы слова и т. д.

Социал-демократы объясняют рост тоталитаризма тем, что в период упадка люди ищут решение в диктатуре. Поэтому долгом государства должна быть защита экономического благополучия граждан, балансирование экономики. Как сказал Исайя Берлин: «Свобода для волков означает смерть для овец». Схожих взглядов придерживаются сторонники социал-либерализма, которые полагают, что лучшей защитой от тоталитаризма является экономически благополучное и образованное население, обладающее широкими гражданскими правами.

Неолибералы придерживаются отчасти противоположной точки зрения. В своём труде «Дорога к рабству» (1944 г.) Ф. фон Хайек утверждал, что тоталитаризм возник в результате чрезмерного регулирования рынка, которое привело к потере политических и гражданских свобод. Он предупреждал об опасности плановой экономики и полагал, что залогом сохранения либеральной демократии является экономическая свобода.

Социолог Борис Кагарлицкий подчеркивает связь тоталитаризма и массового общества:

Приход масс в политику может быть осуществлен двумя методами — либо радикальные формы демократии, либо тоталитаризм. Тоталитаризм — это авторитарный режим, использующий те же методы мобилизации у масс, какие применяются в демократии. Если его что-то отличает от авторитаризма «традиционного типа», то только это.

Авторитарные режимы прошлого были созданы на основе традиционной иерархии, элиты привилегий. Их задача состояла в том, чтобы сдержать напор масс на политическую и социальную систему. Авторитаризм XX века, переходящий в тоталитаризм, имеет совершенно другие задачи. Ом поднимает людей снизу вверх. Он должен обеспечить перераспределение, продвинуть выходцев из низов, вытеснить или потеснить старые элиты. Он обеспечит организацию масс, для того чтобы авторитарно управлять самими массами и одновременно подавлять традиционное привилегированное меньшинство, несогласное с тем, что делает новая власть. Другое дело, что массами при тоталитаризме манипулируют. Но ведь и при демократии манипулируют![43]

Американский политолог Джеймс Скотт выделяет четыре необходимых условия для «апокалипсиса в отдельно взятом государстве»:[46]

  • модернистские идеи переделки мира;
  • наличие достаточно сильного аппарата для проведения этих идей в жизнь;
  • жестокий кризис общества;
  • неспособность общества сопротивляться.

Социолог Г. М. Дерлугьян, профессор макроисторической социологии в Северо-Западном университете отмечает, что:[46]

Массовый террор ХХ века был результатом сложного и нередко случайного сочетания геополитических и экономических провалов, унаследованного от значительно более мирного XIX века восторженно-наивной веры в технический прогресс и пророческие схемы, и, главное, многократно возросших возможностей координировать общественные силы.

Бюрократия есть социальная машина, создающая устойчивую и дальнодействующую координацию. Отлаженная бюрократия передает и исполняет команды. Это не зло и не добро, а сложное и мощное орудие двойного применения — как мирно пашущий трактор есть, в сущности, разоруженный танк. Вводится программа — и миллионы детей получают прививки или строится город. Вводится другая программа — и из общества изымаются миллионы идеологически заданных не-людей, а города сжигаются в бомбёжке.

Тоталитарные тенденции в демократических странах

Профессор Фрайбургского университета Ларс Фельд отмечает, что использование наличных денег позволяет гражданам избежать чрезмерного контроля со стороны государства. «Анонимность наличных денег охотно используют те, кто совершает незаконные операции или уклоняется от уплаты налогов», — говорит гарвардский профессор экономики Кеннет Рогофф. Так, например, в Италии максимальный размер оплаты товаров, приобретаемых за наличные составляет 1000 евро, во Франции также скоро будет установлен лимит в эту сумму, в Греции он составляет 500 евро. Выступающие за защиту личных данных активисты критикуют такую практику, выступая за бо́льшую прозрачность в действиях государства, а не потребителей[47].

Теория тоталитарного общества Франкфуртской школы

Франкфуртская школа — критическая теория современного (индустриального) общества. Основные представители: Т. Адорно, М. Хоркхаймер, Г. Маркузе, Э. Фромм, В. Беньямин. Представители данной школы считали, что буржуазное классовое общество в XX веке превратилось в бесклассовую систему, в которой предприниматели более не руководствуются законами рынка, а к революционным преобразованиям стремятся маргинальные течения[48]. Согласно философам франкфуртской школы, современное общество технократично и существует за счет навязываемого культа потребления. По их мнению, культурная унификация, снижение критического мышления и дальнейшее стирание грани между приватным и публичным существованием влекут за собой тоталитаризм.

Тоталитарные тенденции в США

Социальная и экономическая политика США в 1930-е гг. имела черты, схожие с политикой СССР, Германии и Италии того периода. Так, следуя «Новому курсу», президент Франклин Рузвельт ввёл субсидии сельскому хозяйству, установил минимальный размер оплаты труда, учредил систему социального обеспечения и внёс элементы централизации и планирования в экономику[49]. В связи с подготовкой к войне, делались попытки сместить акцент в экономике от получения прибыли на «реальное» производство. Эстетический антураж режима, в частности, культ образа мускулистого рабочего, шестерёнок на плакатах и т. д., был также вполне характерен для США 1930-х гг. В то же время специальные условия в социальных программах фактически сделали их доступными только для белого населения, исключив из них большинство афро-американцев и латино-американцев[50]. Во время войны свыше ста тысяч американцев японского происхождения были направлены в концентрационные зоны. Как пишет историк Дмитрий Шляпентох, уже в послевоенные годы в США государство продолжало активно участвовать в управлении экономикой, при этом акцент по-прежнему делался на «реальное» производство и постоянное планируемое повышение качества товаров. Это сочеталось с репрессиями: «маккартизм» не сильно отличался от так называемой «борьбы с космополитизмом» в послевоенном СССР[51]. По мнению Шляпентоха, эти «тоталитарные» черты американской экономики и политики обеспечили правящей верхушке массовую поддержку среди населения и способствовали борьбе США с Советским Союзом на ранней стадии «холодной войны»[52].

Критика правомерности понятия «тоталитаризм»

Фашизм и марксизм-ленинизм имеют ряд существенных отличий и во многом враждебны и противоречивы друг для друга. Главной целью общества, согласно марксистско-ленинской теории, является социальная и экономическая справедливость, ради чего упраздняется частная собственность на средства производства. Эта идеология исходит из фундаментального равенства, в том числе, по культурным и этническим признакам, и стремится к равенству в уровне жизни. Напротив, фашизм провозглашает доктрину корпоративного государства категорически отрицает равенство и «чужеродные» влияния, утверждая, что сильная личность («сверхчеловек») обладает преимущественным правом. Более того, нацизм призывал к поражению в правах и уничтожению «низших» и «неполноценных» рас, в то время как марксизм делал основной упор на создании условий для ликвидации деления общества на экономические классы. В силу этих обстоятельств, существует точка зрения, что теория тоталитаризма не учитывает различие целей у нацизма и большевизма и что она представляет собой попытку дискредитировать социализм путём уподобления его нацизму[7].

Другим доводом против использования термина «тоталитаризм» является его целесообразность. Критики утверждают, что кроме очевидной конъюнктурной цели приравнять советский режим к нацизму, этот термин не несёт никакой пользы, поскольку не объясняет реальное функционирование СССР, как революционная диктатура сменилась тоталитарной или почему в послевоенное время марксизм продолжал пользоваться в мире большой популярностью[53]. Тоталитаризм обычно подаётся как стабильный режим, который не способен ни взорваться изнутри, ни быть уничтоженным извне[54]. Между тем, сталинская диктатура сменилась более умеренным режимом, который окончательно рухнул в 1991 г. Следовательно, по мнению критиков, необходимо принять во внимание другие обстоятельства, например, что и тоталитарным, и либеральным режимам была присуща модернизация[55] или конкретные исторические причины и цели террора[56]. Другие историки и экономисты полагают, что напротив, концепция тоталитаризма объясняет функционирование Германии и СССР в 1930-е годы, например, нагнетание страха через систему ГУЛАГа или концентрационных лагерей, или экстенсивность экономики, подрывающую режим после исчерпания её возможностей[31].

Ряд специалистов утверждают, что наличие внутрипартийных фракций и появление диссидентского движения в СССР и странах соцблока после смерти Сталина ставит под сомнение корректность классификации этих режимов как тоталитарных[57]. Они полагают, что после смерти тоталитарного лидера режим вступает в фазу, для которой характерен конфликт между интересами различных политических группировок и элементы политического плюрализма. Сторонники теории тоталитаризма возражают, что понятие «политический плюрализм» применимо только по отношению к общественным институтам, которые обеспечивают распределение власти и совместное использование её ресурсов конкурирующими группами[58].

Российский политолог С. Г. Кара-Мурза утверждает, что для описания реалий СССР понятие «тоталитаризм» является глубоко ошибочным, более приемлемым является понятие «традиционное общество».К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2365 дней]

Тоталитаризм в древней истории

Термин «тоталитаризм» в современном его понимании сформулирован лишь в XX веке, и выражает всеобщее, или «тотальное» огосударствление всех сторон жизни, выраженное, в частности, лозунгом Муссолини «всё в рамках государства, ничего вне государства, ничего против государства». Тем не менее, принцип всеобщего огосударствления общества отнюдь не является прерогативой новейшей истории, и известен человечеству с самых древнейших времён. Тоталитарные идеи появляются, в частности, в работах древнегреческих философов; несомненно тоталитарный характер носит знаменитый трактат Платона «Государство», доходящий даже до запрета семьи, и централизации деторождения в евгенических целях.


Первой в известной истории тоталитарной державой являлась шумерская Третья династия Ура, правившая в древней Месопотамии около четырёх тысяч лет назад (2112 до н. э. — 2003 до н. э.). Во время правления этой династии было осуществлено тотальное огосударствление ремесёл, введена государственная монополия на внешнюю торговлю, и проведена национализация бо́льшей части земли. Свободная купля-продажа земли, по всей видимости, была запрещена.

Экономика Ура в период Третьей династии основывалась на принудительном труде государственных рабов, работавших за фиксированный паёк, и произвольно перебрасываемых на другие работы, или даже в другие города. Для контроля над ними существовал обширный класс чиновников, была создана сложная система бюрократической отчётности и перекрёстного контроля[59]. Власть опиравшегося на чиновников царя стала неограниченной, было покончено с самостоятельностью общин, аристократов, и традиционных для Древней Месопотамии городов-государств[60]. Сложная бюрократическая система потребовала организации школьного образования, создания одного из первых в человеческой истории кодексов законов (законы Шульги), унификации системы мер и весов. Всё хозяйство страны управлялось чиновниками, были созданы централизованные государственные склады. Доктор исторических наук Зайцев А. И. называет подобную систему предшественником «той государственно-монополистической экономической системы, которую создал в нашей стране Сталин и которую он именовал социалистической»[61]. Д. В. Прокудин и Б. М. Меерсон определяют государственный строй 3-й династии Ура, как «тоталитарный», замечая, что он является одной из «аналогий», которые «на первый взгляд опровергают» «мысль о тоталитаризме как явлении исключительно XX века»[62]. А. Магдушевский высказывает мнение, что этот строй являлся «эксплуататорским социализмом»[63]. В работах других авторов встречаются такие оценки, как «идейный предшественник ГУЛАГа», или «казарменно-командная система».

Преобразования 3-ей династии Ура затронули также религию и историю. Традиционный пантеон месопотамских богов был, в соответствии с устройством государства, также унифицирован и централизован. Изучаемая история была сфальсифицирована с целью устранить из шумерского прошлого борьбу исторических городов-государств.

Вторым крупным примером тоталитаризма в древней истории является древнекитайская философская школа «фацзя», существовавшая в IV в. до н. э., и известная в европейской традиции как «легизм» («школа законников»). Основные положения легизма были разработаны философом Шан Яном. Его взгляды были изложены в наиболее полном виде в трактате «Книга правителя области Шан» («Шаньцзюншу»). Легистская система ценностей требовала цензуры и преследования инакомыслящих, беспрецедентного поощрения доносительства, полного отказа государства от любой деятельности, кроме войны и сельского хозяйства. Философия Шан Яна требовала от правителя относиться к собственному народу, как к бессловесному сырью, утверждая, что интересы государства и народа по сути своей антагонистичны, и предоставленный сам себе народ, безусловно, будет предаваться лишь лености и увеселениям. Согласно принципу «В стране, добившейся гегемонии, на 9 наказаний приходится 1 награда, в стране, подвергшейся расчленению, на 9 наград приходится 1 наказание» делался упор главным образом на крайне жестокие наказания карательного характера (в частности, недоносительство каралось разрубанием надвое).

Одним из ключевых понятий легизма являлась «унификация народа», в изложении Шан Яна означавшая всеобщее единомыслие, отказ от путешествий, изысканной одежды, музыки, поэзии, занятия историей и всякого рода учёности. Трактаты легизма объявляют поход вообще против культуры как таковой, считая её паразитическим занятием, отвлекающим народ от того, чем он только и должен заниматься — земледелием и войной.

Принятие царством Цинь легизма в качестве государственной идеологии превратило его в хорошо отлаженную, и крайне агрессивную военную машину, успешно объединившую под своей властью весь Китай ( см. династия Цинь). Однако, оборотной стороной легизма являлась его крайняя, даже по меркам того времени, жестокость. Так, легисты практиковали принцип круговой поруки, в соответствии с которым за совершение преступления карались также все родственники осуждённого по трём линиям — отца, матери и жены. Широко практиковалась смертная казнь, а в юриспруденции господствовала презумпция виновности обвиняемого, в соответствии с которой он сам должен был доказывать свою невиновность. Поощрялся также курс на крайнюю военную агрессию, а заслуги командиров и солдат измерялись буквально в головах убитых противников.

Объединение Китая под властью легистов привело к унификации иероглифов, транспорта, денежной системы, массовым общественным работам, в частности — к началу строительства Великой стены. Вместе с тем, легисты у власти также «прославились» рядом одиозных мер, к числу которых относились массовые сжигания «бесполезных» книг, и закапывание живьём в землю конфуцианских учёных. Откровенно карательный и антикультурный уклон легизма привёл к тому, что единая общекитайская держава под его управлением продержалась всего лишь около 15 лет, начав рассыпаться немедленно после смерти основателя империи Цинь Шихуанди.

К числу более поздних примеров относится уникальное для своего времени иезуитское государство в Парагвае (XVIII в.), построившее общественную жизнь на коммунистических началах[64] (см. Иезуитские редукции). Исследователь Хорос В. Г. характеризует этот строй, как «тоталитарный»[65]

Тоталитарные общества в литературе и искусстве

Тоталитаризм нередко выводится в антиутопиях. Изображения тоталитарного общества в литературе, кино и музыке представлены, в частности, в произведениях:

См. также

Напишите отзыв о статье "Тоталитаризм"

Примечания

  1. Большой юридический словарь. 3-е изд., доп. и перераб. / Под ред. проф. А. Я. Сухарева. — М.: ИНФРА-М, 2007. — VI, 858 с.
  2. Социология: Энциклопедия / Сост. А. А. Грицанов, В. Л. Абушенко, Г. М. Евелькин, Г. Н. Соколова, О. В. Терещенко. — Мн.: Книжный Дом, 2003. — 1312 с.
  3. [politike.ru/dictionary/276/word/totalitarizm Тоталитаризм.] В кн.: Бутенко А. П., Миронов А. В. Сравнительная политология в терминах и понятиях. Учеб, пособие. М.: НОУ, 1998.
  4. [uchebnik-besplatno.com/uchebnik-teoriya-politiki/harakteristika-osnovnyih-tipov-politicheskogo.html Характеристика основных типов политического режима] В кн.: Синяков Л. К., Никитин В. П., Кравченко В. И. Политология: Конспект лекций, 2004.
  5. Тоталитарное государство — статья из Большой советской энциклопедии.
  6. 1 2 3 Ингерфлом К. [www.xserver.ru/user/total Тоталитаризм]
  7. 1 2 Таубергер, 2003.
  8. 1 2 Громыко А. Л. [web.archive.org/web/20081030111034/law.edu.ru/magazine/document.asp?magID=8&magNum=2&magYear=2002&articleID=1136329 Генезис политического режима России]. Аннотация. Вестник МГИУ. Серия «Гуманитарные науки». № 2. — М. : МГИУ, 2002. — С. 178—184.
  9. 1 2 [psylib.org.ua/books/levit01/txt111.htm Культурология. XX век. Энциклопедия в двух томах] / Гл. ред. и составитель С. Я. Левит.
  10. Dalpino C. E. Authoritarian regimes // Encyclopedia of Government and Politics / By M. E. Hawkesworth and M. Kogan. Routledge, 2004. ISBN 0-415-27623-3
  11. Lubonja F. Privacy in a Totalitarian Regime // Social Research. 2001. Vol. 68, No. 1. P. 237.
  12. Ланьков А. Н. Глава 8. Репрессивный аппарат и контроль над населением в Северной Корее // КНДР вчера и сегодня. Неформальная история Северной Кореи. — Восток-Запад, 2005. — 448 с. — 3000 экз. — ISBN 5-478-00060-4.
  13. «тоталитарный режим Московского царства» — Бердяев Н. А. [www.krotov.info/library/02_b/berdyaev/1946_037_01.html Русская идея.] — М.: АСТ, 2007. Гл. 1. ISBN 978-5-17-040590-9
  14. Босхолов С. С. Основы уголовной политики. — М., 2004. С. 11—12.
  15. «Ниязов был образцом советского политика, носителем советской политической культуры, притом что общество, которым он управлял, являлось квинтэссенцией традиционности. Это превратило постсоветскую Туркмению в симбиоз восточной деспотии и тоталитаризма. Термин „тоталитаризм“ на постсоветском пространстве приемлем только для Туркмении при правлении Сапармурата Ниязова.» — Малашенко А. В. [www.carnegieendowment.org/files/MalashenkoBriefing_14-4-12_Russ_Turkmenia.pdf Туркмения: была ли оттепель?] // Брифинг. — Т. 14. — вып. 4. — М.: Московский центр Карнеги, 2012. — С. 2
  16. John R. Bradley [www.atimes.com/atimes/Middle_East/GD12Ak01.html House of Saud re-embraces totalitarianism] // Asia Times Online. — 2005.
  17. Чомски Н. [www.centrasia.ru/newsA.php?st=1118633340 Тоталитарные технологии. Вторжения Буша не имеют ничего общего с демократизацией] // Freitag. 10 июня 2005.
  18. См. раздел Критика правомочности понятия «тоталитаризм»
  19. Гьячче Вл. [left.ru/2006/11/giache145.phtml Тоталитаризм: позорная история дутой концепции] / Пер. Ю. Жиловца
  20. Christopher Hitchens. [www.amazon.com/Hitch-22-A-Memoir-Christopher-Hitchens/dp/0446540331 Hitch-22: A Memoir]. — Twelve, 2010. — 448 с.
  21. «Всё внутри государства, ничего вне государства, никого против государства»
  22. 1 2 Bracher K. D. [xtf.lib.virginia.edu/xtf/view?docId=DicHist/uvaGenText/tei/DicHist4.xml;chunk.id=dv4-54;toc.depth=1;toc.id=dv4-54;brand=default Totalitarism.] // Wiener, Philip P. (ed.) The Dictionary of the History of Ideas,1974 ([web.archive.org/web/20071022163656/etext.virginia.edu/cgi-local/DHI/dhi.cgi?id=dv4-54 сохранённая копия]) (англ.)
  23. 1 2 Дамье, 2007.
  24. 1 2 3 4 5 6 7 Adler L. K. and Paterson T. G. Red Fascism: The Merger of Nazi Germany and Soviet Russia in the American Image of Totalitariansim, 1930’s-1050’s // The American Historical Review. 1970. Vol. 75, No. 4. P. 1046. DOI:10.2307/1852269 (англ.). Авторы ссылаются на монографии и научные сборники, изданные ещё до Пакта Молотова — Риббентропа, в которых обсуждалось сходство политических систем СССР, Германии и Италии:
    • Hoover C. B. Dictators and Democracies. New York, 1937
    • Lyons E. Assignment in Utopia. New York, 1937
    • Halévy É. L'Ère des tyrannies. Paris: Gallimard, 1938.
    • Kohn H. Fascism and Communism — A Comparative Study / Revolutions and Dictatorships: Essays in Contemporary History. Cambridge, Mass.: 1939.
  25. Троцкий Л. Д. [lib.com.ru/History_of_russia/2/TROCKIJ/trockij1.html Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?]
  26. Черчилль У. [lib.ru/MEMUARY/1939-1945/CHURCHILL/world_war_ii-1.txt Вторая мировая война. Книга 1.] — М.: Воениздат, 1991. ISBN 5-203-00705-5
  27. Дин, Дж. Р. Странный союз. — М: Олма-Пресс, 2005. ISBN 5-94850-452-2
  28. [krotov.info/libr_min/15_o/orv/el_356.html#99 В.Чаликова. Комментарии к роману «1984»]
  29. См. раздел Теория тоталитарного общества
  30. [cheloveknauka.com/partiyno-gosudarstvennaya-deyatelnost-l-b-kameneva-v-1901-1936-gg Партийно-государственная деятельность Л. Б. Каменева в 1901-1936 гг. - автореферат и диссертация по истории. Скачать бесплатно полный текст автореферата диссертации на тему От...]
  31. 1 2 Tucker R. Towards a Comparative Politics of Movement-Regimes // The American Political Science Review. 1961. — Vol. 55. — No. 2. — P. 281.
  32. 1 2 Holmes L. Totalitarianism. International Encyclopedia of the Social & Behavioral Sciences / Ed. N. J. Smelser, P. B. Baltes. Oxford: Elsevier, 2001.
  33. См. статьи Тоталитарное государство — статья из Большой советской энциклопедииТоталитаризм — статья из Большой советской энциклопедии.
  34. Восленский М. [www.teopolitika.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=11:2009-02-07-18-22-42&catid=8:2009-02-04-13-08-32&Itemid=10 Номенклатура. 2005. Гл. 9]
  35. Bergman J. Was the Soviet Union totalitarian? The view of Soviet dissidents and the reformers of the Gorbachev era // Studies in East European Thought. 1998. Vol.50, No. 4. P. 247. DOI:10.1023/A:1008690818176
  36. Закон РФ от 18 октября 1991 г. N 1761-I «О реабилитации жертв политических репрессий»[base.garant.ru/10105390.htm]
  37. По собственному признанию Фридриха и Бжезинского, все современные государства держат вооружённые силы под контролем.
  38. 1 2 3 Арендт Х. Истоки тоталитаризма. — М.: ЦентрКом, 1996. ISBN 5-87129-006-X
  39. Kirkpatrick J. Dictatorships and Double Standards. New York: Simon and Schuster, 1982.
  40. 1 2 3 4 См. ст. [search.eb.com/eb/article-9073017 Totalitarianism.] Энциклопедия Британника  (англ.)
  41. Totalitarianism in Perspective: Three Views / C. J. Friedrich, M. Curtis, B. R. Barber. Praeger, 1969.
  42. Под нацией в гитлеровской Германии понималась «национальная общность» (нем. Volksgemeinschaft), которая достигается путём тотального контроля над всеми аспектами культурной и общественной жизни (нем. Gleichschaltung).
  43. 1 2 [eusi.ru/lib/kagarlickij_marksizm/5.php Демократия в марксистской и либеральной теории] // Кагарлицкий Б. Ю. Марксизм: не рекомендовано для обучения. — М.: Алгоритм:Эксмо, 2006. — 480 с. ISBN 5-699-13846-3
  44. Nolte E. Vergangenheit, die nicht vergehen will // «Historikerstreit» — Die Dokumentation der Kontroversr urn die Einzigartigkeit der nazionalsozialistischen Judenvernichtung. Munchen, 1987.
  45. Мизес, Л. фон. [www.libertarium.ru/libertarium/l_lib_socialism0 Социализм. Экономический и социологический анализ] / Пер. Б. Пинскер. М.: Catallaxy, 1994.
  46. 1 2 Дерлугьян Г. М. [expert.ru/expert/2008/30/industrializaciya_vlasti/ Индустриализация власти] // «Эксперт» — № 30 (619)/28 июль 2008
  47. [www.finmarket.ru/currency/news/4017859 Отмена наличных денег — выгодно или нет — ИА «Финмаркет»]
  48. Хоркхаймер М., Адорно Т. [soc.lib.ru/su/643.rar Диалектика Просвещения: Филос. фрагменты.] — М.: Медиум, 1997. — 310 с. — ISBN 5-85691-051-6
  49. [web.archive.org/web/20070317043852/www.fee.org/pdf/the-freeman/1005RMEColumn.pdf «When the Supreme Court Stopped Economic Fascism in America»]. By Richard Ebeling, president of Foundation for Economic Education. Oct. 2005.
  50. Pollack A. [www.laborstandard.org/New_Postings/New_New_Deal.htm Myth of Benevolent Roosevelt Democrats: The Real Deal on the «New Deal»]  (англ.)
  51. Shlapentokh D. [www.atimes.com/atimes/Central_Asia/IC01Ag06.html The totalitarian streak in the US] // Asia Times. 1-III-2007.  (англ.)
  52. Shlapentokh D. East Against West: The First Encounter: The Life of Themistocles. PublishAmerica, 2005. ISBN 978-1-4137-5691-3
  53. Rostow W. W. The Dynamics of Soviet Society. London: Secker & Warburg, 1953.
  54. Wolfe B. W. Communist Totalitarianism: Keys to the Soviet System / Boston: Beacon Press, 1961.
  55. Müller K. [www.trentu.ca/tipec/3muller7.pdf East European Studies, Neo-Totalitarianism and Social Science Theory] // Trent International Political Economy Center Working Paper 03-7. 2003.  (англ.)
  56. Журавский Д. [www.ihst.ru/projects/sohist/papers/jor93ph.htm Террор] // Вопросы философии. — 1993. — № 7. — С. 125.
  57. Skilling G. The Party, Opposition and Interest Groups: Fifty Years of Continuity and Change // International Journal. 1967. Vol 22, No. 4. P. 618.
  58. Odom W. E. Soviet Politics and After: Old and New Concepts // World Politics. 1992. Vol. 45, No. 1. P. 66.
  59. [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000001/st03.shtml Ранняя Древность/ Ранние деспотии в Месопотамии]
  60. [www.mystic-chel.ru/east/mesopotamia/494.html Образование государства Аккада и III династии Ура / Месопотамия]
  61. [ec-dejavu.ru/s-2/Socialism.html Дискуссии о социализме в античности] // Зайцев А. И. Избранные статьи. Т. 2. — СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2003. — С. 338—341
  62. [sch57.msk.ru/collect/wst8.htm Лекция 8. Тоталитаризм в полный рост — германский национал-социализм] // Меерсон Б. М., Прокудин Д. В. [sch57.msk.ru/collect/meers.htm Лекции по истории Западной цивилизации ХХ века.]
  63. [www.mag-istorik.ru/links/folder/ Формационный подход к истории]
  64. Сомин Н. В. [chri-soc.narod.ru/iesu.htm Государство иезуитов в Парагвае]
  65. [www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Horos/08.php § 8. «Красный» тоталитаризм] // Хорос В. Г. Русская история в сравнительном освещении : Пособие для учащихся ст.кл.с углубл. изучением истории, гимназий и лицеев / Владимир Георгиевич Хорос. — М. : Центр гуманитар.образования, 1996 . — С. 132. — (Гуманитарное образование в России). — ISBN 5-7662-0026-9
  66. Ципко А. С. [www.ng.ru/ng_politics/2009-11-03/15_totalitarizm.html Идентификация тоталитаризма] // Независимая газета. 2009-11-03

Литература

В Викисловаре есть статья «тоталитаризм»
В Викицитатнике есть страница по теме
Тоталитаризм
  • Поппер К. Открытое общество и его враги. [anticekta.narod.ru/Bibliot/P/Popper1.html Часть 1] (недоступная ссылка с 30-05-2013 (3359 дней)), [anticekta.narod.ru/Bibliot/P/Popper2.html Часть 2] (недоступная ссылка с 30-05-2013 (3359 дней) — историякопия)
  • Хайек, Фридрих Август фон. Дорога к рабству. — М.: Новое издательство, 2005. — 264 с. — (Библиотека Фонда «Либеральная миссия»). — 3000 экз. — ISBN 5—98379—037—4.
  • Талмон Дж. Л. Истоки тоталитарной демократии / Тоталитаризм: что это такое (исследования зарубежных политологов). Сборник статей, обзоров, рефератов, переводов. — М.: ИНИОН, 1993. — Ч. 1.
  • Берлин И. Философия свободы. Европа. — М.: Новое литер. обозр., 2001. — 448 с. ISBN 5-86793-132-3
  • Фридрих К., Бжезинский З. [web.archive.org/web/20071010203916/auditorium.ru/books/1224/ch2r2.pdf Тоталитарная диктатура и автократия]
  • Агурский М. [nbp-info.ru/new/lib/ag_nb/index.html Идеология национал-большевизма]
  • Лакёр У. Чёрная сотня. Истоки русского фашизма. — M.: Текст, 1994.
  • Лефор К. Формы истории. Очерки политической антропологии. — СПб.: Наука, 2007.
  • Самойлов Э. В. Фюреры. Общая теория фашизма. В 3-х т. — Калуга: СЭЛС, 1993. [lib.ru/POLITOLOG/samojlov.txt Кн. 3]
  • Голомшток И. Тоталитарное искусство. — М.: Галарт, 1994.
  • Хевеши М. А. «Толковый словарь идеологических и политических терминов советского периода». Изд. 2-е, доп. — М.: Международные отношения, 2004. — 192 с ISBN 5-7133-1147-3
  • Дамье В. В. [aitrus.info/node/205 Леворадикальная критика тоталитаризма] // Изучение диктатур. Опыт России и Германии / Отв. ред. М. Б. Корчагина. — М.: Памятники исторической мысли, 2007. — ISBN 978-5-88451-210-8.
  • Желев Ж. Фашизм. Тоталитарное государство. М.: Новости, 1991.
  • Турчин В. Ф. [www.ihst.ru/projects/sohist/papers/turchin/content.htm «Инерция страха. Социализм и тоталитаризм»]
  • Корганов К. Т. [www.dissercat.com/content/affektivnye-obshchestva Аффективные общества]. Дисс. на соиск. уч. ст. канд. филос. наук. Москва, 2001
  • Михайличенко А. Ю. [www.dissercat.com/content/obraz-cheloveka-v-kulture-totalitarnogo-obshchestva Образ человека в культуре тоталитарного общества]. Дисс. на соиск. уч. ст. кандидата философских наук. Томск, 2001
  • Гронская Н. Э. [www.dissercat.com/content/politicheskii-protsess-i-lingvisticheskie-tekhnologii-manipulirovaniya Политический процесс и лингвистические технологии манипулирования]. Дисс. на соиск. уч. ст. доктор политических наук. Нижний Новгород, 2005
  • Таубергер А. Г. [www.dissercat.com/content/sistemno-funktsionalnyi-analiz-totalitarizma Системно-функциональный анализ тоталитаризма Системно-функциональный анализ тоталитаризма] / Дисс. на соиск. уч. ст. канд. филос. наук. — Нижний Новгород: Новое издательство, 2003.
  • Люкс Л. Два облика тоталитаризма: большевизм и национал-социализм в сравнении // Вопросы философии. — Наука, 2008.
  • Рыков А. В. [actual-art.spbu.ru/testarchive/10286.html Дискурс эстетизма/тоталитаризма (К социополитической теории авангарда)] // Актуальные проблемы теории и истории искусства: сб. науч. статей. Вып. 4. / Под ред. А. В. Захаровой, С. В. Мальцевой. СПб.: НП-Принт, 2014. C. 381—391.
  • Рыков А. В. [actual-art.spbu.ru/testarchive/10375.html Античность, авангард, тоталитаризм. К метаморфологии современного искусства/ Antiquity, Avant-garde, Totalitarianism. On the Metamorphology of Modern art] // Актуальные проблемы теории и истории искусства: сб. науч. статей. Вып. 5. / Под ред. С.В. Мальцевой, Е.Ю. Станюкович-Денисовой, А.В. Захаровой. – СПб.: НП-Принт, 2015. С. 745–752. – ISSN 2312-2129

Ссылки

  • [krotov.info/spravki/temy/t/totaliris.html Подборка рассуждений о тоталитаризме]
  • [www.gumer.info/blog/2008/10/29/тоталитаризм/ Книги о тоталитаризме]
  • [www.informaworld.com/smpp/title~db=all~content=t713636813 Totalitarian Movements and Political Religions] (англ.) — Научный журнал «Тоталитарные движения и политические религии»
  • Гьячче Вл. [left.ru/2006/11/giache145.phtml Тоталитаризм: позорная история дутой концепции] / Пер. Ю. Жиловца
  • Магомедова Д. М. [ec-dejavu.ru/t/Totalism.html Символизм и тоталитаризм: от «всенародного искусства» к тоталитарной модели]
  • Смирнов И. В. [scepsis.ru/library/id_1011.html Коричневый слюнявчик для мальчика-мажора] // Скепсис. 2008. № 5.
  • Тарасов А. Н. [www.rabkor.ru/authored/3077.html Для чего им «теория тоталитаризма»?]
  • Нольте, Х.-Х., Полян П. М. [magazines.russ.ru/nz/2003/2/hans.html Гитлер и Сталин: с кем же жить лучше, с кем веселей? К вопросу о сравнении коммунистической и национал-социалистической диктатур]

Отрывок, характеризующий Тоталитаризм

В военном отношении, тотчас по вступлении в Москву, Наполеон строго приказывает генералу Себастиани следить за движениями русской армии, рассылает корпуса по разным дорогам и Мюрату приказывает найти Кутузова. Потом он старательно распоряжается об укреплении Кремля; потом делает гениальный план будущей кампании по всей карте России. В отношении дипломатическом, Наполеон призывает к себе ограбленного и оборванного капитана Яковлева, не знающего, как выбраться из Москвы, подробно излагает ему всю свою политику и свое великодушие и, написав письмо к императору Александру, в котором он считает своим долгом сообщить своему другу и брату, что Растопчин дурно распорядился в Москве, он отправляет Яковлева в Петербург. Изложив так же подробно свои виды и великодушие перед Тутолминым, он и этого старичка отправляет в Петербург для переговоров.
В отношении юридическом, тотчас же после пожаров, велено найти виновных и казнить их. И злодей Растопчин наказан тем, что велено сжечь его дома.
В отношении административном, Москве дарована конституция, учрежден муниципалитет и обнародовано следующее:
«Жители Москвы!
Несчастия ваши жестоки, но его величество император и король хочет прекратить течение оных. Страшные примеры вас научили, каким образом он наказывает непослушание и преступление. Строгие меры взяты, чтобы прекратить беспорядок и возвратить общую безопасность. Отеческая администрация, избранная из самих вас, составлять будет ваш муниципалитет или градское правление. Оное будет пещись об вас, об ваших нуждах, об вашей пользе. Члены оного отличаются красною лентою, которую будут носить через плечо, а градской голова будет иметь сверх оного белый пояс. Но, исключая время должности их, они будут иметь только красную ленту вокруг левой руки.
Городовая полиция учреждена по прежнему положению, а чрез ее деятельность уже лучший существует порядок. Правительство назначило двух генеральных комиссаров, или полицмейстеров, и двадцать комиссаров, или частных приставов, поставленных во всех частях города. Вы их узнаете по белой ленте, которую будут они носить вокруг левой руки. Некоторые церкви разного исповедания открыты, и в них беспрепятственно отправляется божественная служба. Ваши сограждане возвращаются ежедневно в свои жилища, и даны приказы, чтобы они в них находили помощь и покровительство, следуемые несчастию. Сии суть средства, которые правительство употребило, чтобы возвратить порядок и облегчить ваше положение; но, чтобы достигнуть до того, нужно, чтобы вы с ним соединили ваши старания, чтобы забыли, если можно, ваши несчастия, которые претерпели, предались надежде не столь жестокой судьбы, были уверены, что неизбежимая и постыдная смерть ожидает тех, кои дерзнут на ваши особы и оставшиеся ваши имущества, а напоследок и не сомневались, что оные будут сохранены, ибо такая есть воля величайшего и справедливейшего из всех монархов. Солдаты и жители, какой бы вы нации ни были! Восстановите публичное доверие, источник счастия государства, живите, как братья, дайте взаимно друг другу помощь и покровительство, соединитесь, чтоб опровергнуть намерения зломыслящих, повинуйтесь воинским и гражданским начальствам, и скоро ваши слезы течь перестанут».
В отношении продовольствия войска, Наполеон предписал всем войскам поочередно ходить в Москву a la maraude [мародерствовать] для заготовления себе провианта, так, чтобы таким образом армия была обеспечена на будущее время.
В отношении религиозном, Наполеон приказал ramener les popes [привести назад попов] и возобновить служение в церквах.
В торговом отношении и для продовольствия армии было развешено везде следующее:
Провозглашение
«Вы, спокойные московские жители, мастеровые и рабочие люди, которых несчастия удалили из города, и вы, рассеянные земледельцы, которых неосновательный страх еще задерживает в полях, слушайте! Тишина возвращается в сию столицу, и порядок в ней восстановляется. Ваши земляки выходят смело из своих убежищ, видя, что их уважают. Всякое насильствие, учиненное против их и их собственности, немедленно наказывается. Его величество император и король их покровительствует и между вами никого не почитает за своих неприятелей, кроме тех, кои ослушиваются его повелениям. Он хочет прекратить ваши несчастия и возвратить вас вашим дворам и вашим семействам. Соответствуйте ж его благотворительным намерениям и приходите к нам без всякой опасности. Жители! Возвращайтесь с доверием в ваши жилища: вы скоро найдете способы удовлетворить вашим нуждам! Ремесленники и трудолюбивые мастеровые! Приходите обратно к вашим рукодельям: домы, лавки, охранительные караулы вас ожидают, а за вашу работу получите должную вам плату! И вы, наконец, крестьяне, выходите из лесов, где от ужаса скрылись, возвращайтесь без страха в ваши избы, в точном уверении, что найдете защищение. Лабазы учреждены в городе, куда крестьяне могут привозить излишние свои запасы и земельные растения. Правительство приняло следующие меры, чтоб обеспечить им свободную продажу: 1) Считая от сего числа, крестьяне, земледельцы и живущие в окрестностях Москвы могут без всякой опасности привозить в город свои припасы, какого бы роду ни были, в двух назначенных лабазах, то есть на Моховую и в Охотный ряд. 2) Оные продовольствия будут покупаться у них по такой цене, на какую покупатель и продавец согласятся между собою; но если продавец не получит требуемую им справедливую цену, то волен будет повезти их обратно в свою деревню, в чем никто ему ни под каким видом препятствовать не может. 3) Каждое воскресенье и середа назначены еженедельно для больших торговых дней; почему достаточное число войск будет расставлено по вторникам и субботам на всех больших дорогах, в таком расстоянии от города, чтоб защищать те обозы. 4) Таковые ж меры будут взяты, чтоб на возвратном пути крестьянам с их повозками и лошадьми не последовало препятствия. 5) Немедленно средства употреблены будут для восстановления обыкновенных торгов. Жители города и деревень, и вы, работники и мастеровые, какой бы вы нации ни были! Вас взывают исполнять отеческие намерения его величества императора и короля и способствовать с ним к общему благополучию. Несите к его стопам почтение и доверие и не медлите соединиться с нами!»
В отношении поднятия духа войска и народа, беспрестанно делались смотры, раздавались награды. Император разъезжал верхом по улицам и утешал жителей; и, несмотря на всю озабоченность государственными делами, сам посетил учрежденные по его приказанию театры.
В отношении благотворительности, лучшей доблести венценосцев, Наполеон делал тоже все, что от него зависело. На богоугодных заведениях он велел надписать Maison de ma mere [Дом моей матери], соединяя этим актом нежное сыновнее чувство с величием добродетели монарха. Он посетил Воспитательный дом и, дав облобызать свои белые руки спасенным им сиротам, милостиво беседовал с Тутолминым. Потом, по красноречивому изложению Тьера, он велел раздать жалованье своим войскам русскими, сделанными им, фальшивыми деньгами. Relevant l'emploi de ces moyens par un acte digue de lui et de l'armee Francaise, il fit distribuer des secours aux incendies. Mais les vivres etant trop precieux pour etre donnes a des etrangers la plupart ennemis, Napoleon aima mieux leur fournir de l'argent afin qu'ils se fournissent au dehors, et il leur fit distribuer des roubles papiers. [Возвышая употребление этих мер действием, достойным его и французской армии, он приказал раздать пособия погоревшим. Но, так как съестные припасы были слишком дороги для того, чтобы давать их людям чужой земли и по большей части враждебно расположенным, Наполеон счел лучшим дать им денег, чтобы они добывали себе продовольствие на стороне; и он приказал оделять их бумажными рублями.]
В отношении дисциплины армии, беспрестанно выдавались приказы о строгих взысканиях за неисполнение долга службы и о прекращении грабежа.

Х
Но странное дело, все эти распоряжения, заботы и планы, бывшие вовсе не хуже других, издаваемых в подобных же случаях, не затрогивали сущности дела, а, как стрелки циферблата в часах, отделенного от механизма, вертелись произвольно и бесцельно, не захватывая колес.
В военном отношении, гениальный план кампании, про который Тьер говорит; que son genie n'avait jamais rien imagine de plus profond, de plus habile et de plus admirable [гений его никогда не изобретал ничего более глубокого, более искусного и более удивительного] и относительно которого Тьер, вступая в полемику с г м Феном, доказывает, что составление этого гениального плана должно быть отнесено не к 4 му, а к 15 му октября, план этот никогда не был и не мог быть исполнен, потому что ничего не имел близкого к действительности. Укрепление Кремля, для которого надо было срыть la Mosquee [мечеть] (так Наполеон назвал церковь Василия Блаженного), оказалось совершенно бесполезным. Подведение мин под Кремлем только содействовало исполнению желания императора при выходе из Москвы, чтобы Кремль был взорван, то есть чтобы был побит тот пол, о который убился ребенок. Преследование русской армии, которое так озабочивало Наполеона, представило неслыханное явление. Французские военачальники потеряли шестидесятитысячную русскую армию, и только, по словам Тьера, искусству и, кажется, тоже гениальности Мюрата удалось найти, как булавку, эту шестидесятитысячную русскую армию.
В дипломатическом отношении, все доводы Наполеона о своем великодушии и справедливости, и перед Тутолминым, и перед Яковлевым, озабоченным преимущественно приобретением шинели и повозки, оказались бесполезны: Александр не принял этих послов и не отвечал на их посольство.
В отношении юридическом, после казни мнимых поджигателей сгорела другая половина Москвы.
В отношении административном, учреждение муниципалитета не остановило грабежа и принесло только пользу некоторым лицам, участвовавшим в этом муниципалитете и, под предлогом соблюдения порядка, грабившим Москву или сохранявшим свое от грабежа.
В отношении религиозном, так легко устроенное в Египте дело посредством посещения мечети, здесь не принесло никаких результатов. Два или три священника, найденные в Москве, попробовали исполнить волю Наполеона, но одного из них по щекам прибил французский солдат во время службы, а про другого доносил следующее французский чиновник: «Le pretre, que j'avais decouvert et invite a recommencer a dire la messe, a nettoye et ferme l'eglise. Cette nuit on est venu de nouveau enfoncer les portes, casser les cadenas, dechirer les livres et commettre d'autres desordres». [«Священник, которого я нашел и пригласил начать служить обедню, вычистил и запер церковь. В ту же ночь пришли опять ломать двери и замки, рвать книги и производить другие беспорядки».]
В торговом отношении, на провозглашение трудолюбивым ремесленникам и всем крестьянам не последовало никакого ответа. Трудолюбивых ремесленников не было, а крестьяне ловили тех комиссаров, которые слишком далеко заезжали с этим провозглашением, и убивали их.
В отношении увеселений народа и войска театрами, дело точно так же не удалось. Учрежденные в Кремле и в доме Познякова театры тотчас же закрылись, потому что ограбили актрис и актеров.
Благотворительность и та не принесла желаемых результатов. Фальшивые ассигнации и нефальшивые наполняли Москву и не имели цены. Для французов, собиравших добычу, нужно было только золото. Не только фальшивые ассигнации, которые Наполеон так милостиво раздавал несчастным, не имели цены, но серебро отдавалось ниже своей стоимости за золото.
Но самое поразительное явление недействительности высших распоряжений в то время было старание Наполеона остановить грабежи и восстановить дисциплину.
Вот что доносили чины армии.
«Грабежи продолжаются в городе, несмотря на повеление прекратить их. Порядок еще не восстановлен, и нет ни одного купца, отправляющего торговлю законным образом. Только маркитанты позволяют себе продавать, да и то награбленные вещи».
«La partie de mon arrondissement continue a etre en proie au pillage des soldats du 3 corps, qui, non contents d'arracher aux malheureux refugies dans des souterrains le peu qui leur reste, ont meme la ferocite de les blesser a coups de sabre, comme j'en ai vu plusieurs exemples».
«Rien de nouveau outre que les soldats se permettent de voler et de piller. Le 9 octobre».
«Le vol et le pillage continuent. Il y a une bande de voleurs dans notre district qu'il faudra faire arreter par de fortes gardes. Le 11 octobre».
[«Часть моего округа продолжает подвергаться грабежу солдат 3 го корпуса, которые не довольствуются тем, что отнимают скудное достояние несчастных жителей, попрятавшихся в подвалы, но еще и с жестокостию наносят им раны саблями, как я сам много раз видел».
«Ничего нового, только что солдаты позволяют себе грабить и воровать. 9 октября».
«Воровство и грабеж продолжаются. Существует шайка воров в нашем участке, которую надо будет остановить сильными мерами. 11 октября».]
«Император чрезвычайно недоволен, что, несмотря на строгие повеления остановить грабеж, только и видны отряды гвардейских мародеров, возвращающиеся в Кремль. В старой гвардии беспорядки и грабеж сильнее, нежели когда либо, возобновились вчера, в последнюю ночь и сегодня. С соболезнованием видит император, что отборные солдаты, назначенные охранять его особу, долженствующие подавать пример подчиненности, до такой степени простирают ослушание, что разбивают погреба и магазины, заготовленные для армии. Другие унизились до того, что не слушали часовых и караульных офицеров, ругали их и били».
«Le grand marechal du palais se plaint vivement, – писал губернатор, – que malgre les defenses reiterees, les soldats continuent a faire leurs besoins dans toutes les cours et meme jusque sous les fenetres de l'Empereur».
[«Обер церемониймейстер дворца сильно жалуется на то, что, несмотря на все запрещения, солдаты продолжают ходить на час во всех дворах и даже под окнами императора».]
Войско это, как распущенное стадо, топча под ногами тот корм, который мог бы спасти его от голодной смерти, распадалось и гибло с каждым днем лишнего пребывания в Москве.
Но оно не двигалось.
Оно побежало только тогда, когда его вдруг охватил панический страх, произведенный перехватами обозов по Смоленской дороге и Тарутинским сражением. Это же самое известие о Тарутинском сражении, неожиданно на смотру полученное Наполеоном, вызвало в нем желание наказать русских, как говорит Тьер, и он отдал приказание о выступлении, которого требовало все войско.
Убегая из Москвы, люди этого войска захватили с собой все, что было награблено. Наполеон тоже увозил с собой свой собственный tresor [сокровище]. Увидав обоз, загромождавший армию. Наполеон ужаснулся (как говорит Тьер). Но он, с своей опытностью войны, не велел сжечь всо лишние повозки, как он это сделал с повозками маршала, подходя к Москве, но он посмотрел на эти коляски и кареты, в которых ехали солдаты, и сказал, что это очень хорошо, что экипажи эти употребятся для провианта, больных и раненых.
Положение всего войска было подобно положению раненого животного, чувствующего свою погибель и не знающего, что оно делает. Изучать искусные маневры Наполеона и его войска и его цели со времени вступления в Москву и до уничтожения этого войска – все равно, что изучать значение предсмертных прыжков и судорог смертельно раненного животного. Очень часто раненое животное, заслышав шорох, бросается на выстрел на охотника, бежит вперед, назад и само ускоряет свой конец. То же самое делал Наполеон под давлением всего его войска. Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперед на выстрел, добежал до охотника, вернулся назад, опять вперед, опять назад и, наконец, как всякий зверь, побежал назад, по самому невыгодному, опасному пути, но по знакомому, старому следу.
Наполеон, представляющийся нам руководителем всего этого движения (как диким представлялась фигура, вырезанная на носу корабля, силою, руководящею корабль), Наполеон во все это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит.


6 го октября, рано утром, Пьер вышел из балагана и, вернувшись назад, остановился у двери, играя с длинной, на коротких кривых ножках, лиловой собачонкой, вертевшейся около него. Собачонка эта жила у них в балагане, ночуя с Каратаевым, но иногда ходила куда то в город и опять возвращалась. Она, вероятно, никогда никому не принадлежала, и теперь она была ничья и не имела никакого названия. Французы звали ее Азор, солдат сказочник звал ее Фемгалкой, Каратаев и другие звали ее Серый, иногда Вислый. Непринадлежание ее никому и отсутствие имени и даже породы, даже определенного цвета, казалось, нисколько не затрудняло лиловую собачонку. Пушной хвост панашем твердо и кругло стоял кверху, кривые ноги служили ей так хорошо, что часто она, как бы пренебрегая употреблением всех четырех ног, поднимала грациозно одну заднюю и очень ловко и скоро бежала на трех лапах. Все для нее было предметом удовольствия. То, взвизгивая от радости, она валялась на спине, то грелась на солнце с задумчивым и значительным видом, то резвилась, играя с щепкой или соломинкой.
Одеяние Пьера теперь состояло из грязной продранной рубашки, единственном остатке его прежнего платья, солдатских порток, завязанных для тепла веревочками на щиколках по совету Каратаева, из кафтана и мужицкой шапки. Пьер очень изменился физически в это время. Он не казался уже толст, хотя и имел все тот же вид крупности и силы, наследственной в их породе. Борода и усы обросли нижнюю часть лица; отросшие, спутанные волосы на голове, наполненные вшами, курчавились теперь шапкою. Выражение глаз было твердое, спокойное и оживленно готовое, такое, какого никогда не имел прежде взгляд Пьера. Прежняя его распущенность, выражавшаяся и во взгляде, заменилась теперь энергической, готовой на деятельность и отпор – подобранностью. Ноги его были босые.
Пьер смотрел то вниз по полю, по которому в нынешнее утро разъездились повозки и верховые, то вдаль за реку, то на собачонку, притворявшуюся, что она не на шутку хочет укусить его, то на свои босые ноги, которые он с удовольствием переставлял в различные положения, пошевеливая грязными, толстыми, большими пальцами. И всякий раз, как он взглядывал на свои босые ноги, на лице его пробегала улыбка оживления и самодовольства. Вид этих босых ног напоминал ему все то, что он пережил и понял за это время, и воспоминание это было ему приятно.
Погода уже несколько дней стояла тихая, ясная, с легкими заморозками по утрам – так называемое бабье лето.
В воздухе, на солнце, было тепло, и тепло это с крепительной свежестью утреннего заморозка, еще чувствовавшегося в воздухе, было особенно приятно.
На всем, и на дальних и на ближних предметах, лежал тот волшебно хрустальный блеск, который бывает только в эту пору осени. Вдалеке виднелись Воробьевы горы, с деревнею, церковью и большим белым домом. И оголенные деревья, и песок, и камни, и крыши домов, и зеленый шпиль церкви, и углы дальнего белого дома – все это неестественно отчетливо, тончайшими линиями вырезалось в прозрачном воздухе. Вблизи виднелись знакомые развалины полуобгорелого барского дома, занимаемого французами, с темно зелеными еще кустами сирени, росшими по ограде. И даже этот разваленный и загаженный дом, отталкивающий своим безобразием в пасмурную погоду, теперь, в ярком, неподвижном блеске, казался чем то успокоительно прекрасным.
Французский капрал, по домашнему расстегнутый, в колпаке, с коротенькой трубкой в зубах, вышел из за угла балагана и, дружески подмигнув, подошел к Пьеру.
– Quel soleil, hein, monsieur Kiril? (так звали Пьера все французы). On dirait le printemps. [Каково солнце, а, господин Кирил? Точно весна.] – И капрал прислонился к двери и предложил Пьеру трубку, несмотря на то, что всегда он ее предлагал и всегда Пьер отказывался.
– Si l'on marchait par un temps comme celui la… [В такую бы погоду в поход идти…] – начал он.
Пьер расспросил его, что слышно о выступлении, и капрал рассказал, что почти все войска выступают и что нынче должен быть приказ и о пленных. В балагане, в котором был Пьер, один из солдат, Соколов, был при смерти болен, и Пьер сказал капралу, что надо распорядиться этим солдатом. Капрал сказал, что Пьер может быть спокоен, что на это есть подвижной и постоянный госпитали, и что о больных будет распоряжение, и что вообще все, что только может случиться, все предвидено начальством.
– Et puis, monsieur Kiril, vous n'avez qu'a dire un mot au capitaine, vous savez. Oh, c'est un… qui n'oublie jamais rien. Dites au capitaine quand il fera sa tournee, il fera tout pour vous… [И потом, господин Кирил, вам стоит сказать слово капитану, вы знаете… Это такой… ничего не забывает. Скажите капитану, когда он будет делать обход; он все для вас сделает…]
Капитан, про которого говорил капрал, почасту и подолгу беседовал с Пьером и оказывал ему всякого рода снисхождения.
– Vois tu, St. Thomas, qu'il me disait l'autre jour: Kiril c'est un homme qui a de l'instruction, qui parle francais; c'est un seigneur russe, qui a eu des malheurs, mais c'est un homme. Et il s'y entend le… S'il demande quelque chose, qu'il me dise, il n'y a pas de refus. Quand on a fait ses etudes, voyez vous, on aime l'instruction et les gens comme il faut. C'est pour vous, que je dis cela, monsieur Kiril. Dans l'affaire de l'autre jour si ce n'etait grace a vous, ca aurait fini mal. [Вот, клянусь святым Фомою, он мне говорил однажды: Кирил – это человек образованный, говорит по французски; это русский барин, с которым случилось несчастие, но он человек. Он знает толк… Если ему что нужно, отказа нет. Когда учился кой чему, то любишь просвещение и людей благовоспитанных. Это я про вас говорю, господин Кирил. Намедни, если бы не вы, то худо бы кончилось.]
И, поболтав еще несколько времени, капрал ушел. (Дело, случившееся намедни, о котором упоминал капрал, была драка между пленными и французами, в которой Пьеру удалось усмирить своих товарищей.) Несколько человек пленных слушали разговор Пьера с капралом и тотчас же стали спрашивать, что он сказал. В то время как Пьер рассказывал своим товарищам то, что капрал сказал о выступлении, к двери балагана подошел худощавый, желтый и оборванный французский солдат. Быстрым и робким движением приподняв пальцы ко лбу в знак поклона, он обратился к Пьеру и спросил его, в этом ли балагане солдат Platoche, которому он отдал шить рубаху.
С неделю тому назад французы получили сапожный товар и полотно и роздали шить сапоги и рубахи пленным солдатам.
– Готово, готово, соколик! – сказал Каратаев, выходя с аккуратно сложенной рубахой.
Каратаев, по случаю тепла и для удобства работы, был в одних портках и в черной, как земля, продранной рубашке. Волоса его, как это делают мастеровые, были обвязаны мочалочкой, и круглое лицо его казалось еще круглее и миловиднее.
– Уговорец – делу родной братец. Как сказал к пятнице, так и сделал, – говорил Платон, улыбаясь и развертывая сшитую им рубашку.
Француз беспокойно оглянулся и, как будто преодолев сомнение, быстро скинул мундир и надел рубаху. Под мундиром на французе не было рубахи, а на голое, желтое, худое тело был надет длинный, засаленный, шелковый с цветочками жилет. Француз, видимо, боялся, чтобы пленные, смотревшие на него, не засмеялись, и поспешно сунул голову в рубашку. Никто из пленных не сказал ни слова.
– Вишь, в самый раз, – приговаривал Платон, обдергивая рубаху. Француз, просунув голову и руки, не поднимая глаз, оглядывал на себе рубашку и рассматривал шов.
– Что ж, соколик, ведь это не швальня, и струмента настоящего нет; а сказано: без снасти и вша не убьешь, – говорил Платон, кругло улыбаясь и, видимо, сам радуясь на свою работу.
– C'est bien, c'est bien, merci, mais vous devez avoir de la toile de reste? [Хорошо, хорошо, спасибо, а полотно где, что осталось?] – сказал француз.
– Она еще ладнее будет, как ты на тело то наденешь, – говорил Каратаев, продолжая радоваться на свое произведение. – Вот и хорошо и приятно будет.
– Merci, merci, mon vieux, le reste?.. – повторил француз, улыбаясь, и, достав ассигнацию, дал Каратаеву, – mais le reste… [Спасибо, спасибо, любезный, а остаток то где?.. Остаток то давай.]
Пьер видел, что Платон не хотел понимать того, что говорил француз, и, не вмешиваясь, смотрел на них. Каратаев поблагодарил за деньги и продолжал любоваться своею работой. Француз настаивал на остатках и попросил Пьера перевести то, что он говорил.
– На что же ему остатки то? – сказал Каратаев. – Нам подверточки то важные бы вышли. Ну, да бог с ним. – И Каратаев с вдруг изменившимся, грустным лицом достал из за пазухи сверточек обрезков и, не глядя на него, подал французу. – Эхма! – проговорил Каратаев и пошел назад. Француз поглядел на полотно, задумался, взглянул вопросительно на Пьера, и как будто взгляд Пьера что то сказал ему.
– Platoche, dites donc, Platoche, – вдруг покраснев, крикнул француз пискливым голосом. – Gardez pour vous, [Платош, а Платош. Возьми себе.] – сказал он, подавая обрезки, повернулся и ушел.
– Вот поди ты, – сказал Каратаев, покачивая головой. – Говорят, нехристи, а тоже душа есть. То то старички говаривали: потная рука торовата, сухая неподатлива. Сам голый, а вот отдал же. – Каратаев, задумчиво улыбаясь и глядя на обрезки, помолчал несколько времени. – А подверточки, дружок, важнеющие выдут, – сказал он и вернулся в балаган.


Прошло четыре недели с тех пор, как Пьер был в плену. Несмотря на то, что французы предлагали перевести его из солдатского балагана в офицерский, он остался в том балагане, в который поступил с первого дня.
В разоренной и сожженной Москве Пьер испытал почти крайние пределы лишений, которые может переносить человек; но, благодаря своему сильному сложению и здоровью, которого он не сознавал до сих пор, и в особенности благодаря тому, что эти лишения подходили так незаметно, что нельзя было сказать, когда они начались, он переносил не только легко, но и радостно свое положение. И именно в это то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, – он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве. Те страшные минуты, которые он пережил во время казни, как будто смыли навсегда из его воображения и воспоминания тревожные мысли и чувства, прежде казавшиеся ему важными. Ему не приходило и мысли ни о России, ни о войне, ни о политике, ни о Наполеоне. Ему очевидно было, что все это не касалось его, что он не призван был и потому не мог судить обо всем этом. «России да лету – союзу нету», – повторял он слова Каратаева, и эти слова странно успокоивали его. Ему казалось теперь непонятным и даже смешным его намерение убить Наполеона и его вычисления о кабалистическом числе и звере Апокалипсиса. Озлобление его против жены и тревога о том, чтобы не было посрамлено его имя, теперь казались ему не только ничтожны, но забавны. Что ему было за дело до того, что эта женщина вела там где то ту жизнь, которая ей нравилась? Кому, в особенности ему, какое дело было до того, что узнают или не узнают, что имя их пленного было граф Безухов?
Теперь он часто вспоминал свой разговор с князем Андреем и вполне соглашался с ним, только несколько иначе понимая мысль князя Андрея. Князь Андрей думал и говорил, что счастье бывает только отрицательное, но он говорил это с оттенком горечи и иронии. Как будто, говоря это, он высказывал другую мысль – о том, что все вложенные в нас стремленья к счастью положительному вложены только для того, чтобы, не удовлетворяя, мучить нас. Но Пьер без всякой задней мысли признавал справедливость этого. Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, то есть образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека. Здесь, теперь только, в первый раз Пьер вполне оценил наслажденье еды, когда хотелось есть, питья, когда хотелось пить, сна, когда хотелось спать, тепла, когда было холодно, разговора с человеком, когда хотелось говорить и послушать человеческий голос. Удовлетворение потребностей – хорошая пища, чистота, свобода – теперь, когда он был лишен всего этого, казались Пьеру совершенным счастием, а выбор занятия, то есть жизнь, теперь, когда выбор этот был так ограничен, казались ему таким легким делом, что он забывал то, что избыток удобств жизни уничтожает все счастие удовлетворения потребностей, а большая свобода выбора занятий, та свобода, которую ему в его жизни давали образование, богатство, положение в свете, что эта то свобода и делает выбор занятий неразрешимо трудным и уничтожает самую потребность и возможность занятия.
Все мечтания Пьера теперь стремились к тому времени, когда он будет свободен. А между тем впоследствии и во всю свою жизнь Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время.
Когда он в первый день, встав рано утром, вышел на заре из балагана и увидал сначала темные купола, кресты Ново Девичьего монастыря, увидал морозную росу на пыльной траве, увидал холмы Воробьевых гор и извивающийся над рекою и скрывающийся в лиловой дали лесистый берег, когда ощутил прикосновение свежего воздуха и услыхал звуки летевших из Москвы через поле галок и когда потом вдруг брызнуло светом с востока и торжественно выплыл край солнца из за тучи, и купола, и кресты, и роса, и даль, и река, все заиграло в радостном свете, – Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни.
И чувство это не только не покидало его во все время плена, но, напротив, возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения.
Чувство это готовности на все, нравственной подобранности еще более поддерживалось в Пьере тем высоким мнением, которое, вскоре по его вступлении в балаган, установилось о нем между его товарищами. Пьер с своим знанием языков, с тем уважением, которое ему оказывали французы, с своей простотой, отдававший все, что у него просили (он получал офицерские три рубля в неделю), с своей силой, которую он показал солдатам, вдавливая гвозди в стену балагана, с кротостью, которую он выказывал в обращении с товарищами, с своей непонятной для них способностью сидеть неподвижно и, ничего не делая, думать, представлялся солдатам несколько таинственным и высшим существом. Те самые свойства его, которые в том свете, в котором он жил прежде, были для него если не вредны, то стеснительны – его сила, пренебрежение к удобствам жизни, рассеянность, простота, – здесь, между этими людьми, давали ему положение почти героя. И Пьер чувствовал, что этот взгляд обязывал его.


В ночь с 6 го на 7 е октября началось движение выступавших французов: ломались кухни, балаганы, укладывались повозки и двигались войска и обозы.
В семь часов утра конвой французов, в походной форме, в киверах, с ружьями, ранцами и огромными мешками, стоял перед балаганами, и французский оживленный говор, пересыпаемый ругательствами, перекатывался по всей линии.
В балагане все были готовы, одеты, подпоясаны, обуты и ждали только приказания выходить. Больной солдат Соколов, бледный, худой, с синими кругами вокруг глаз, один, не обутый и не одетый, сидел на своем месте и выкатившимися от худобы глазами вопросительно смотрел на не обращавших на него внимания товарищей и негромко и равномерно стонал. Видимо, не столько страдания – он был болен кровавым поносом, – сколько страх и горе оставаться одному заставляли его стонать.
Пьер, обутый в башмаки, сшитые для него Каратаевым из цибика, который принес француз для подшивки себе подошв, подпоясанный веревкою, подошел к больному и присел перед ним на корточки.
– Что ж, Соколов, они ведь не совсем уходят! У них тут гошпиталь. Может, тебе еще лучше нашего будет, – сказал Пьер.
– О господи! О смерть моя! О господи! – громче застонал солдат.
– Да я сейчас еще спрошу их, – сказал Пьер и, поднявшись, пошел к двери балагана. В то время как Пьер подходил к двери, снаружи подходил с двумя солдатами тот капрал, который вчера угощал Пьера трубкой. И капрал и солдаты были в походной форме, в ранцах и киверах с застегнутыми чешуями, изменявшими их знакомые лица.
Капрал шел к двери с тем, чтобы, по приказанию начальства, затворить ее. Перед выпуском надо было пересчитать пленных.
– Caporal, que fera t on du malade?.. [Капрал, что с больным делать?..] – начал Пьер; но в ту минуту, как он говорил это, он усумнился, тот ли это знакомый его капрал или другой, неизвестный человек: так непохож был на себя капрал в эту минуту. Кроме того, в ту минуту, как Пьер говорил это, с двух сторон вдруг послышался треск барабанов. Капрал нахмурился на слова Пьера и, проговорив бессмысленное ругательство, захлопнул дверь. В балагане стало полутемно; с двух сторон резко трещали барабаны, заглушая стоны больного.
«Вот оно!.. Опять оно!» – сказал себе Пьер, и невольный холод пробежал по его спине. В измененном лице капрала, в звуке его голоса, в возбуждающем и заглушающем треске барабанов Пьер узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами или увещаниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть. Пьер не подошел больше к больному и не оглянулся на него. Он, молча, нахмурившись, стоял у двери балагана.
Когда двери балагана отворились и пленные, как стадо баранов, давя друг друга, затеснились в выходе, Пьер пробился вперед их и подошел к тому самому капитану, который, по уверению капрала, готов был все сделать для Пьера. Капитан тоже был в походной форме, и из холодного лица его смотрело тоже «оно», которое Пьер узнал в словах капрала и в треске барабанов.
– Filez, filez, [Проходите, проходите.] – приговаривал капитан, строго хмурясь и глядя на толпившихся мимо него пленных. Пьер знал, что его попытка будет напрасна, но подошел к нему.
– Eh bien, qu'est ce qu'il y a? [Ну, что еще?] – холодно оглянувшись, как бы не узнав, сказал офицер. Пьер сказал про больного.
– Il pourra marcher, que diable! – сказал капитан. – Filez, filez, [Он пойдет, черт возьми! Проходите, проходите] – продолжал он приговаривать, не глядя на Пьера.
– Mais non, il est a l'agonie… [Да нет же, он умирает…] – начал было Пьер.
– Voulez vous bien?! [Пойди ты к…] – злобно нахмурившись, крикнул капитан.
Драм да да дам, дам, дам, трещали барабаны. И Пьер понял, что таинственная сила уже вполне овладела этими людьми и что теперь говорить еще что нибудь было бесполезно.
Пленных офицеров отделили от солдат и велели им идти впереди. Офицеров, в числе которых был Пьер, было человек тридцать, солдатов человек триста.
Пленные офицеры, выпущенные из других балаганов, были все чужие, были гораздо лучше одеты, чем Пьер, и смотрели на него, в его обуви, с недоверчивостью и отчужденностью. Недалеко от Пьера шел, видимо, пользующийся общим уважением своих товарищей пленных, толстый майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым лицом. Он одну руку с кисетом держал за пазухой, другою опирался на чубук. Майор, пыхтя и отдуваясь, ворчал и сердился на всех за то, что ему казалось, что его толкают и что все торопятся, когда торопиться некуда, все чему то удивляются, когда ни в чем ничего нет удивительного. Другой, маленький худой офицер, со всеми заговаривал, делая предположения о том, куда их ведут теперь и как далеко они успеют пройти нынешний день. Чиновник, в валеных сапогах и комиссариатской форме, забегал с разных сторон и высматривал сгоревшую Москву, громко сообщая свои наблюдения о том, что сгорело и какая была та или эта видневшаяся часть Москвы. Третий офицер, польского происхождения по акценту, спорил с комиссариатским чиновником, доказывая ему, что он ошибался в определении кварталов Москвы.
– О чем спорите? – сердито говорил майор. – Николы ли, Власа ли, все одно; видите, все сгорело, ну и конец… Что толкаетесь то, разве дороги мало, – обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.
– Ай, ай, ай, что наделали! – слышались, однако, то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища. – И Замоскворечье то, и Зубово, и в Кремле то, смотрите, половины нет… Да я вам говорил, что все Замоскворечье, вон так и есть.
– Ну, знаете, что сгорело, ну о чем же толковать! – говорил майор.
Проходя через Хамовники (один из немногих несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения.
– Ишь мерзавцы! То то нехристи! Да мертвый, мертвый и есть… Вымазали чем то.
Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, что вызывало восклицания, и смутно увидал что то, прислоненное к ограде церкви. Из слов товарищей, видевших лучше его, он узнал, что это что то был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей…
– Marchez, sacre nom… Filez… trente mille diables… [Иди! иди! Черти! Дьяволы!] – послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.


По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади; но, выйдя к провиантским магазинам, они попали в середину огромного, тесно двигавшегося артиллерийского обоза, перемешанного с частными повозками.
У самого моста все остановились, дожидаясь того, чтобы продвинулись ехавшие впереди. С моста пленным открылись сзади и впереди бесконечные ряды других двигавшихся обозов. Направо, там, где загибалась Калужская дорога мимо Нескучного, пропадая вдали, тянулись бесконечные ряды войск и обозов. Это были вышедшие прежде всех войска корпуса Богарне; назади, по набережной и через Каменный мост, тянулись войска и обозы Нея.
Войска Даву, к которым принадлежали пленные, шли через Крымский брод и уже отчасти вступали в Калужскую улицу. Но обозы так растянулись, что последние обозы Богарне еще не вышли из Москвы в Калужскую улицу, а голова войск Нея уже выходила из Большой Ордынки.
Пройдя Крымский брод, пленные двигались по нескольку шагов и останавливались, и опять двигались, и со всех сторон экипажи и люди все больше и больше стеснялись. Пройдя более часа те несколько сот шагов, которые отделяют мост от Калужской улицы, и дойдя до площади, где сходятся Замоскворецкие улицы с Калужскою, пленные, сжатые в кучу, остановились и несколько часов простояли на этом перекрестке. Со всех сторон слышался неумолкаемый, как шум моря, грохот колес, и топот ног, и неумолкаемые сердитые крики и ругательства. Пьер стоял прижатый к стене обгорелого дома, слушая этот звук, сливавшийся в его воображении с звуками барабана.
Несколько пленных офицеров, чтобы лучше видеть, влезли на стену обгорелого дома, подле которого стоял Пьер.
– Народу то! Эка народу!.. И на пушках то навалили! Смотри: меха… – говорили они. – Вишь, стервецы, награбили… Вон у того то сзади, на телеге… Ведь это – с иконы, ей богу!.. Это немцы, должно быть. И наш мужик, ей богу!.. Ах, подлецы!.. Вишь, навьючился то, насилу идет! Вот те на, дрожки – и те захватили!.. Вишь, уселся на сундуках то. Батюшки!.. Подрались!..
– Так его по морде то, по морде! Этак до вечера не дождешься. Гляди, глядите… а это, верно, самого Наполеона. Видишь, лошади то какие! в вензелях с короной. Это дом складной. Уронил мешок, не видит. Опять подрались… Женщина с ребеночком, и недурна. Да, как же, так тебя и пропустят… Смотри, и конца нет. Девки русские, ей богу, девки! В колясках ведь как покойно уселись!
Опять волна общего любопытства, как и около церкви в Хамовниках, надвинула всех пленных к дороге, и Пьер благодаря своему росту через головы других увидал то, что так привлекло любопытство пленных. В трех колясках, замешавшихся между зарядными ящиками, ехали, тесно сидя друг на друге, разряженные, в ярких цветах, нарумяненные, что то кричащие пискливыми голосами женщины.
С той минуты как Пьер сознал появление таинственной силы, ничто не казалось ему странно или страшно: ни труп, вымазанный для забавы сажей, ни эти женщины, спешившие куда то, ни пожарища Москвы. Все, что видел теперь Пьер, не производило на него почти никакого впечатления – как будто душа его, готовясь к трудной борьбе, отказывалась принимать впечатления, которые могли ослабить ее.
Поезд женщин проехал. За ним тянулись опять телеги, солдаты, фуры, солдаты, палубы, кареты, солдаты, ящики, солдаты, изредка женщины.
Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.
Все эти люди, лошади как будто гнались какой то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались все одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески решительное и жестоко холодное выражение, которое поутру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.
Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.
Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердиты и недовольны. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще, куда идут, и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.
От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.
Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота, – бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер офицера о том, что солдат был болен и не мог идти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни.
Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.
Ни Пьер и никто из товарищей его не говорили ни о том, что они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.
Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое где по небу; красное, подобное пожару, зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.
Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову, сел на холодную землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди на этот странный, очевидно, одинокий смех.
– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами.
Какой то человек встал и подошел посмотреть, о чем один смеется этот странный большой человек. Пьер перестал смеяться, встал, отошел подальше от любопытного и оглянулся вокруг себя.
Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер. – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.


В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова, на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.
Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что войска эти состоят из дивизии Брусье и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то, что должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.
По странной случайности это назначение – самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, – получил Дохтуров; тот самый скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до тринадцатого года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая, что можно, когда все бежит и гибнет и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с двадцатью тысячами защищать город против всей наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Молоховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинский день, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1 и вся сила французской артиллерии направлена туда, – посылается никто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино – лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.
Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого, очевидно, уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.
Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая передаточная шестерня, которая неслышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.
10 го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, все французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось, для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольших отряда Фигнера и Сеславина.
Вечером 11 го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению – по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.
Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который, кроме письменного донесения, должен был на словах рассказать все дело. В двенадцатом часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.


Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав тридцать верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.
– Дежурного генерала скорее! Очень важное! – проговорил он кому то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.
– С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, – заступнически прошептал денщицкий голос. – Уж вы капитана разбудите сначала.
– Очень важное, от генерала Дохтурова, – сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого то:
– Ваше благородие, ваше благородие – кульер.
– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.
– Известие верное, – сказал Болховитинов. – И пленные, и казаки, и лазутчики – все единогласно показывают одно и то же.
– Нечего делать, надо будить, – сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. – Петр Петрович! – проговорил он. Коновницын не шевелился. – В главный штаб! – проговорил он, улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына, с лихорадочно воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно спокойное и твердое выражение.
– Ну, что такое? От кого? – неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.
– Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.
Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем то другим. В душе его было глубокое, невысказанное убеждение, что все будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.
Петр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12 го года – Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытой дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одной из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.
Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной мысли, пришедшей ему в голову о том, как теперь взволнуется все это гнездо штабных, влиятельных людей при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.
Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын, молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо идти к светлейшему.


Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.
Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.
С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.
«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины богатыри!» – думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблоко, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще не разъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.
«Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Все маневры, все наступления! – думал он. – К чему? Все отличиться. Точно что то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешься толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело.
И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что, когда они выдумали две три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»
Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна ли была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны, французы заняли Москву. С другой стороны, несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц, и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, что делала эта молодежь генералов, то самое, за что он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности, в которых выразится эта верная, уже свершившаяся погибель Наполеона. Он придумывал эти случайности так же, как и молодежь, но только с той разницей, что он ничего не основывал на этих предположениях и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения наполеоновской армии, всей или частей ее – к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов, но одного, чего он не мог предвидеть, это того, что совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, – метания, которое сделало возможным то, о чем все таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы – все подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своей шестидесятилетней опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают все противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Все остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m me Stael, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.