Тридцатилетняя война

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Тридцатилетняя война
Дата

23 мая 161824 октября 1648

Место

Европа (преимущественно Германия)

Итог

Вестфальский мир

Противники
Протестанты и их союзники:

Евангелическая уния

Швеция
Датско-норвежская уния
Республика Соединённых Провинций
Трансильвания
Франция
Шотландия
Англия
Швейцария
Савойя
Венеция
Русское царство
Османская империя

Католики и их союзники

Священная Римская империя
Католическая лига

Австрия
Испания
Португалия
Датско-норвежская уния (1643—1645)
Речь Посполитая
Папская область

Командующие
Фридрих V

Густав II Адольф
Иоанн Банер
Леннарт Торстенссон
Кардинал Ришельё
Кардинал Мазарини
Великий Конде
Кристиан IV Датский
Иоанн Георг I Саксонский
Бернард Саксен-Веймарский

Фердинанд II

Фердинанд III
Иоганн фон Тилли
Альбрехт фон Валленштейн
Матиас Галлас
Карл фон Бюкуа
Максимилиан І Баварский
Граф-герцог Оливарес
Амброзио Спинола
Кардинал-инфант Фердинанд Австрийский

Силы сторон
Всего: 400 тыс.,
Швеция: 75 тыс. (без учёта наёмников)
Нидерланды: 50 тыс.
Евангелическая уния: свыше 100 тыс.
Франция: свыше 150 тыс.
Всего: 500 тыс.
Испания: 300 тыс.
Священная Римская империя: свыше 200 тыс.
Потери
около 300 тыс. убитых и раненых, потери гражданского населения Германии около 5—8 млн около 400 тыс. убитых
 
Тридцатилетняя война

Датский период
БредаДессауЛуттерШтральзундВольгаст

Тридцатилетняя война — военный конфликт за гегемонию в Священной Римской империи и Европе, продолжавшийся с 1618 по 1648 год и затронувший в той или иной степени практически все европейские страны. Война началась как религиозное столкновение между протестантами и католиками империи, но затем переросла в борьбу против доминирования Габсбургов в Европе. Конфликт стал последней крупной религиозной войной в Европе и породил вестфальскую систему международных отношений.

Война началась после Пражской дефенестрации 23 мая 1618 года, которая ознаменовала собой начало восстания чешских сословий, направленного против попыток рекатолизации со стороны принадлежавшего к дому Габсбургов чешского короля. Последовавшие боевые действия делятся на четыре крупных периода, называющихся по основным противникам императора: чешско-пфальцский, датский, шведский и франко-шведский. Две попытки прекращения конфликта — Любекский мир (1629) и Пражский мир (1635) — окончились безуспешно, поскольку не учитывали интересов всех прямо или косвенно заинтересованных сторон. Это удалось только всеевропейскому Вестфальскому мирному конгрессу (1641—1648). Вестфальский мир 24 октября 1648 года зафиксировал новый баланс сил между императором Священной Римской империи и имперскими сословиями и определил конституционные рамки, действовавшие в империи до её распада в 1806 году. Республика Соединённых провинций и Швейцарский союз стали независимыми государствами и вышли из состава империи.

Боевые действия Тридцатилетней войны происходили в Центральной Европе, в основном на территории современной Германии. Как сами боевые действия, так и вызванные ими голод и эпидемии опустошили целые регионы. В Южной Германии войну пережила лишь треть населения. Многим областям потребовалось больше века, чтобы восстановиться от последствий вызванного войной экономического и социального упадка.





Европа на рубеже XVI—XVII веков

На рубеже XVI и XVII веков Европа переживала период перехода от Средневековья к Новому времени. Концепция национального абсолютизма тогда только начинала зарождаться[1]. Национальные чувства связывались с сюзереном, с правящей династией, а не с государством. Движущей силой внешней политики выступала личная воля сюзерена. Одним из важнейших методов заключения союзов были династические браки[2][3].

В католической Европе с началом Контрреформации начался широкий откат от ренессансного материализма. Усиление позиций католической церкви[4] сочеталось с модой на астрологию, распространением оккультизма и других мистических течений[5]. Обострились конфликты между церковью и представителями научного мира. В католической среде философия и даже наука допускались лишь в том случае, если они руководствовались религиозным откровением, иначе — расценивались как козни сознательно вводящего людей в заблуждения дьявола[6]. После Тридентского собора боевыми подразделениями католической церкви стали члены созданного Игнасио Лойолой «Ордена Иисуса» — иезуиты[7].

В политической жизни Европы с начала XVI века ведущая роль принадлежала династии Габсбургов, которая разделилась на испанскую и австрийскую ветви[8]. В начале XVII века испанская ветвь дома владела, кроме Испании, также Португалией, Южными Нидерландами, богатым герцогством Миланским, Франш-Конте, сицилийской и неаполитанской коронами, а также имела в своём распоряжении огромную испано-португальскую колониальную империю[9][3][10]. Австрийские Габсбурги закрепили за собой короны Священной Римской империи, Богемии, Венгрии, Хорватии[10].

На протяжении XVI века крупные европейские державы стремились воспрепятствовать установлению гегемонии Габсбургов в Европе и дальнейшему росту их владений[11]. Противостояние с Габсбургами возглавляла католическая Франция периода великого века — самое крупное из европейских национальных государств того времени. Сухопутные границы Франции были окружены кольцом владений Габсбургов. Другие противники Испании находились на севере континента — это протестантские Республика Соединённых провинций (Нидерланды), на протяжении нескольких десятилетий отстаивавшая свою независимость в затяжной освободительной войне[12][13], и Англия, которая оспаривала испанское господство на море и покушалась на колониальные владения испанской короны[14].

Интересы враждующих сторон наиболее интенсивно пересекались сразу в нескольких регионах. Наибольшее количество противоречий накопилось на территории Священной Римской империи, которая, в дополнение к традиционной борьбе между императором и немецкими князьями, была расколота по религиозному принципу[15]. Подводя итог Реформации, Аугсбургский религиозный мир 1555 года на время завершил открытое соперничество лютеран и католиков в Германии. По условиям мира немецкие князья могли выбирать религию (лютеранство или католичество) для своих княжеств по своему усмотрению согласно принципу cujus regio, ejus religio (с лат. — «чья власть, того и вера»)[16]. Их подданным, не желавшим переходить в выбранную князем веру, оставалось только предусмотренное § 26 мирного договора право jus emigrandi — на эмиграцию на территорию, на которой исповедуется их конфессия[* 1].

Прямое отношение к империи имел и другой узел противоречий — Балтийское море. Скандинавские протестантские державы — сначала Дания, несколько позже Швеция — испытывали период небывалого экономического и культурного подъёма. Обладая образцовыми для своего времени армиями, скандинавские монархи стремились монополизировать Балтику, укрепившись на южном побережье моря, в то время как католическая Речь Посполитая активно сопротивлялась шведско-датской экспансии. Прочие европейские страны также выступали за свободу балтийской торговли[17].

Третьим спорным регионом была раздробленная Италия, где с начала Итальянских войн пересекались интересы Франции и Испании[18]. В начале XVII века испанцы уже контролировали бо́льшую часть территории Италии и стремились завладеть остальной частью. Важную роль в их планах играла Вальтеллина — горная долина на границе Италии и Австрии, которая давала возможность переправлять войска, материалы и деньги из испанских владений в Северной Италии в верховья Рейна и Инна, а оттуда — в Австрию или Нидерланды[19]. Населением Вальтеллины, в основном католическим по своему вероисповеданию, руководили союзные с Гризоном протестанты. В долине уже было несколько восстаний католиков — последние в 1572 и 1607 годах, однако протестантам удалось их подавить[20].

Назревание войны

По мере того, как католическая церковь пыталась отвоевать утраченное в ходе Реформации влияние, во многих странах Европы росло религиозное напряжение. Усиливались цензура и инквизиция, укреплялся орден иезуитов. Ватикан всячески подталкивал правителей-католиков к искоренению протестантизма в своих владениях[21]. Хотя Габсбурги были истовыми католиками[22], императорский статус обязывал их стоять над схваткой, из-за чего первую скрипку в германской контрреформации играли баварские правители из династии Виттельсбахов. И без того тяжёлую религиозную ситуацию усложнило появление через 10 лет после подписания Аугсбургского мира нового протестантского течения — кальвинизма, к которому склонились многие немецкие князья[23]. По мнению большинства католиков, положения Аугсбургского мира не распространялись на кальвинистов и другие новейшие порождения Реформации. Это мнение разделяла и часть лютеран, завидовавшая успехам учения Кальвина[24][25].

В период с 1585 по 1618 годы как минимум в 20 городах империи зафиксированы религиозно мотивированные восстания и бунты. Крупнейшим из них стал конфликт[de] между протестантским большинством и католическим меньшинством, разгоревшийся в 1606—1608 годах в Донаувёрте, одном из восьми вольных имперских городов, где официально проживали и католики, и протестанты. Большинство жителей были протестантами, из протестантов состоял и городской магистрат. 25 апреля 1606 года через центр города с крестами и развевающимися знамёнами впервые прошла процессия католиков. Подобные демонстрации хотя и допускались Аугсбургским миром, однако противоречили сложившейся в городе практике — до этого католики не проводили подобных ходов в черте города и с большим размахом. В ходе последующих столкновений пострадало множество жителей, а католические флаги и реликвии были конфискованы. Архиепископ Аугсбургский подал жалобу в императорский надворный совет. После того, как в апреле 1607 года столкновения повторились, надворный совет с одобрения императора Рудольфа II объявил имперскую опалу в отношении города Донаувёрта. По имперской конституции за претворение данного решения в жизнь должен был отвечать курфюрст Вюртембергский, однако поскольку тот был лютеранином, император поручил это католику Максимилиану Баварскому. Захватив город в 1608 году, Максимилиан выставил его жителям огромный счёт на компенсацию своих военных издержек. После того как те не смогли выплатить его, Максимилиан фактически присоединил город к Баварии и в рамках принципа cujus regio, ejus religio запретил там протестантизм[26][27].

Для организованного отпора растущему давлению католиков протестантские князья на юге и западе Германии объединились в 1608 году в Евангелическую унию[16][28]. В ответ католики объединились через год в Католическую лигу[29]. Оба союза легко нашли сочувствующих за пределами Священной Римской империи[29]. В этих условиях деятельность общеимперских органов — Рейхстага и Судебной палаты — оказалась парализована[30].

В 1617 году обе ветви династии Габсбургов заключили тайное соглашение — договор Оньяте, урегулировавший накопившиеся между ними разногласия. По его условиям Испании были обещаны земли в Эльзасе и Северной Италии, что позволяло окончательно замкнуть Францию в кольцо испанских владений и беспрепятственно перемещать войска из Нидерландов в Италию. Взамен испанский король Филипп III отказался от притязаний на корону империи и согласился поддержать кандидатуру Фердинанда Штирийского[31]. Пожилой император Матвей не имел прямых наследников. В качестве короля Чехии он принудил в 1617 году чешский сейм признать своим наследником племянника Фердинанда, ярого католика, воспитанного иезуитами в ненависти к протестантам. Фердинанд был крайне непопулярен в преимущественно протестантской Чехии, что и послужило поводом к восстанию, переросшему в длительный конфликт[32].

Периоды войны. Противоборствующие стороны

На территории Священной Римской империи, ставшей основным театром военных действий, Тридцатилетняя война традиционно делится на четыре периода: чешский, датский, шведский и франко-шведский. Конфликты за пределами Германии принимали форму локальных войн: война Испании с Нидерландами, война за мантуанское наследство, Русско-польская война, Польско-шведская война и др.

К началу войны один из противоборствующих лагерей составляли династические владения Габсбургов в Центральной и Восточной Европе, большинство католических княжеств Германии, Испания, объединённая с Португалией, папский престол, Речь Посполитая. Антигабсбургскую коалицию образовали Франция, Швеция, Дания, протестантские княжества Германии, Чехия, Трансильвания, Венеция, Савойя, Республика Соединённых провинций. В той или иной степени антигабсбургской коалиции оказывали поддержку Англия, Шотландия и Россия. Габсбургский блок являлся более монолитным: дворы Вены и Мадрида поддерживали постоянную связь друг с другом и нередко координировали боевые действия. Испания, получавшая огромные вливания золота и серебра из колоний, оказывала императору финансовую поддержку[33]. В стане их противников существовали крупные противоречия, но все они отступили на задний план перед угрозой общего врага.

Османская империя (традиционный противник Габсбургов) в первой половине XVII-го века была занята войнами с Персией, в которых турки потерпели несколько серьёзных поражений[* 2]. Речь Посполитая не была напрямую затронута Тридцатилетней войной, однако польский король Сигизмунд III в помощь союзным Габсбургам послал элитный отряд наёмников-лисовчиков. В 1619 году они разбили войско трансильванского князя Дьёрдя I Ракоци в битве при Гуменном, после чего Трансильвания обратилась к османскому султану за военной помощью. Турки в Хотинской битве были остановлены армией Речи Посполитой. Последовавший мирный договор не принёс каких-либо изменений границ.

|
1618
|
1619
|
1620
|
1621
|
1622
|
1623
|
1624
|
1625
|
1626
|
1627
|
1628
|
1629
|
1630
|
1631
|
1632
|
1633
|
1634
|
1635
|
1636
|
1637
|
1638
|
1639
|
1640
|
1641
|
1642
|
1643
|
1644
|
1645
|
1646
|
1647
|
1648
|
1649

Политическая ориентация государств в ходе Тридцатилетней войны:

  • За императора:      прямо      косвенно
  • Против императора:      прямо      косвенно

Ход войны

Чешско-пфальцский период (1618—1624)

Война в Богемии

Лучше править пустыней, чем страной, полной еретиков.

— изречение, приписываемое Фердинанду II[34]

В июне 1617 года бездетный император Священной Римской империи Матвей (король Чехии под именем Матиаш II) провёл через генеральный сейм решение об объявлении наследником чешского престола своего племянника эрцгерцога Фердинанда Штирийского. Воспитанный иезуитами, Фердинанд был фанатичным приверженцем католической церкви и славился нетерпимостью по отношению к протестантам[35][36]. В Чехии, бо́льшая часть населения которой была протестантской, усилилось брожение[37].

Ещё до восшествия наследника на престол Матвей стал отказываться от уступок протестантам со стороны его предшественника и брата Рудольфа II, зафиксированных в «Грамоте величества»[de] 1609 года. Деревня Клостерграб, принадлежавшая королю, в которой, согласно «Грамоте величества», существовала свобода вероисповедания, была подарена королём пражскому архиепископству. Архиепископ Ян III Логел заставил всё население перейти в католичество и приказал разрушить недавно построенную протестантскую церковь. Аналогичная ситуация сложилась в Браунау, где местный католический аббат запретил использование протестантского храма, а члены делегации бюргеров, возражавшей против этого, были арестованы. В марте 1618 года бюргеры и оппозиционные протестантские дворяне по призыву графа Турна собрались в Праге и обратились к уехавшему в Вену императору с требованием освободить заключённых и прекратить нарушение религиозных прав протестантов. Кроме того, на май был назначен ещё один, более представительный съезд. Император в ответ запретил проведение этого съезда и объявил, что собирается покарать зачинщиков[35][38].

23 мая 1618 года участники собравшегося, несмотря на сопротивление католиков, съезда выбросили из окон Чешской канцелярии в ров королевских наместников Вилема Славату и Ярослава из Мартиниц и их писца Филиппа Фабрициуса. Несмотря на то, что все трое выжили, нападение на представителей императора расценивалось как символическое нападение на самого императора. Этот акт, получивший название «Второй пражской дефенестрации», стал фактическим объявлением войны и началом восстания чешских сословий против власти Габсбургов[39].

Император Матвей по совету своего канцлера кардинала Вены Мельхиора Клезля[de] предложил мятежникам амнистию и переговоры[40][41]. 28 июля 1618 года по приказу Фердинанда, желавшего объявить Крестовый поход против Чехии, Клезль был арестован и помещён в крепость в Тироле. Император Матвей в ходе переворота был фактически отстранён от власти, которая перешла в руки Фердинанда[41][42].

Осенью того же года 15-тысячная имперская армия во главе с графом Бюкуа и графом Дампьером вступила в Чехию. Чешская директория сформировала войско во главе с графом Турном. В ответ на обращение чехов к Евангелической унии курфюрст Пфальцский Фридрих V и герцог Савойский Карл Эммануил I направили на помощь им 20-тысячную наёмную армию под командованием графа Мансфельда. Под натиском Турна католические войска вынуждены были отступить к Ческе-Будеёвице (Будвайс), а Мансфельд осадил крупнейший и богатейший католический город Пльзень. 21 ноября Пльзень был взят; перезимовав, весной 1619 года Мансфельд двинулся на помощь армии, осаждавшей Ческе-Будеёвице[43][44][45].

В это время обе стороны пытались обеспечить поддержку своим планам. На съезде Евангелической унии в Ротенбурге Фридрих попытался договориться о создании протестантской армии и совместно выразить протест императору в расчёте на то, что император оценит единство протестантов и их готовность в случае необходимости применять силу. Однако курфюрсты отказались сформировать единую армию или поддержать оплату войск Мансфельда и вместо этого подписали меморандум, призывавший к компромиссу между императором и его противниками. Они подозревали, что Фридрих, прикрываясь лозунгами о защите религии, пытается стать королём Богемии[46]. В то же время католические курфюрсты Максимилиан Баварский и Иоганн Георг Саксонский пытались решить проблему с чешскими повстанцами, опасаясь, что в случае смерти императора Матвея на выборах нового императора голос Богемии перейдёт к протестантам. Эрцгерцог Фердинанд активно общался с испанскими Габсбургами, пытаясь получить у них военную и финансовую поддержку. 20 марта 1619 года император Матвей скончался[47].

Благодаря поддержке протестантской части австрийского дворянства, в 1619 году граф Турн очистил от союзников Фердинанда Моравию и подступил к Вене, однако встретил упорное сопротивление. В это время Бюкуа в битве при Саблате 10 июня 1619 года разбил Мансфельда, продвигавшегося к Ческе-Будеёвице[43]. Жители Праги запаниковали, и сейм отозвал к городу и Мансфельда, и Турна[48]. В конце 1619 года трансильванский князь Габор Бетлен с сильной армией тоже двинулся против Вены[49][50], однако ему в тыл ударил венгерский магнат Другет и заставил его отступить от Вены. На территории Чехии с переменным успехом велись затяжные бои.

Я бы охотнее ела кислую капусту с королём, чем жаркое с курфюрстом.

— изречение, приписываемое Елизавете Стюарт, супруге Фридриха V[51]

Тем временем после победы в битве при Саблате Габсбурги добились определённых дипломатических успехов. Фердинанда поддержала Католическая лига, а король Франции пообещал способствовать избранию Фердинанда императором, используя своё влияние на одного из не определившихся выборщиков, курфюрста Трира. Богемия, Лузация, Силезия и Моравия 19 августа отказались признавать Фердинанда своим королём. Фридрих V был избран королём Чехии 26 августа, а два дня спустя во Франкфурте, куда ещё не дошли вести из Богемии, Фердинанд был избран императором.

Фридрих оказался в сложном положении — чехи предлагали ему корону, фактически отнятую у только что избранного императором Фердинанда. Против принятия богемской короны выступала практически вся его семья и большинство депутатов Евангелической унии. «За» была его супруга Елизавета Стюарт и канцлер Кристиан Ангальтский. Под давлением последних 28 сентября 1619 года Фридрих известил повстанцев, что готов стать королём Богемии[52]. Фридрих прибыл 31 октября в Прагу, где 4 ноября был коронован в соборе Святого Вита. Император выдвинул новоиспечённому королю Чехии ультиматум: до 1 июня 1620 года он должен был покинуть Чехию.

Фердинанду удалось получить военную поддержку от Баварии и Саксонии. За это саксонскому курфюрсту были обещаны Силезия и Лужицы, а герцогу баварскому — владения курфюрста Пфальцского и его курфюршеский сан. В 1620 году Испания прислала на помощь императору 25-тысячное войско под командованием Амброзио Спинолы. Король Франции считал, что Фридриху не удастся удержать Богемию, и опасался, что истощённая войной Евангелическая уния не сможет оказать сопротивления испанским войскам на границе Франции в случае, если император или король Испании используют войну в Богемии как повод для захвата вотчины Фридриха — Рейнского Пфальца. В связи с этим он активно содействовал заключению пакта о ненападении. Наконец 3 июля 1620 года представителями Евангелической унии и Католической лиги был подписан Ульмский договор[53][54][55][* 3].

Спинола вышел из Фландрии к Рейну, перешёл его у Кобленца и имитировал движение в сторону Богемии, однако уже во второй половине августа развернулся и начал наступление на Пфальц[59]. В это же время 25-тысячная армия Католической лиги Максимилиана Баварского под командованием фельдмаршала графа фон Тилли усмирила Верхнюю Австрию, пока имперские войска занимали Нижнюю Австрию. Затем в Линце армии объединились и 26 сентября перешли границу Богемии. 5 октября наступавшие с севера на Лусатию войска курфюрста Саксонского практически без боя заняли её столицу — город Баутцен. В середине октября Мансфельд уведомил Фридриха, что срок его контракта истёк и что в связи с отсутствием средств у короля он не планирует его продлевать. Оставив Пльзень с укрепившимся в нём Мансфельдом в тылу, армия Тилли продолжила наступление на Прагу. Решающее сражение произошло на Белой Горе, рядом с Прагой, 8 ноября 1620 года: 15-тысячная армия протестантов потерпела сокрушительное поражение от 20-тысячной католической. Прага капитулировала без единого выстрела. «Зимний король» Фридрих, процарствовав в Праге одну зиму, бежал оттуда в Бранденбург[60]. В апреле 1621 года армия опального Мансфельда покинула Пльзень в обмен на выкуп в 150 000 гульденов[61]. Первая фаза войны в восточной Европе окончательно завершилась в январе 1622 года, когда Габор Бетлен подписал мир с императором, выговорив себе обширные территории на востоке Венгрии.

Война в Пфальце

Окончание действий на востоке означало освобождение имперских армий для действий на западе, в Пфальце. Поражение вызвало распад Евангелической унии и потерю Фридрихом V всех его владений и титула. Несмотря на заверения Фридриха о том, что он не нарушал земский мир, поскольку восстал не против императора, а против эрцгерцога Австрии[62], он был подвергнут опале и изгнан из империи. Право на исполнение этого эдикта (и фактически карт-бланш на вторжение в Верхний Пфальц) было передано Максимилиану Баварскому. После недолгих переговоров Мансфельд согласился за приличную сумму денег не воевать больше на стороне Фридриха. Вскоре после этого он развернулся на запад и, игнорируя данные обещания, направился на соединение с английскими союзниками Фридриха в Рейнском Пфальце под командованием Горацио Вера, куда и прибыл 25 октября 1620 года[63].

В это время вспыхнула война за Вальтеллину. Католики Вальтеллины под предводительством рыцаря Джакомо Робустелли 19 мая подняли восстание (вельтлинская резня[de]), направленное на очищение горной долины от протестантов. Благодаря успеху повстанцев войска католиков-испанцев получили доступ в Вальтеллину, а вместе с ним возможность беспрепятственно переправлять из Северной Италии в Австрию и войска, и материальные средства[20][64].

Убежище и денежную помощь Фридриху V предоставила Голландская республика[65], перемирие которой с испанцами истекло 9 апреля 1621 года. Осенью того же года к Рейну из Богемии пробился Мансфельд. Протестанты получили небольшое подкрепление в лице герцога брауншвейгского Христиана с десятитысячной армией и маркграфа Георга-Фридриха Баден-Дурлахского, набравшего армию из 11 тысяч человек[66]. Таким образом весной 1622 года сражаться против императора были готовы три армии — Мансфельда в Эльзасе, Христиана Брауншвейгского в Вестфалии и Георга Фридриха в Бадене. 22 апреля Фридрих тайно перебрался из Гааги в расположение войск Мансфельда, вынудив того экстренно прервать переговоры с противником о цене своего ухода от Фридриха[67].

27 апреля 1622 года Мансфельд победил Тилли при Вислохе, не дав тому соединиться с армией пришедшего из Нидерландов испанского генерала Гонсалеса де Кордобы. Пока Мансфельд ожидал подхода войск маркграфа Баденского, Тилли и Кордоба объединились и 6 мая 1622 года при попытке форсировать Неккар при Вимпфене нанесли поражение Георгу-Фридриху[68][69]. После этого Мансфельд и Тилли двинулись на север, к Майну; один — пытаясь соединиться с армией Христиана Брауншвейгского, второй — пытаясь предотвратить это. При переправе через Майн при Хёхсте Христиан, отбиваясь от объединённых войск Тилли и Кордобы, потерял около 2000 человек, 3 пушки и почти весь обоз, однако сохранил кавалерию и награбленные по пути сокровища, которые должны были пойти на оплату наёмной армии Мансфельда[70].

Поведение наёмников, опустошавших некогда богатые провинции, грабивших и сжигавших всё на своём пути, не глядя на то, принадлежало ли это католикам или протестантам, рассорило Фридриха с Мансфельдом. Последний перешёл на службу к голландцам, объединился с Христианом и двинулся на помощь Нидерландам, где Спинола летом 1622 года осадил ключевую крепость Берген-оп-Зом. 29 августа под Флёрусом им удалось разбить часть войск Кордобы, пытавшихся задержать наступление, а 4 октября они прибыли к крепости и сняли с неё осаду[71][72]. Тем временем Тилли и Кордоба продолжали захват Пфальца. Его столицы Гейдельберг и Маннгейм пали 19 сентября и 5 ноября, соответственно. В распоряжении Фридриха осталась последняя крепость — Франкенталь, защищаемая небольшим английским гарнизоном[66].

10 января 1623 года в Регенсбурге открылся съезд имперских делегатов[de], на котором Фердинанд объявил о передаче курфюршества от Фридриха к Максимилиану. Это решение, противоречившее германской конституции и клятве, данной Фердинандом при коронации и не позволявшей раздавать немецкие земли без согласия рейхстага, было отрицательно воспринято почти всеми имперскими князьями, кроме курфюрста Кёльна, брата Максимилиана. Протестантские курфюрсты Саксонии и Трира в дополнение к этому опасались усиления католического давления. Курфюрст Браденбурга, которому польский король уступил в качестве феода Пруссию, чувствовал себя обязанным Габсбургам. Испания, опасавшаяся усиления Баварии, предлагала вариант, предусматривавший отречение Фридриха в пользу его сына, который должен был бы воспитываться в Вене и позже вступить в династический брак с одной из дочерей императора. Такое решение было поддержано английским королём и папой, опасавшимися дальнейшего усиления Габсбургов. В результате 23 февраля 1623 года Фридрих был низложен, а 25 февраля все его титулы были переданы Максимилиану[73].

Армия Христиана Брауншвейгского в это время вторглась в Нижнесаксонский округ, а войска Мансфельда укрепились в Мюнстере. Уходя на запад, в Нидерланды, от преследующего его Тилли, отправленного на север Максимилианом по приказу императора, Христиан слал приглашения Мансфельду, предлагая объединиться и дать бой. Однако Мансфельд не хотел рисковать и покидать укреплённую позицию ради битвы с неясным исходом. В итоге 6 августа 1623 года Тилли при Штадтлоне настиг Христиана и практически полностью уничтожил его армию[72][71]. Из ненависти к Испании Максимилиан запретил Тилли преследовать разбитую армию, отступавшую в Соединенные провинции, дабы не ослабить этого вечного противника Испании[74]. Спустя три недели после Штадтлона Фридрих при посредничестве короля Англии подписал перемирие с императором[75]. 27 августа 1623 года мирный договор с Фердинандом заключил и Георг-Фридрих.

Первый период войны закончился убедительной победой Габсбургов. Восстание протестантов Чехии захлебнулось, Бавария получила Верхний Пфальц, а Испания захватила Курпфальц, обеспечив себе плацдарм для очередной войны с Нидерландами. Это послужило толчком к более тесному сплочению антигабсбургской коалиции. Франция и Нидерланды заключили 10 июня 1624 года Компьенский договор, к которому вскоре присоединились Англия (15 июня), Швеция и Дания (9 июля). Месяц спустя Франция, Савойя и Венеция договорились о совместной интервенции в Вальтеллину[76].

Датский период (1625—1629)

Продвижение на север Германии католической армии под предводительством Тилли спровоцировало ответную реакцию лютеранских стран Скандинавии. Северонемецкие князья и города, ранее воспринимавшие Данию как угрозу своему влиянию на Северном и Балтийском море, по мере приближения Тилли начинали видеть в датском короле Кристиане IV потенциального покровителя лютеран. Англия, Франция и Республика Соединённых провинций обещали поддержать его финансово. Узнав о том, что на помощь протестантам Германии собирается давний противник Дании, шведский король Густав Адольф, Кристиан IV решил действовать быстро[77] и уже весной 1625 года выступил против Тилли во главе наёмной армии из 20 тысяч солдат[78].

Большинство потенциальных сторонников, на которых рассчитывал Кристиан, были заняты своими делами и не смогли оказать ему серьёзной поддержки. В Нидерландах Спинола после длительной осады взял ключевую крепость Бреда. Дюнкеркские каперы под эгидой испанской короны грабили голландские суда. Во Франции шла гражданская война — поднявшие восстание и поддерживаемые Англией гугеноты были осаждены в крепости Ла Рошель[79]. В самой Англии нарастал политический кризис. После того, как требования Густава Адольфа о передаче ему полного контроля над предназначенной для вторжения в Германию армией были отклонены, Швеция переключила всё внимание на восток и объявила очередную войну Польше[80]. Протестантские курфюрсты Саксонии и Бранденбурга, конкурировавшие с Данией за контроль над Оснабрюкским и Хальберштадтским епископствами и опасавшиеся её усиления, заявили о своей лояльности императору[81][82].

Весной 1625 года франко-савойские войска под предводительством герцога Савойского напали на Асти и окружили Геную — союзника Испании и ключевое звено в её коммуникациях с империей[76]. Этим был прерван поток испанских войск и серебра, подпитывавший немецкий и голландский театры военных действий[76]. В то же время швейцарские войска с помощью французских подкреплений снова захватили Вальтеллину. Будучи отрезан от испанских союзников, Фердинанд II пригласил возглавить борьбу с датчанами честолюбивого генерала Альбрехта фон Валленштейна, предложившего экономный метод содержания войск — набрать как можно более многочисленную армию и кормить её за счёт населения театра военных действий. Деньги на выплату содержания он, будучи хозяином богатого Фридландского княжества на севере Чехии, предложил императору взаймы. Фердинанд назначил 25 апреля 1625 года Валленштейна главнокомандующим всеми императорскими войсками. Армия Валленштейна быстро стала грозной силой — насчитывавшая исходно 24 тысяч человек[83], она со временем выросла до 140 тысяч[84].

В 1625 году никаких серьёзных боевых действий не происходило. Свирепствовавшая по всей Европе чума не обошла и воюющие стороны. В 18-тысячной армии лиги во главе с Тилли 8 тысяч были больны чумой; они вынужденно разместились у небогатого епископа Хильдесхаймского[85]. Войска Валленштейна квартировали в богатых Магдебурге и Хальберштадте. Избранный президентом граничившего с Данией Нижнесаксонского округа, Кристиан разместил там свою армию и производил набор рекрутов. Под его знамёна встали и Мансфельд, и Христиан Хальберштадский[86].

Предварительными договорённостями протестантов предусматривалось проведение трёх отдельных операций для разобщения сил противника. Мансфельд должен был начать наступление на оплот Валленштейна — Магдебургское архиепископство — и, отвлекая его на себя, по возможности обойти и двигаться в Силезию на соединение с Бетленом Габором. Христиан Брауншвейгский, командовавший плохо вооружёнными и слабо дисциплинированными даже по тем временам войсками, набранными из крестьян земель, по которым он проходил, должен был, обходя Тилли, пробиться в Гессен и, объединившись с ландграфом Морицем напасть на Тилли с тыла. В то же время Кристиан VI, продвигаясь по Везеру, должен был нанести Тилли мощный фронтальный удар[86].

В реальности план оказался нереализуемым. Когда Христиан Брауншвейгский всё-таки провёл своё войско через границу Гессена, опасавшийся за свои владения ландграф Мориц категорически отказался поддержать его в борьбе с императором. Разочарованный Христиан отступил в Вольфенбютель[87], где тяжело заболел и 16 июня 1626 года скончался[88]. Предупреждённый о манёврах Мансфельда, Валленштейн с большей частью войск отправился в город Дессау на Эльбе, где рассчитывал перехватить протестантскую армию. В битве при Дессау 25 апреля 1626 года Валленштейн, обладавший численным перевесом (20 тысяч солдат против 12 тысяч) и самой мощной за всю войну артиллерией, сумел отбить все атаки и нанести серьёзнейший урон армии противника. Потеряв треть армии, Мансфельд, преследуемый Валленштейном, следуя первоначальном плану, отступил в Венгрию[89][90]. Король Дании, воспользовавшись разобщением сил противников, начал наступление на юг, рассчитывая пробиться в центр Южной Германии. Узнав об этом, Тилли, получивший 8-тысячное подкрепление от Валленштейна, двинулся ему навстречу. Кристиан IV немедленно развернулся и попытался вернуться на свою базу в Брауншвейг, однако 27 августа Тилли настиг его и Кристиан был вынужден принять бой возле деревни Люттер, где потерпел сокрушительное поражение. Потеряв половину армии и всю артиллерию, он был вынужден отступить на север, к побережью, и устроиться на зимние квартиры в Штаде[91]. После того, как Габор Бетлен заключил мир с империей, оставшийся не у дел Мансфельд решил предложить свои услуги Венецианской республике. По дороге в Венецию он скончался в Раковице, и его армия была распущена. Валленштейн двинулся на помощь Тилли[92][93].

Разраставшееся восстание гугенотов во Франции вынудило Ришельё пересмотреть свои планы на других фронтах. 26 марта 1626 он подписал Монзонский мир, по которому (вопреки данному герцогу Савойскому обещанию) французские войска оставляли Вальтеллину испанцам в обмен на туманно сформулированные гарантии свободного прохода французских войск через неё. Более того, в марте 1627 года Франция заключила альянс с Испанией для противостояния Англии, которая оказывала поддержку гугенотам. До капитуляции Ла-Рошели 28 октября 1628 года французские войска практически не принимали участия в боевых действиях за пределами своей территории[94].

Весной 1627 года Валленштейн вернулся на север Германии. Полководец получил титул адмирала Океанического и Балтийского морей: и император, и Испания надеялись, что ему удастся захватить лютеранские епископства на севере Германии. Фердинанд питал надежду стать хозяином Балтики, а Испания после появления у католиков северного флота рассчитывала организовать морскую блокаду Нидерландов[93][95]. Летом 1627 года армия Валленштейна вторглась в Бранденбург[96]. Георг Вильгельм отправил посольство в Вену, требуя от императора приказа Валленштейну уйти из его земель, однако ничего не добился — император принял посла с глубоким уважением и поднимал шляпу при каждом упоминании имени курфюрста, но лишь сослался на неизбежные «неудобства», приносимые войной[97]. Сам Валленштейн на жалобы в Вену реагировал угрозами уйти в отставку, что вынудило бы правительство взять на содержание его армию[84]. Армия Валленштейна оккупировала не только союзные датскому королю герцогство Мекленбург и мелкие княжества, но и лояльные императору протестантские Померанию и Брауншвейг[98]. Преследуя отступающего Кристиана, Валленштейн перешёл границу Гольштейна и остановился на зимовку в Ютландии[99]. Но не имея флота, он не мог захватить столицу Дании на острове Зеландия.

Возмущение немецких князей Валленштейном достигло апогея, когда 11 марта 1628 года император — без согласия рейхстага и против воли немецких курфюрстов — передал ему во владение герцогство Мекленбург со всеми титулами и привилегиями, сделав простого чешского дворянина суверенным князем[100]. Ещё в январе 1627 года Максимилиан Баварский созвал в Вюрцбурге собрание Католической лиги и пригрозил лишить императора поддержки, если тот не усмирит Валленштейна[101]. Весь 1627 год император уговаривал князей объявить его старшего сына «римским королём», тем самым признав его наследником императорского престола[102]. Спустя две недели после объявления Валленштейна имперским князем (28 марта 1628 года) курфюрст Майнца от имени всех выборщиков направил императору обвинительный манифест, в котором указал, что не гарантирует избрания принца до тех пор, пока Валленштейн остаётся главнокомандующим императорскими армиями[103].

Ганзейские города на севере Германии не торопились оказывать поддержку планам Валленштейна. На съезде в феврале 1628 года они перенесли решение на июль, а в июле — на сентябрь[93]. В то же время шведский король Густав Адольф успешно теснил поляков, приближаясь к границам империи. В апреле 1628 года полковник Арним, по приказу Валленштейна захватывавший портовые города и уничтожавший там шведские корабли, подступил к Штральзунду — вольному крупному порту с военными верфями — и осадил его[93]. Опасавшиеся сначала принимать чужую помощь, по мере ухудшения ситуации штральзундцы приняли предложения датского и шведского королей, что значительно улучшило ситуацию на фронте — в город стали прибывать подкрепления и боеприпасы, а морские десанты мешали планомерной осаде города. Валленштейн лично возглавил 23 июня осаждающую армию, численность которой возросла до 24 тысяч человек, однако также не смог ничего добиться. В июле 1628 года Кристиан IV высадился под Вольгастом, и осада была снята[104]. Валленштейн разбил датчан 2 сентября 1628 года[105].

Накануне победоносного завершения польской кампании Швеция 29 января 1629 года объявила войну империи. Параллельно в Италии у императора с Францией разгорелась война за мантуанское наследство, куда император, несмотря на возражения Валленштейна, отправил часть его армии. Силы Валленштейна были ослаблены ещё более, когда Арним с 15-тысячным войском выступил на помощь полякам против шведов. Вынужденный идти на компромиссы, Валленштейн открыл мирные переговоры с датчанами и сумел добиться относительно выгодных условий. Вернув Дании оккупированные земли, он подписал в Любеке 12 мая 1629 года мирный договор, по которому датский король обязывался отныне не вмешиваться в германские дела[106]. Теперь Валленштейн мог обратить всё своё внимание на борьбу со шведской угрозой.

Закрепляя в юридической плоскости победы Валленштейна над датчанами, император Фердинанд 6 марта 1629 года обнародовал Эдикт о реституции, которым кардинально урезал права протестантов. Кальвинизм был запрещён. Церковные земли объявлялись неотчуждаемыми и не подлежащими купле и продаже. Восстанавливались права католической церкви на всё имущество, секуляризованное протестантами с 1552 года — на протяжении жизней трёх поколений. Лишались прав и те, кто честно приобрел церковные земли, конфискованные ранее. Католической церкви возвращались 2 архиепископства, 12 епископств и сотни монастырей. Эдикт аннулировал законность всех предыдущих решений в отношении церковных земель, утверждая право императора изменять законы и правовые акты по своему усмотрению[107][108][109]. Курфюрсты тщетно требовали созвать рейхстаг для обсуждения проблемы церковного землевладения — император заявил, что раны, нанесенные церкви, не могут ждать, когда их залечит сейм.

Шведский период (1630—1635)

Мантуанский кризис и эдикт о реституции спровоцировали раскол в стане католиков. В борьбе за Мантую, сильнейшую крепость на севере Италии, схлестнулись католики Франции и Австрии, причём последние действовали в интересах католиков Испании. Папа римский Урбан VIII был напуган перспективой интервенции Габсбургов в Италию. Он настаивал на возвращении монастырских земель тем орденам, у которых они были изъяты, а не иезуитам[110]. Валленштейн, в армии которого не только солдаты, но и большинство офицеров были протестантами, отказывался помогать монахам, присланным из Вены вступить в право владения землями, отошедшими к ним по Реституционному эдикту[111]. Даже фанатичный католик Тилли говорил о несвоевременности эдикта ввиду предстоящего вторжения лютеранской армии шведов[112].

Летом 1630 году в Регенсбурге открылось заседание совета[de], на котором Фердинанд надеялся добиться от курфюрстов согласия на провозглашение его сына римским королём. Одновременно он хотел добиться от них поддержки в войне за мантуанское наследство и против Республики Соединённых Провинций[113]. Валленштейн, расположившийся со своим штабом неподалёку от Регенсбурга в Меммингене, был готов при необходимости военной силой поддержать требования императора. Протестантские курфюрсты Саксонии и Бранденбурга проигнорировали это собрание[114]. Иоганн Георг прислал меморандум со списком требований для начала переговоров о мире, включавшим в себя условия о возврате к религиозному устройству империи 1618 года, об отзыве Эдикта о реституции и о резком снижении военных контрибуций. Католические князья также были не в восторге от усиления Валленштейна: они опасались потери гарантированных конституцией свобод и централизации Священной Римской империи под эгидой Австрии[110]. Князей поддерживали папские эмиссары и посланцы кардинала Ришельё во главе с отцом Жозефом[115]. В этих условиях Фердинанд решил пожертвовать Валленштейном: 13 сентября было объявлено об его отставке, его армия сокращалась до 39 тыс. человек, которые переходили под командование Тилли[112]. По Регенсбургскому договору от 13 октября 1630 года Фердинанд признавал французского ставленника Карла Неверского герцогом Мантуи, однако испанцы получали в Пьемонте два ключевых пункта — Казале и Пинероло[116]. Врождённый фанатизм Фердинанда не позволял ему отозвать Эдикт о реституции, который теперь должен был быть обсуждён на общем собрании князей. Римский король так и не был избран[117].

Шведский «освободитель» Густав II Адольф, завершив польскую кампанию и заручившись поддержкой России, наконец высадился на острове Узедом у побережья Померании 4 июня 1630 года. Осознавая, что германские протестантские курфюрсты не в состоянии самостоятельно защитить свою церковь, Густав Адольф накануне высадки выпустил на 5 языках манифест, провозглашавший поддержку прав протестантов. Главный город Померании, Штеттин, был взят 20 июня без боя[118]. Вторжение Густава Адольфа поддержали многие протестантские города на севере Германии, а также изгнанные герцоги Мекленбурга и бранденбургский курфюрст Христиан Вильгельм, контролировавший Магдебург, крупнейшую крепость на Эльбе. В конце 1630 года шведский король заключил альянс с ландграфом Гессен-Касселя, а в январе 1631 года — Бервальдский договор с Францией, по которому Густав Адольф обязался держать в Германии 30-тысячную армию, а Ришельё — взять на себя полностью или частично все связанные с этим расходы[119].

Весной 1631 года 70-летний Тилли осадил крепость Ней-Бранденбург, обороняемую трёхтысячным шведским гарнизоном. Взяв её 19 марта 1631 года, он приказал перебить весь гарнизон и повернул к столице лютеранского архиепископа, Магдебургу, осаждённому войсками Паппенгейма. Магдебург, надеясь на скорый приход Густава Адольфа, пригласил в качестве коменданта шведского офицера Фалькенберга[120]. Воспользовавшись отходом Тилли, шведский король двинулся вверх по Одеру к Силезии и захватил Франкфурт-на-Одере, где, в отместку за Ней-Бранденбург, приказал перебить всех пленных. Император прислал Тилли распоряжение снять осаду Магдебурга и следовать в Австрию для её защиты, однако Паппенгейм уговорил Тилли организовать последний штурм города[121]. Шведская армия находилась в 150 милях от Магдебурга, в Лейпциге, ожидая присоединения курфюрстов Саксонии и Бранденбурга, которые не решались предпринять совместную операцию по освобождению города. После трёхдневной бомбардировки города 17—19 мая, утром 20 мая Паппенгейм взорвал ворота и, прорвавшись через весь город, ударил в спину защитникам южной стены[122]. Размах жестокости солдат был настолько велик, что даже много повидавшие офицеры пытались убедить Тилли унять армию. В процессе штурма и последующих массовых грабежей Магдебург был полностью сожжён. В городе, насчитывавшем в начале мая 1631 года около 35 тысяч жителей, к 1639 году осталось лишь 450 человек[123]. Уничтожение одного из крупнейших религиозных центров вызвало оцепенение во всей Европе. Под влиянием этих новостей Республика Соединённых провинций 31 мая вступила в альянс с Густавом Адольфом, обязавшись вторгнуться в испанскую Фландрию и субсидировать армию короля.

В середине июня королю Швеции наскучило ждать поддержки нерешительных курфюрстов, и он двинул свои войска на Бранденбург. Курфюрст Христиан Вильгельм 22 июня подписал договор, по которому в руки шведов на время войны переходили ключевые крепости Шпандау и Кюстрин, а также все материальные ресурсы Бранденбурга[124]. Тилли, планировавший использовать Магдебург в качестве опорной базы, был вынужден отступить к границе Саксонии. Желая аналогичным образом добиться поддержки от курфюрста Саксонии, Тилли вторгся в его владения и двинулся на Лейпциг. Однако Иоганн Георг сам обратился за помощью к шведам и предоставил в распоряжение Густава Адольфа всё своё войско[125]. В битве при Брейтенфельде 18 сентября 1631 года армия Тилли была полностью разбита объединённым войском шведов и саксонцев[126][127].

Фортуна, казалось, была вновь на стороне протестантов. Валленштейн, удалившийся в свои чешские поместья, пошёл ва-банк и тайно предложил Густаву Адольфу сдать Прагу (в надежде на то, что доведённый до крайности император вновь назначит его главнокомандующим и даст возможность набрать армию). Король двинулся в центральную Германию, а в Богемию отправил саксонские войска под началом Арнима, планируя тем самым окончательно рассорить саксонцев с императором. В начале октября саксонские войска перешли границу Силезии, 25 октября — Богемии. Валленштейн 10 ноября покинул Прагу, а 15 ноября её заняли войска Арнима, ещё недавно бывшего его подчинённым.

Тем временем Густав Адольф продвигался по Пфаффенгассе[de] — не тронутым войной землям католических епископов, подвергая их разграблению. В октябре он взял Эрфурт и Вюрцбург, а в ноябре — Ханау, Ашаффенбург и Франкфурт-на-Майне[128]. Зимой 1631—32 годов Густав Адольф, узнав, что Тилли собрал подкрепления и стал теснить шведские части в центральной Германии[en], повернул свои войска на восток, в сторону Баварии. Стремясь остановить шведское наступление, Тилли соединился с войсками Максимилиана Баварского и занял позицию на реке Лех у крепости Райн. В последовавшей 15 апреля 1632 года битве Густаву Адольфу удалось переправить свои войска через реку и нанести поражение католикам. Тилли был смертельно ранен ядром и 30 апреля скончался в Ингольштадте. Густав Адольф 17 мая без сопротивления занял столицу Баварии — город Мюнхен[129][130].

Положение императора снова стало угрожающим. Традиционный союзник — Испания — был связан начавшимся в Нидерландах контрнаступлением принца Фридриха-Генриха, для отражения которого пришлось перебросить испанские войска с Рейна. У другого союзника — Польши — назревал конфликт с Россией: война началась 20 июня 1632 года, когда воевода Шеин атаковал Смоленское воеводство. В этой ситуации у Фердинанда не осталось другого выхода, как вновь, как и семь лет тому назад, обратиться за помощью к Валленштейну. Ещё в ноябре-декабре 1630 года император послал ему три письма с просьбами вернуться на службу, причём последнее было написано им собственноручно. Честолюбивый Валленштейн, хорошо помнивший унизительную отставку летом 1630 года, отсылал обратно приезжавших к нему со всё более и более лестными предложениями придворных, заявляя, что полюбил тихую мирную жизнь и не прельщается военной славой и почестями. Лишь 31 декабря он согласился набрать армию, заверяя, что не станет ей командовать[131]. И лишь после смерти Тилли Валленштейн подписал с императором договор, дававший ему абсолютную власть над всеми вооружёнными силами империи, часть земель Габсбургов и княжеский титул[132][133][134].

В июле свежесозданная армия Валленштейна в Швабахе объединилась с войсками Максимилиана Баварского. Густав Адольф, чья армия уступала объединённым силам католиков, отступил к Нюрнбергу и послал за подкреплениями, которые подошли 3-4 августа. В конце августа и начале сентября шведы несколько раз пытались атаковать позиции противника (битвы при Альте Весте и при Фюрте), однако атаки провалились[135][136]. От Нюрнберга Густав Адольф двинулся в Баварию, а Валленшейн — на северо-запад, в Саксонию, рассчитывая вынудить Иоганна Георга разорвать союз со шведами. В начале ноября к нему присоединилась армия Паппенгейма[137], и Валленштейн решил разместить армию на зимние квартиры в Саксонии, чтобы не обременять содержанием войск габсбургскую Чехию[138]. После того, как стало известно, что корпус Паппенгейма был отправлен в Халле, Густав Адольф решил воспользоваться ослаблением армии Валленштейна и дать ему решающее сражение. 15 ноября он захватил два моста через реку Риппах возле одноимённого города и начал переправу своей армии. Валленштейн отправил Паппенгейму срочный приказ о возвращении. Успешная атака шведской армии при Лютцене (16 ноября) была остановлена прибывшим с кавалерией своего корпуса Паппенгеймом, который при её отражении был смертельно ранен. Стремясь лучше разобраться в обстановке, близорукий король Швеции подъехал слишком близко к позициям неприятеля и был убит имперской кавалерией. Битва закончилась без явно выраженного победителя, однако Валленштейн, опасавшийся подхода к шведам 6-тысячного отряда из-за Эльбы, покинул Саксонию и ушёл на зимовку в Чехию[139].

Потеряв своего лидера, немецкие протестантские княжества, Швеция и Франция 23 апреля 1633 года образовали Хайльброннскую лигу[en]; вся полнота военной и политической власти в протестантской Германии перешла к выборному совету во главе со шведским канцлером Оксеншерной[140]. У католических князей, поддержанных Испанией, возродилось недоверие к непредсказуемому «выскочке» Валленштейну. В 1633 году, когда Валленштейн самовольно открыл переговоры с протестантскими князьями, вождями Католической лиги и шведами, а также потребовал от своих офицеров принести ему личную присягу, подозрения Фердинанда II опять взяли верх. По обвинению в измене Валленштейн был отстранён от командования, был издан указ о конфискации всех его имений. Валленштейн был убит офицерами собственной охраны в городке Эгер 25 февраля 1634 года[141][142]. Так сошёл со сцены один из наиболее харизматичных лидеров эпохи.

Вместо Валленштейна главнокомандующим имперской армией 2 мая был провозглашён сын императора, эрцгерцог Фердинанд (будущий император Фердинанд III)[143][144]. Саксонская армия под командованием генерала Арнима в битве при Лигнице[de] 13 мая 1634 года разбила имперскую армию под командованием Коллоредо. За это поражение Коллоредо был осуждён на тюремное заключение, однако вскоре вновь принят на службу — слишком острым был недостаток в опытных полководцах[145]. Однако и в войсках протестантов стало сказываться отсутствие единого авторитетного военачальника. Под Нёрдлингеном 6 сентября 1634 года объединённая шведско-саксонская армия под командованием Густава Горна и Бернарда Саксен-Веймарского столкнулась с войсками Фердинанда, усиленными крайне дисциплинированными и опытными испанскими войсками. В этой битве шведы потерпели серьёзное поражение[146].

В сложившейся патовой ситуации князья и император начали переговоры, которые завершились 30 мая 1635 года подписанием Пражского мира. По его условиям исполнение Реституционного эдикта приостанавливалось на 40 лет, владения возвращались в рамки, описанные условиями Аугсбургского мира; армии императора и всех германских государств объединялись в единую армию Священной Римской империи; на образование коалиций между князьями накладывался запрет. Имперский камерный суд состоял теперь в равной пропорции из католиков и протестантов и должен был стать основным инструментом мирного урегулирования. Хотя договор был исходно подписан только императором и курфюрстом Саксонским, к нему со временем присоединились почти все остальные князья империи[147][148].

Франко-шведский период (1635—1648)

Пражский мир, однако, не разрешал давних противоречий между Бурбонами и Габсбургами. Франция вступила в войну 21 мая 1635 года, исчерпав все дипломатические пути для противодействия возраставшей силе Габсбургов. Формальным поводом для объявления войны Испании стало взятие испанскими солдатами в заложники французского союзника — архиепископа Трира. С вмешательством Франции конфликт окончательно потерял религиозную окраску, так как французы были католиками. Французы атаковали Ломбардию и Испанские Нидерланды. В ответ в 1636 году испано-баварская армия под командованием принца Фердинанда Австрийского перешла реку Сомму и вошла в Компьень, а имперский генерал-лейтенант Галлас попытался захватить Бургундию. Вынужденная вести войну на два фронта и не обладавшая ещё крупной армией, Франция на этом этапе войны с трудом сдерживала императорские войска. Габсбургские силы дошли почти до Парижа, где были остановлены армией под личным командованием Людовика XIII (при поддержке Бернхарда Саксен-Веймарского, отказавшегося подписать Пражский мир)[149].

В то же время Франция не прекращала своих усилий и на дипломатической арене. В войну против Габсбургов вступили её итальянские союзники: герцогства Савойское, Мантуанское и Венецианская республика. Ришельё удалось предотвратить новую войну между Швецией и Речью Посполитой. Заключённое между ними Штумсдорфское перемирие позволило Швеции перебросить значительные подкрепления из-за Вислы в Германию. Летом 1636 года саксонцы и другие государства, подписавшие Пражский мир, повернули свои войска против шведов. Вместе с имперскими силами они оттеснили шведского командующего Банера на север, однако были разбиты у Виттштока 4 октября 1636 года[150]. Хотя последующее вторжение шведов в Саксонию было отражено, эта победа обеспечила шведам преимущество на севере Германии. После того, как в 1637 году без наследников скончался последний герцог Померанского дома, шведский канцлер Оксеншерна, несмотря на возражения Гогенцоллернов, сумел присоединить Померанию к Швеции[151].

Незадолго до кончины Фердинанду II удалось наконец добиться от курфюрстов признания своего наследника — на заседании рейхстага 22 декабря 1636 года его сын Фердинанд III был избран «римским королём». Пытаясь закончить длившуюся всё его правление войну, стареющий император хотел даже отдать французам Эльзас в обмен на их нейтралитет, однако эта идея вызвала яростное сопротивление его сына. Всего через несколько месяцев, 15 февраля 1637 года, Фердинанд II скончался[152].

В 1637 году Галлас начал наступление на Померанию. Он сумел нанести несколько поражений шведским войскам Банера и Врангеля, заняв Вольгаст и остров Узедом. Однако потери в его войсках были настолько высоки, что уже в следующем году с остатками армии он был вынужден ретироваться в Богемию. На юго-западе финансируемый французами Бернхард Саксен-Веймарский начал наступление на войска генерала Федерико Савелли[en] в Верхней Бургундии. Он захватил несколько крупных городов, а 24 июня 1637 года нанёс герцогу Карлу Лотарингскому поражение в битве при Безансоне. После этого со своими войсками переправился через Рейн возле Райнау и укрепился на острове возле деревни Виттенвайер, где был атакован католической армией под командованием Иоганна фон Верта. После ожесточённых боёв[de] герцог Саксен-Веймарский был вынужден отступить[153].

В январе 1638 года Бернхард при поддержке Ришельё начал новую кампанию. Переправившись через Рейн, он занял Зекинген, Лауфенбург и некоторые другие города и осадил стратегически важный город Райнфельден. 28 февраля протестантские войска были атакованы пришедшей на помощь осаждённым католической армией под командованием Савелли и фон Верта. Савелли отрезал Бернхарда от его основных войск, деблокировал город и захватил в плен как самого герцога, так и его генерала Таупаделя[de]. Позднее обоим военачальникам удалось бежать и присоединиться к основным силам. 3 марта Бернхард неожиданно атаковал стоявшие лагерем возле города и не ожидавшие нападения католические войска и разбил их. В плен попали Савелли, фон Верт и более половины их армии. В ходе последовавшего наступления протестанты заняли Фрайбург-в-Брайсгау и в июне 1638 года осадили Брайзах — ключевую крепость Габсбургов, контролировавшую коммуникации в регионе. Посланная на помощь католическая армия под командованием Иоганна фон Гётцена[de] была отброшена, и после долгой осады 17 декабря 1638 года город капитулировал. Из 4 тысяч его жителей лишь 150 пережили свирепствовавшие во время осады голод и чуму[154]. Дальнейшее наступление в Швабии пришлось приостановить, так как внимание Ришельё отвлекло вспыхнувшее в Нормандии восстание босоногих[155].

В это время на востоке шведский фельдмаршал Банер осаждал город Фрайберг. Для снятия осады против него двинулись объединённые армии императора и курфюрста Саксонского под общим командованием Галласа. Банер отступил от города для того, чтобы соединиться с армией Торстенссона, после чего двинулся в сторону Хемница. В последовавшей битве 14 апреля 1639 года шведская кавалерия сумела обратить в бегство левый фланг имперской армии, а затем разбить и оставшиеся силы противника, захватив практически всю артиллерию и обоз. После поражения Галласа шведам была открыта дорога для наступления на Богемию, однако Банер вместо этого потратил несколько месяцев на продолжение безуспешной осады Фрайберга[155].

Последний период войны протекал в условиях истощения обоих противоборствующих лагерей, вызванного колоссальным напряжением и перерасходом финансовых ресурсов. Имперско-католическая сторона к тому же страдала от отсутствия военных успехов. Армии обеих сторон, грабя население, передвигались из одного региона в другой в отчаянных поисках пропитания и добычи. Многие города подвергались разграблению по нескольку раз подряд. Преобладали маневренные действия и небольшие сражения. В Регенсбурге 13 сентября 1640 года открылось заседание созванного императором рейхстага. Фердинанд III надеялся заключить там окончательный мир на условиях, сходных с Пражским миром. Большинство курфюрстов, чьи владения были опустошены войной, были готовы к компромиссам. Однако ситуацию изменили сообщения о возобновлении франко-шведского союза и о смерти бранденбургского курфюрста. Его наследник, будущий великий курфюрст Фридрих Вильгельм I, отказался вести переговоры на базе Пражского мира. К нему присоединились и многие другие курфюрсты. В 1641 году Бранденбург сепаратно прекратил боевые действия против Швеции. Продлившись более года, сессия рейхстага была завершена 10 октября 1641 года. Императору так и не удалось добиться подписания мира, и боевые действия продолжились[156]. Лишь в декабре был подписан прелиминарный Гамбургский мирный договор[de], заложивший основы для проведения в 1644 году мирного конгресса между императором и противоборствующими ему силами в вестфальских городах Мюнстер и Оснабрюк. Оба города и пути между ними должны были быть демилитаризованы, а посланцам всех враждующих сторон обеспечена неприкосновенность.

В январе 1642 года войска французов и протестантов Гессен-Касселя, наступавшие в районе Нижнего Рейна[de], столкнулись с имперской армией, усиленной войсками Кёльнского архиепископства. В битве на Кемпенерском поле[de] 17 января после внезапного нападения, лишившего командовавшего католическими войсками Вильгельма фон Ламбуа[de] практически всей его артиллерии, протестанты разделили и уничтожили армию противника. Генералы фон Ламбуа и Франц фон Мерси попали в плен. Это поражение привело к потере католиками обширных территорий на западе империи. Разграбленный и опустошённый Нижний Рейн так и не удалось вернуть под контроль императора[157]. Параллельно весной 1642 года в Саксонии шведы под командованием Леннарта Торстенссона (сменившего на посту главнокомандующего скончавшегося Банера) начали наступление на Лейпциг. К осени он осадил город, однако перед лицом наступающей императорской армии под командованием эрцгерцога Леопольда Вильгельма и князя Пикколомини отступил в Брейтенфельд. Преследовавшие его католики настигли шведскую армию 23 октября. Во второй битве под Брейтенфельдом значительно уступавшие в численности шведы атаковали противника, не дожидаясь пока тот развернётся в боевой порядок. В этой битве католики потеряли свыше 5 тысяч человек убитыми и около 4,5 тысяч пленными, причём большинство пленных поспешило перейти на службу к Торстенссону[158].

Между тем на западе Европы происходили глобальные перемены. Не без помощи английской и французской дипломатии в 1640 году Испания потеряла Португалию и чуть было не потеряла Каталонию. Увязнув в новых войнах с сепаратистами, Испания ослабила натиск на Нидерланды. В ноябре 1642 года в Англии вспыхнула гражданская война, что привело к сокращению английских субсидий немецким протестантам и Швеции. В декабре в Париже скончался кардинал Ришельё, а через пять месяцев — и король Франции Людовик XIII. Новым королём стал пятилетний Людовик XIV. Его первый министр, кардинал Мазарини, продолжил политику своего предшественника, направленную против Испании и императора. Главнокомандующим армией был назначен неопытный герцог Энгиенский, будущий принц Конде. Желая воспользоваться неразберихой во Франции, испанцы весной 1643 года начали наступление и 12 мая осадили арденнскую крепость Рокруа. Двинувшийся на помощь осаждённым герцог Энгиенский вечером 18 мая столкнулся с осаждавшими войсками. В разгоревшейся битве при Рокруа после ожесточённого боя, продлившегося до утра 19 мая, французам удалось разбить испанскую армию. Это поражение испанцев — самое серьёзное за всю войну — стало поворотным моментом во многолетнем франко-испанском конфликте и обозначило закат Испании в качестве великой державы[159][160]. В июле 1644 года вместо профранцузского папы Урбана VIII был избран происпански настроенный Иннокентий X, чья политика в Италии привела к разрыву дипломатических отношений между Парижем и Ватиканом[161].

В Гамбурге была выпущена сатирическая монета[de], на аверсе которой была нанесена надпись: «Что Галлас сделал в Гольштейне». Реверс монеты был абсолютно пуст[162][163].

Конфликт на севере Европы вновь переместился на территорию Дании. Тамошний король Кристиан IV, по условиям любекского мира 1629 года обязавшийся отвести свои войска с территории немецких государств, по-прежнему был антагонистом Швеции. Стремясь усилить свои позиции на Балтике, датчане начали строительство сильного морского флота, способного противостоять Швеции. Дабы не допустить этого, в декабре 1643 года шведские войска по приказу Оксеншерны начали наступление в Гольштейне и к январю оккупировали всю материковую Данию — Ютландию. Карл Густав Врангель, возглавивший объединённый шведско-голландский флот, 13 ноября 1644 года разбил датчан возле Фемарна. Наступление на Копенгаген Кристиану удалось остановить, однако шведы по-прежнему оккупировали часть территории его государства. Датчане запросили помощи у императора. Галлас был вновь призван на службу и отправлен в Данию. Весной 1644 года его армия подошла к Килю, разграбила западную Померанию, но 23 ноября была остановлена шведами во главе с Торстенссоном под Йютербогом[164].

На западном фронте успехов добился Франц фон Мерси, поступивший на службу к Максимилиану Баварскому и назначенный фельдмаршалом баварских войск. Нанеся французам поражение при Туттлингене[de] (24 ноября 1643 года), он вынудил их отступить на зимовку на левый берег Рейна, 11 мая 1644 взял Уберлинген, а 27 июля Фрайбург. Летом французские военачальники — герцог Энгиенский и виконт де Тюренн — сосредоточили силы и стали наступать в глубь Швабии. В ходе продолжавшейся несколько дней битвы при Фрайбурге (август 1644 года), избравший защитную тактику фон Мерси был вынужден отступить. Французам были нанесены огромные потери[* 4], не сравнимые с потерями баварской армии. После того, как герцог Энгиенский захватил крепость Филипсбург[de], 5 мая 1645 года в битве при Мергентхайме фон Мерси столь успешно использовал холмистый ландшафт местности, что преследовавшие его французские войска виконта де Тюренна потеряли почти половину своего состава в безуспешных атаках. Только поспешное отступление и объединение остатков армии Тюренна с войсками герцога Энгиенского спасло их от окончательного уничтожения. Французско-гессенско-веймарские войска под командованием Конде и Тюренна в битве при Алерхайме возле Нёрдлингена (т. н. вторая битва под Нёрдлингеном, 3 августа 1645 года) атаковали укреплённые позиции баварской армии. Фон Мерси, который вёл подкрепление к месту схватки, был смертельно ранен случайной пулей[* 5]. В итоге сражение закончилось победой французов и их союзников[167].

После разгрома Галласа при Йютербоге шведам вновь была открыта дорога в наследственные земли Габсбургов. Торстенссон вторгся в Богемию. Для отражения его наступления была отправлена армия под командованием императорского фельдмаршала графа фон Хатцфельдта[de]. Обе армии были приблизительно равны по численности, однако объединённые императорские и баварские войска включали в себя крупные и опытные кавалерийские подразделения. Противники сошлись 6 марта 1645 года в битве под Янковом возле Праги. Отбив первые атаки шведов, католикам удалось обратить в бегство правый фланг противника. Когда рыцари фон Хатцфельдта и фон Верта вместо того, чтобы завершить разгром противника, бросились грабить стоявший позади шведский обоз, Торстенссон, сориентировавшись в ситуации, быстро перестроил свои войска и, умело используя артиллерию, отбил все атаки пехоты, а затем успешной контратакой полностью разбил католиков. Императорская армия была уничтожена[168]. Не встретив дальнейшего сопротивления, Торстенссон 24 марта перешёл Дунай и за короткое время захватил практически все крупные города и крепости на севере Нижней Австрии. Он предложил мятежному трансильванскому князю Дьёрдю I Ракоци повести наступление на Вену с востока. В ожидании ответа шведы продолжали разорять Придунавье и 4 мая осадили Брюнн в Моравии. Когда силы эрцгерцога Леопольда Вильгельма после ожесточённых боёв отбили укреплённый пункт Вольфшанце севернее Вены[* 6], на помощь шведам через Моравию уже двигались венгерские войска Ракоци. Для того, чтобы избежать их объединения, Фердинанд III заключил с Ракоци прелиминарный линцский мирный договор[de], которым гарантировал венгерскому народу свободу религии и возврат всего имущества, отнятого у протестантов[169]. В августе Торстенссон снял осаду с Брюнна и вернулся в Нижнюю Австрию, где снова захватил Вольфшанце и начал укреплять свои позиции: многие города по течению Дуная были превращены в крепости. Саксонский курфюрст 5 сентября 1645 года подписал со шведами перемирие в Кётшенброде[de] (нем. Kötzschenbroda) и фактически вышел из войны. Саксонские подразделения оставались в составе императорской армии без права быть использованными против шведов[170][171].

После того как императорские войска вытеснили шведов с большей части Нижней Австрии, шведский командующий Карл Густав Врангель, сменивший Леннарта Торстенссона, объявился в горах на западе Австрии, в Форальберге, и 5 января 1647 года взял Брегенц — считавшийся относительно безопасным город, в котором хранили своё имущество многие духовные и светские князья. Имперскими войсками шведы были вытеснены из Форальберга, однако восстановить нанесённый ими ущерб было нереально: добыча войск Врангеля оценивалась почти в 10 миллионов гульденов. Максимилиан Баварский 14 марта 1647 года также подписал соглашение о прекращении огня с Францией и Австрией[172], однако, опасаясь лишения курфюршеского статуса на предстоящем мирном конгрессе, уже 2 сентября объявил о возобновлении альянса с императором. В ответ шведские войска Врангеля и французские войска Тюренна объединились и 17 мая 1648 года разбили значительно уступавшую им имперско-баварскую армию в битве при Цусмарсхаузене[de][173]. После этого, стремясь вынудить Максимилиана к заключению сепаратного мира, они опустошили практически всю Баварию[174]. Шведский генерал Кёнигсмарк, который после битвы при Цусмарсхаузене двинулся в сторону Праги, 26 июля сумел захватить Малу-Страну и Градчаны, однако при попытке продолжить наступление и по Карлову мосту пройти в Старый город столкнулся с ожесточённым сопротивлением горожан и имперского гарнизона. Боевые действия в Праге продолжались до самого конца войны[175]. Тем временем под Лансом (Пикардия) французская армия принца Конде разбила численно превосходящую армию испанцев и имперцев во главе с Леопольдом Вильгельмом[176].

По итогам работы мирного конгресса в Оснабрюке и Мюнстере 24 октября 1648 года были подписаны мирные договоры (между императором и Францией и императором и Швецией, соответственно), вошедшие в историю под названием Вестфальского мира и поставившие точку в общеевропейской войне, которая продолжалась тридцать лет[177].

Вестфальский мир

Несмотря на то, что прелиминарный гамбургский мирный договор 1641 года оговаривал условия и схему проведения мирного конгресса, борьба развернулась уже вокруг вопроса о том, кто имеет право участвовать в его работе. Ключевой вопрос заключался в допуске на конгресс имперских сословий. Император считал, что он является единственным лицом, имеющим право представлять Священную Римскую империю на переговорах. С этим не были согласны протестантские князья и курфюрсты, которых поддержали Франция и Швеция. В итоге после битвы под Янковом им удалось преодолеть сопротивление императора и добиться приглашения субъектов империи[178][179]. В итоге конгресс получился самым представительным совещанием в истории Европы: на нём присутствовали 135 делегатов[180]. До ноября 1645 года переговоры по сути фактически не велись — делегаты обсуждали лишь малозначительные детали его проведения[181]. Лишь приезд нового представителя императора — опытного дипломата, ближайшего друга и советника императора графа Траутмансдорфа[de] — привёл к прогрессу в переговорах[182].

Мирный договор, заключенный 24 октября 1648 года одновременно в Мюнстере и Оснабрюке, вошёл в историю под наименованием Вестфальского. Мюнстерский мир, подписанный ещё 30 января, прекращал восьмидесятилетнюю войну между Испанией и Соединёнными провинциями. Не урегулированным остался лишь конфликт между Испанией и Францией, который продолжался до заключения Пиренейского мира в 1659 году[183].

По условиям мира:

Помимо перераспределения территорий, Вестфальский мир урегулировал глубинные противоречия внутри империи. Кальвинизм был признан равноправной с лютеранством религией, Реституционный эдикт и Пражский мир аннулировались[189]. Подтверждалось право князей выбирать религию в своих владениях, на всей территории империи (за исключением наследственных земель Габсбургов) провозглашался принцип веротерпимости. Границы церковных владений возвращались к состоянию на 1 января 1624 года. Имперские князья получили право заключать союзы между собой и с иностранными государствами — при условии, что эти союзы не будут направлены против императора или империи. Все опальные князья и города амнистировались, снимались наложенные во время войны торговые ограничения и эмбарго, на Рейне вводилось свободное судоходство. При этом устья всех крупных рек, через которые велась торговля, оказались в руках других стран[177][190][191].

В мирном договоре не затрагивался порядок демобилизации и вывода войск. Решение этих вопросов было возложено на начавшийся в апреле 1649 года Нюрнбергский исполнительный конгресс[de].

Последствия

В западной истории Тридцатилетняя война осталась одним из самых тяжёлых европейских конфликтов до мировых войн XX века. Общие потери по разным оценкам колебались от 5 до 8 миллионов человек[* 8]. Многие регионы потерявшей от 20 до 45 % своего населения Священной Римской империи были опустошены и долгое время оставались безлюдными. На территории Германии от войны, голода и эпидемий погибло около 40 % сельского населения и около трети городского. Распределение потерь было неравномерным. Особенно сильно пострадали регионы, где проходили или останавливались армии. В затронутых войной областях Мекленбурга, Померании, Пфальца, в частях Вюртемберга и Тюрингии убыль населения значительно превышала 50 %, а местами — и 70 %. В то же время население северо-запада и юго-востока значительно меньше пострадало от последствий боевых действий[192][193]. На Вестфальском конгрессе шведов обвиняли в том, что они уничтожили почти две тысячи замков, восемнадцать тысяч деревень и более полутора тысяч городов, сожгли и разрушили практически все металлургические и литейные заводы и рудные копи[194]. Массовая порча монеты привела к монетному кризису и сопряжённой с ним инфляции.

В армиях противоборствующих сторон свирепствовали эпидемии — неизменные спутники войны. Постоянные перемещения солдат, а также бегство мирного населения приводили к тому, что болезни распространялись далеко от очагов заболевания. Информация о многочисленных эпидемиях сохранилась в приходских книгах и налоговых отчётах. Вначале эта проблема проявлялась локально, но когда датская и имперская армии встретились в Саксонии и Тюрингии в 1625—1626 годах, количество заболевших стало быстро расти. Местные хроники упоминают о так называемой «венгерской болезни» и «главной болезни», которые идентифицируются как сыпной тиф. После столкновений Франции и Габсбургов в Италии север Апеннинского полуострова охватила бубонная чума. Во время осады Нюрнберга армии обеих сторон поразила цинга и сыпной тиф. В последние десятилетия войны Германия была охвачена постоянными вспышками дизентерии и сыпного тифа[195][193].

Война не привела к краху Габсбургов, но изменила расстановку сил в Европе. Гегемония перешла к Франции. Упадок Испании стал очевиден. Швеция достигла цели превращения Балтики в «шведское озеро» и вступила в полувековой период великодержавия, продлившийся до конца Северной войны. Свыше 300 мелких германских государств получили фактический суверенитет при номинальном подчинении власти императора. Эта ситуация сохранялась вплоть до роспуска Священной Римской империи и проведения медиатизации в 1806 году.

Приверженцы крупнейших течений христианства на территории Священной Римской империи (католицизма, лютеранства и кальвинизма) обрели в ней равные права. Итогом Тридцатилетней войны стало резкое ослабление влияния религиозных факторов на жизнь государств Европы. Их внешняя политика стала основываться на экономических, династических и геополитических интересах.

Основные принципы вестфальской системы международных отношений, описанной в мирном договоре — взаимное признание государствами национального государственного суверенитета друг друга, равноправие государств между собой и принцип нерушимости границ — применяются и по сей день[196].

Влияние на военную тактику и стратегию

В начале войны общепринятым строем войск была терция. Классическая испанская терция насчитывала 3 000 человек: в центре располагались 1 500 пикинёров, окружённые двумя группами аркебузиров по 250 человек в каждой. Две группы по 90 мушкетёров располагались перед строем аркебузиров. Остальные аркебузиры делились на 4 равных группы (mangas), располагавшихся по углам основного квадрата. Другие страны использовали схожие построения. К примеру, католики Германии использовали имперскую терцию, насчитывавшую по 512 пикинёров и мушкетёров и предпочитаемую Тилли терцию лиги, включавшую 968 пикинёров и 1 068 мушкетёров. Терция лиги была практически непобедима особенно на ранней стадии войны (битвы на Белой Горе, при Вимпфене, Хёхсте, Штадтлоне и Люттере), благодаря возможности атаковать и смешивать более тонкие построения. Успех терции в бою во многом зависел от выучки и дисциплины составлявших её солдат и от способности командира использовать аркебузиров в качестве мобильных боевых групп. Каждая терция сражалась сама за себя, взаимопомощь, да и простая координация в ходе боя были крайне сложны, если не невозможны[197].

Принципиально новую стратегию принесла с собой шведская армия под руководством Густава Адольфа, вдохновлённого военной реформой Морица Оранского[de]. Для неё было характерно численное преобладание мушкетёров над пикинёрами в пропорции приблизительно 2:1. Подобная пропорция была вызвана как экономическими (оснащение отряда мушкетёров было дешевле, чем сопоставимого отряда пикинёров), так и стратегическими соображениями (мушкет был легче пики, что имело большое значение при характерных для шведов форсированных маршах). В битве при Брейтенфельде шведский боевой порядок был куда менее эшелонирован, в нём применялась линейная тактика[198]. Перед пикинёрами располагались до 6 рядов мушкетёров, которые, находясь в различных позициях (на колене, пригнувшись, стоя в полный рост), могли стрелять единым залпом, нанося противнику катастрофические потери[199]. Изучение военными теоретиками противоборствующих сторон успехов шведских войск дало свои результаты — на повышении эффективности огня стали делать упор и армии других стран. Изменилась структура пехоты — к концу войны мушкетёры стали численно преобладать над пикинёрами. Дольше всех терция продержалась в испанской армии — испанцы отказались от этого строя только после поражения в битве при Рокруа.

В кавалерии доминировала тяжёлая кавалерия (кирасиры) и конная пехота (прообраз драгунов). Во второй половине войны, когда в задачах, возложенных на кавалерию, увеличилась роль разведки, быстрых налётов и фуражирования, возросла роль лёгкой кавалерии: венгерских гусаров, кроатов, пандуров. В то же время вооружённые пиками всадники, чья манера ведения боя сильно напоминала средневековых рыцарей, в ходе Тридцатилетней войны практически исчезли с поля боя[200].

Возросла роль полевой артиллерии. Если в начале войны артиллерия была отдельной группой, практически не связанной с остальными войсками и использовавшейся в основном при осаде городов и крепостей, то позже полководцы стали расценивать её как равноправный род войск наряду с пехотой и кавалерией, который в некоторых случаях (к примеру в битвах при Брейтенфельде (1631) или под Янковом) вносил решающий вклад в исход сражения. В то же время основные недостатки артиллерии — низкая мобильность и невозможность быстрой сменой позиций реагировать на изменяющуюся обстановку на поле боя — по-прежнему не были решены. Попытки шведов использовать лёгкие обмотанные кожей пушки успеха не принесли[200].

Тридцатилетняя война стала пиком и одновременно началом заката эпохи наёмных армий, апогеем коммерциализации и приватизации военных действий в Новом времени. Обе стороны использовали ландскнехтов, набиравшихся из различных социальных слоёв без оглядки на вероисповедание. К концу войны на территории центральной Европы действовало около 1 500 более или менее одарённых командиров, по поручению сюзеренов рекрутировавших себе армии. Изменился и общий принцип финансирования армий. Почти все стороны конфликта переняли применённую Валленштейном систему налагавшихся на местное население контрибуций на содержание армии. Фактически это был военный налог, однако устанавливаемый и взимаемый не государством, а армией. Армии были практически переведены на самофинансирование, что особенно явно проявилось в последний период войны, когда основной целью боевых действий было не достижение преимущества над противником, а поиск пропитания и добычи[156][201]. Из пьесы Шиллера «Валленштейн», описывающей события Тридцатилетней войны, в немецкий язык вошло выражение «Война кормит войну» (Der Krieg ernährt den Krieg). В эту же эпоху родилось и понятие «мародёрство». Ненадёжность наёмных армий и опасность возраставших пропорционально их размеру политических амбиций их лидеров привели к появлению регулярных армий как альтернативы наёмным[202].

Постоянный рост численности армий требовал всё увеличивавшего количества ресурсов. 40-тысячная армия каждый день потребляла около 40 тонн хлеба, 20 тонн мяса и 150 000 литров пива. В ходе войны армии часто были вынуждены отступать из-за отсутствия снабжения даже после побед. Многие государства по примеру Густава Адольфа стали создавать организованное снабжение войск боеприпасами и провиантом. Стали появляться «магазины» (склады военных запасов), выросла роль транспортных коммуникаций. Кроме того, магазины и коммуникации стали рассматриваться как объекты атаки и обороны. Появилось понятие «манёвренная война» — серией искусных манёвров можно было прервать снабжение противника и заставить его отступить, не потеряв при этом ни одного солдата. Снабжение стало определять поведение войск, задавать цели войн и направлять армии[203][204].

Память

Историография

Распространение книгопечатания привело к тому, что Тридцатилетняя война стала первым крупным конфликтом, в котором свою роль сыграли прообразы средств массовой информации. По всей Германии ходили многочисленные «новые газеты», «правдивые описания» и «истинные изложения», описывавшие (часто со значительными преувеличениями и оскорблениями в адрес противника) актуальные события и дававшие им свою трактовку. Однако публикации не только описывали происходящее на поле боя, но и, в свою очередь, формировали общественное мнение. Ярким примером подобного являются публикации после сожжения Магдебурга — католические источники восхваляли уничтожение «гнезда еретиков», а протестантские — прославляли храбрость защитников и требовали возмездия[205].

Систематическую работу по анализу произошедшего в те годы осложняет огромное количество сохранившихся источников. Только в Чехии и Словакии собранные свидетельства участников войны хранятся в 27 архивах. В архивах Саксонии находятся двенадцать фолиантов, куда собраны отзывы на «Эдикт о Реституции» 1629 года. В 45 томах были опубликованы документы, связанные с Вестфальским конгрессом («Acta Pacis Westphalicae», 1962—2011) — протоколы заседаний, переписка, дневники делегатов. Для публикации переписки Максимилиана I с его союзниками потребовались 13 томов[206].

Тем не менее, практически сразу после окончания войны начались попытки создания обзорных материалов. В 1649 году, уже через 3 месяца после подписания Вестфальского мира, английская еженедельная газета «The Moderate Intelligencer» опубликовала цикл статей «An epitome of the late Thirty Years’ War in Germany», в хронологическом порядке описывающий английскому читателю основные события и мотивы данной войны. В 1650 году на немецком языке вышел памфлет «Von dem Dreyssigjährigen Teutschen Krieg Kurtze Chronica» — третья редакция появившегося ещё в 1648 году «Von dem Dreyssigjährigen Deutschen Kriege» — автор которого не только описал места и даты основных военных действий, но и попытался дать оценку человеческим и имущественным потерям в результате войны[207].

В последующий период о Тридцатилетней войне были написаны несколько тысяч исследований и книг. Наиболее серьёзным трудом по данной теме считается трёхтомное исследование Морица Риттера[de] «Deutsche Geschichte im Zeitalter der Gegenreformation und des dreissigjährigen Krieges, 1555—1648» (1889). Второй том работы описывает период с 1586 по 1618 и разделён на две части — до и после Донаувёртского инцидента[de] 1607 года. Третий том подробно рассматривает события военных лет[208][209]. Широкую известность на Западе приобрело исследование С. В. Веджвуд[en] «The Thirty Years War» (1938). В её работе Тридцатилетняя война рассматривается как в основном внутринемецкий конфликт, в который вмешивались северные и западные соседи[206]. Из более актуальных англоязычных работ стоит отметить «The Thirty Years War» Джефри Паркера[en]. Труды французских учёных посвящены в основном участию Франции в Тридцатилетней войне и других конфликтах того периода. Фундаментальный шеститомный труд «Histoire du Cardinal de Richelieu», начатый Габриелем Аното в 1893 году и завершённый с помощью герцога де ла Форса[en] в 1947 году, подробнейшим образом рассматривает жизненный путь лидера Франции того периода[210]. Аналогично ориентирована и работа Жоржа Пажеса[fr] «La Guerre de Trente ans, 1618—1648» (1939), подчёркивающая важность Франции как арбитра Европы[211]. Чешский историк Йозеф Полишеский[cs] в «Třicetiletá válka a evropské krize 17. století» (1971) концентрируется в основном на богемском театре военных действий[208].

В советской историографии существуют различные оценки Тридцатилетней войны. М. Смирин и Б. Пуришев[212], Б. Ф. Поршнев и Я. Зутис характеризуют войну как конфликт между феодальной католической реакцией во главе с Гaбсбургами и прогрессивной коалицей Франции, России и протестантских государств. В то же время А. Эпштейн[213] и Е. А. Косминский[214] рассматривают её как борьбу Германии за своё объединение против интервенции европейских держав, стремившихся предотвратить его. Также активно дискутируется вопрос о роли России в Тридцатилетней войне. Если Б. Ф. Поршнев[215] рассматривает вступление Швеции в Тридцатилетнюю войну как эпизод борьбы шведско-русской и польско-aвстрийской коалиций и объясняет успехи Швеции экономической и военной помощью России[208], то О. Л. Вайнштейн[216], А. Арзыматов[217] и другие учёные считают, что Русское государство не было членом антигабсбургской коалиции, а в борьбе против Польши Россия преследовала исключительно свои собственные цели, добиваясь возвращения западных русских земель[218]. Той же точки зрения придерживается и А. С. Кан[219], указывающий, что в последний период войны Россия не была ни союзником Швеции, ни противником императора[220].

В культуре

Тридцатилетняя война оставила множество следов в искусстве и повседневной жизни — от детских песенок вроде «молись, малыш, молись, завтра придёт швед» (нем. Bet' Kindlein bet', morgen kommt der Schwed)[221] до всемирно известных прозаических и поэтических произведений.

Многие из известных произведений были написаны во время самой войны или сразу после неё. Основатель силезской поэтической школы[de] Мартин Опиц в поэме «Утешительные песни в превратностях войны» («Trostgedichte in Widerwärtigkeit des Kriegs», 1621—1633) ярко изображает ужасы, разразившиеся над Германией, критикует религиозно мотивированное насилие и прославляет мир. То же характерно и для других писателей его школы, в частности Пауля Флеминга и Фридриха фон Логау. Некоторые поэты и писатели (как например, Ангелус Силезиус) уходили от ужасов окружающего мира в религиозное отречение, надеясь найти спасение в мистике[212].

Тяготы того периода и ужасы нескончаемой войны описывает плутовской роман Ганса Якоба Кристоффеля фон Гриммельсгаузена «Симплициссимус», впервые опубликованный в 1669 году. Главный герой книги — крестьянский сын, оторванный от семьи при разграблении родительского двора фуражирующими драгунами, — пересекает Священную Римскую империю и окружающие её страны периода Тридцатилетней войны[222]. Из свидетельств очевидцев выделяется дневник наёмника Петера Хагендорфа[de], описывающий события его жизни в период с 1625 по 1649 годы. В составе отряда Паппенгейма автор был тяжело ранен при штурме Магдебурга. Определённое время он провёл, сражаясь на стороне шведской армии, куда был принудительно завербован — обычная практика в то время[223]. Множество работ посвятил этому периоду историк и драматург XVIII века Фридрих Шиллер. В 1792 году он опубликовал «Историю Тридцатилетней войны». Семь лет спустя он завершил свою драматическую трилогию «Валленштейн», посвящённую жизни полководца в 1633—1634 годах.

Писатели не могут писать с такой быстротой, с какой правительства развязывают войны:
ведь чтобы сочинять, надо думать. […] «Мамаша Кураж и её дети» — опоздала.

— Бертольт Брехт[224]

С течением времени писатели всё чаще стали использовать великое противостояние XVII века как метафору ужасов войны вообще. Наиболее известным примером XX века является пьеса Бертольта Брехта «Мамаша Кураж и её дети» (1941). Действие пьесы, в основу которой легло «Подробное и удивительное жизнеописание отъявленной обманщицы и бродяги Кураж» фон Гриммельсгаузена (1680), происходит во время Тридцатилетней войны, однако автор ясно дает понять, что описываемое в ней огрубение людей и уничтожение человечности возможно в любой стране и в любое время. Задуманная как антивоенное произведение, она была закончена, когда Вторая мировая война уже была в разгаре[224].

Тридцатилетняя война широко отражена в музейных собраниях. В Венском военно-историческом музее ей посвящён большой зал, открывающий постоянную экспозицию. Там находятся как объекты, иллюстрирующие вооружение того времени и тенденции его развития (мушкеты с фитильным, колесцовым и ударно-кремнёвыми замками, холодное оружие и доспехи), так и множество исторических документов, иллюстрирующих нравы и традиции этого периода. В частности, в музее хранится приказ Валленштейна Паппенгейму от 15 ноября 1632 года о немедленном возврате войск к Лютцену, проколотый шпагой и залитый кровью смертельно раненого в этом бою Паппенгейма. Также там хранится «серия Пикколомини» голландского художника Питера Снайерса — 12 крупноформатных полотен, написанных между 1639 и 1651 годами и иллюстрирующих ключевые моменты походов Оттавио Пикколомини в Лотарингии и Франции в последний период войны.

В городском музее Брайзаха — ключевой крепости на юго-востоке Германии, многократно переходившей из рук в руки (особо известна её осада войсками Бернхарда Саксен-Веймарского в 1638 году) — рассматривается фортификационное искусство того времени. Подробные макеты иллюстрируют как развитие крепости во время Тридцатилетней войны и 49-летнего французского господства между Вестфальским и Рисвикским миром, так и историю построенной французским инженером де Вобаном на другом берегу Рейна крепости Нёф-Бризах, входящей в список всемирного наследия ЮНЕСКО. В дворцовом музее Лютцена расположена включающая в себя 3 600 оловянных фигур диорама, иллюстрирующая боевые порядки войск в битве при Лютцене. Часть экспозиции городского музея Нёрдлингена посвящена обеим битвам, произошедшим возле города (в 1634 и 1645 годах), а также разграблению города после захвата его имперскими войсками. Наряду с ним в городе, где сохранилась бо́льшая часть построенных ещё в 1327 году крепостных стен и укреплений, существует отдельный музей крепостных стен[225].

В Виттштоке в башне старого епископского замка[de] в 1998 году был открыт музей Тридцатилетней войны[de]. Расположенная на семи тематических этажах коллекция посвящена не только военно-исторической составляющей, но и раскрывает причины возникновения войны, жизнь гражданского населения и заключение мира[226]. В экспозиции Музея армии в Стокгольме[en] представлены вооружение и материалы по тактике шведской армии в Тридцатилетней войне. Там же расположен и музей корабля «Ваза» — построенного в 1628 году флагмана шведского флота, который из-за конструктивных ошибок затонул при своём первом выходе из Стокгольмской гавани[225].

Напишите отзыв о статье "Тридцатилетняя война"

Примечания

Комментарии
  1. [www.lwl.org/westfaelische-geschichte/portal/Internet/finde/langDatensatz.php?urlID=739&url_tabelle=tab_quelle Augsburger Reichsabschied] (нем.) (25. September 1555). — «§ 24. Wo aber Unsere, auch der Churfürsten, Fürsten und Stände Unterthanen der alten Religion oder Augspurgischen Confession anhängig, von solcher ihrer Religion wegen aus Unsern, auch der Churfürsten, Fürsten und Ständen des H. Reichs Landen, Fürstenthumen, Städten oder Flecken mit ihren Weib und Kindern an andere Orte ziehen und sich nieder thun wolten, denen soll solcher Ab- und Zuzug, auch Verkauffung ihrer Haab und Güter gegen zimlichen, billigen Abtrag der Leibeigenschaft und Nachsteuer, wie es jedes Orts von Alters anhero üblichen, herbracht und gehalten worden ist, unverhindert männiglichs zugelassen und bewilligt, auch an ihren Ehren und Pflichten allerding unentgolten seyn. Doch soll den Oberkeiten an ihren Gerechtigkeiten und Herkommen der Leibeigenen halben, dieselbigen ledig zu zehlen oder nicht, hiedurch nichts abgebrochen oder benommen seyn.»  Проверено 22 ноября 2013.
  2. Война с Персией 1603—12 гг. имела печальные последствия для Османской империи — турки понесли несколько серьёзных поражений и должны были уступить Восточно-Грузинские земли, Восточную Армению, Ширван, Карабах, Азербайджан с Тавризом и некоторые другие местности.
  3. Веджвуд, 2012, с. 129-130 называет в качестве даты подписания 31 июля, однако как другие научные труды, так и оригинальные документы, на которые ссылается данная работа (Richelieu, Memoires, III, S.112 f.[56], Lünig, V, i.S. 285[57], Bethune, S, 144 f. 163. f.[58]) пишут о 3 июля.
  4. По разным данным, от 6 до 8 тысяч человек.
  5. Многие источники указывают, что пуля была выпущена со стороны баварских войск[165][166].
  6. Сегодня — 20-й городской округ Вены.
  7. Город Бремен попросил у императора статус имперского города. После удовлетворения в 1646 году прошения Бремен формально вышел из состава передаваемого Швеции архиепскопства, отказавшись подчиняться шведскому правительству, что привело к шведско-бременской войне 1654 года[184].
  8. Оценки относительно демографических потерь в результате войны сильно разнятся. Согласно оценкам советских историков (Абрамсон М. Л., Гуревич А. Я., Колесницкий Н. Ф. «История средних веков». — М., 1964.), в Тридцатилетнюю войну погибло 2 071 000 солдат (только одна Германия потеряла 300 000 солдат) и более 6 000 000 мирных жителей (в этой связи следует так же учесть волну охоты на ведьм в 1626—1639 годах, охватившую церковные княжества Франконии и Рейна), население Франции за время войны сократилось более чем на 1 000 000 человек, Чехии с 2 000 000 до 700 000 жителей, а Германии с 17 000 000 до 10 000 000. Более осторожные расчёты содержатся в работах немецких исследователей: так, Гюнтер Франц (Franz, G. Der Dreissigjahrige Krieg un das deutsche Volk. — Stuttgart, 1979) и ряд других историков (Schmidt, G. Geschichte des Alten Reiches. — Munchen, 1999) оценивают совокупные людские потери в 5—6 миллионов человек.
Источники
  1. Поршнев, 1976, с. 10.
  2. Веджвуд, 2012, с. 21.
  3. 1 2 Поршнев, 1976, с. 12.
  4. История средних веков, т. 2, 1991, с. 113.
  5. Веджвуд, 2012, с. 26-27.
  6. Веджвуд, 2012, с. 28.
  7. Веджвуд, 2012, с. 31.
  8. Веджвуд, 2012, с. 33.
  9. Поршнев, 1976, с. 9.
  10. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 34.
  11. Bonney, 2002, p. 7.
  12. Поршнев, 1976, с. 21-22.
  13. Веджвуд, 2012, с. 35.
  14. Поршнев, 1976, с. 23.
  15. Поршнев, 1976, с. 18.
  16. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 55-56.
  17. Веджвуд, 2012, с. 40.
  18. Поршнев, 1976, с. 24.
  19. Веджвуд, 2012, с. 42.
  20. 1 2 Parker, 1997, p. 30.
  21. Алексеев, 1961, с. 8-9.
  22. Веджвуд, 2012, с. 56.
  23. Алексеев, 1961, с. 8.
  24. Алексеев, 1961, с. 9.
  25. Веджвуд, 2012, с. 57.
  26. Parker, 1997, p. 16-17.
  27. Веджвуд, 2012, с. 63.
  28. Алексеев, 1961, с. 14.
  29. 1 2 Алексеев, 1961, с. 15.
  30. Parker, 1997, p. 12.
  31. Volker Press. [books.google.de/books?id=Q-ZhpUD_ggAC&pg=PA189&redir_esc=y#v=onepage&q&f=false Kriege und Krisen, Deutschland 1600-1715]. — München: C.H.Beck, 1991. — Т. 5. — S. 189. — 551 S. — (Neue Deutsche Geschichte). — ISBN 9783406308178.
  32. Веджвуд, 2012, с. 132-133.
  33. Parker, 1997, p. 35.
  34. [www.zdf.de/die-deutschen/kaiser-ferdinand-ii.-5244146.html Kaiser Ferdinand II. Der fromme Herrscher kämpfte gegen die Reformation] (нем.). ZDF (09.11.2008). Проверено 19 мая 2014.
  35. 1 2 Алексеев, 1961, с. 22.
  36. Веджвуд, 2012, с. 91.
  37. Алексеев, 1961, с. 23.
  38. Веджвуд, 2012, с. 94-95.
  39. Веджвуд, 2012, с. 96.
  40. Веджвуд, 2012, с. 98.
  41. 1 2 Алексеев, 1961, с. 28.
  42. Веджвуд, 2012, с. 99.
  43. 1 2 Parker, 1997, p. 36.
  44. Алексеев, 1961, с. 31-32.
  45. Веджвуд, 2012, с. 100.
  46. Веджвуд, 2012, с. 101.
  47. Веджвуд, 2012, с. 108.
  48. Веджвуд, 2012, с. 110-111.
  49. Parker, 1997, p. 37-38.
  50. Веджвуд, 2012, с. 113.
  51. Веджвуд, 2012, с. 117.
  52. Веджвуд, 2012, с. 116-117.
  53. Parker, 1997, p. 42.
  54. Алексеев, 1961, с. 38.
  55. Веджвуд, 2012, с. 129-130.
  56. Armand-Jean du Plessis, duc de Richelieu. [archive.org/stream/mmoires03richuoft#page/112/mode/2up Mémoires du cardinal de Richelieu]. — pub. d'après les manuscrits originaux pour la Société de l'histoire de France sous les auspices de l'Académie française. — Paris: Librairie Renouard, 1907. — Т. troisième (1620-1623). — P. 112. — 359 p.
  57. Pars Specialis // [www.nbn-resolving.de/urn:nbn:de:bvb:384-uba000269-0308-5 Das Teutsche Reichs-Archiv] / Johann Christian Lünig. — Leipzig: Lanckisch, 1713. — Т. 5. — P. 286.
  58. Béthune, Philippe de. Ambassade extraordinaire de Messievrs les Dac d'Angoulesme, Comte de Bethvne, et de Preavx Chasteav nevf. Enuoyez par le Roy Lovis XIII vers l'Empereur Ferdinánd n. et les Princes & Potentats d'Allemagne, en l'année m.dc. xx. Avec les Observations politiqves de Monsievr de Béthvne, employé en cetté Ambassade. — Paris, 1667.
  59. Веджвуд, 2012, с. 140.
  60. Веджвуд, 2012, с. 141-148.
  61. Веджвуд, 2012, с. 153.
  62. Веджвуд, 2012, с. 151.
  63. Веджвуд, 2012, с. 164.
  64. Веджвуд, 2012, с. 157.
  65. Parker, 1997, p. 44.
  66. 1 2 Parker, 1997, p. 45.
  67. Веджвуд, 2012, с. 169-170.
  68. Neuhold, 2011, S. 49.
  69. Веджвуд, 2012, с. 1.
  70. Веджвуд, 2012, с. 173.
  71. 1 2 Parker, 1997, p. 47.
  72. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 175-176.
  73. Веджвуд, 2012, с. 178-182.
  74. Веджвуд, 2012, с. 216.
  75. Веджвуд, 2012, с. 207.
  76. 1 2 3 Веджвуд, 2012, с. 218.
  77. Веджвуд, 2012, с. 224-225.
  78. Алексеев, 1961, с. 55-56.
  79. Веджвуд, 2012, с. 230.
  80. Веджвуд, 2012, с. 225.
  81. Веджвуд, 2012, с. 226-227.
  82. Алексеев, 1961, с. 57.
  83. Алексеев, 1961, с. 58.
  84. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 243.
  85. Веджвуд, 2012, с. 227-228.
  86. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 231.
  87. Алексеев, 1961, с. 61.
  88. Веджвуд, 2012, с. 231-232.
  89. Веджвуд, 2012, с. 232-235.
  90. Алексеев, 1961, с. 61-62.
  91. Веджвуд, 2012, с. 234-235.
  92. Веджвуд, 2012, с. 235-236.
  93. 1 2 3 4 Алексеев, 1961, с. 62.
  94. Parker, 1997, p. 53.
  95. Алексеев, 1961, с. 68.
  96. Веджвуд, 2012, с. 246.
  97. Веджвуд, 2012, с. 242.
  98. Алексеев, 1961, с. 65.
  99. Веджвуд, 2012, с. 248.
  100. Веджвуд, 2012, с. 251.
  101. Веджвуд, 2012, с. 245.
  102. Веджвуд, 2012, с. 252.
  103. Веджвуд, 2012, с. 253.
  104. Алексеев, 1961, с. 69-70.
  105. Веджвуд, 2012, с. 261.
  106. Алексеев, 1961, с. 70.
  107. Neuhold, 2011, S. 73-74.
  108. Алексеев, 1961, с. 71-72.
  109. Веджвуд, 2012, с. 267-268.
  110. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 271-272.
  111. Веджвуд, 2012, с. 274.
  112. 1 2 Алексеев, 1961, с. 73.
  113. Веджвуд, 2012, с. 286-287.
  114. Веджвуд, 2012, с. 283-284.
  115. Веджвуд, 2012, с. 288.
  116. Веджвуд, 2012, с. 290.
  117. Веджвуд, 2012, с. 291-292.
  118. Веджвуд, 2012, с. 302.
  119. Веджвуд, 2012, с. 303-304.
  120. Алексеев, 1961, с. 85.
  121. Алексеев, 1961, с. 86.
  122. Алексеев, 1961, с. 87.
  123. Neuhold, 2011, S. 84-85.
  124. Веджвуд, 2012, с. 319.
  125. Алексеев, 1961, с. 87-88.
  126. Алексеев, 1961, с. 90-91.
  127. Веджвуд, 2012, с. 325-330.
  128. Веджвуд, 2012, с. 333-334.
  129. Алексеев, 1961, с. 94-97.
  130. Веджвуд, 2012, с. 344-349.
  131. Веджвуд, 2012, с. 336-337.
  132. Wolfgang Michael Wallensteins Vertrag mit dem Kaiser im Jahre 1632 (нем.) // Historische Zeitschrift. — R. Oldenbourg Verlag, 1902. — Bd. 88, Nr. 3. — S. 385-435.
  133. Веджвуд, 2012, с. 349.
  134. Алексеев, 1961, с. 100-103.
  135. Веджвуд, 2012, с. 351-352.
  136. Алексеев, 1961, с. 105.
  137. Веджвуд, 2012, с. 355.
  138. Алексеев, 1961, с. 106.
  139. Алексеев, 1961, с. 109-110.
  140. Веджвуд, 2012, с. 372-373.
  141. Веджвуд, 2012, с. 380-394.
  142. Neuhold, 2011, S. 109-110.
  143. Веджвуд, 2012, с. 395-396.
  144. Neuhold, 2011, S. 112.
  145. Neuhold, 2011, S. 113.
  146. Neuhold, 2011, S. 114-116.
  147. Алексеев, 1961, с. 121.
  148. Neuhold, 2011, S. 117-118.
  149. Neuhold, 2011, S. 119.
  150. Neuhold, 2011, S. 120-121.
  151. Neuhold, 2011, S. 122.
  152. Neuhold, 2011, S. 122-123.
  153. Neuhold, 2011, S. 126.
  154. Neuhold, 2011, S. 127-128.
  155. 1 2 Neuhold, 2011, S. 129.
  156. 1 2 Neuhold, 2011, S. 146-147.
  157. Neuhold, 2011, S. 147.
  158. Neuhold, 2011, S. 147-148.
  159. Neuhold, 2011, S. 150.
  160. Веджвуд, 2012, с. 494-499.
  161. Веджвуд, 2012, с. 508-509.
  162. Gallois. [books.google.de/books?id=CHsNAAAAQAAJ&pg=PA168#v=onepage&q&f=false Chronik der Stadt Hamburg und ihres Gebiets]. — Hamburg, 1862. — Bd. 1. — S. 168. — 896 S.
  163. Ernst Deecke. Der tolle Wrangel // Luebische Geschichten und Sagen. — Lübeck: Carl Boldemann, 1852. — S. 383. — 400 S.
  164. Neuhold, 2011, S. 151-153.
  165. Neuhold, 2011, S. 155.
  166. Adolf Schinzl. [de.wikisource.org/wiki/ADB:Mercy,_Franz_Freiherr_von Mercy, Franz Freiherr von] / Historische Commission bei der königl. Akademie der Wissenschaften. — Allgemeine Deutsche Biographie. — München/Leipzig: Duncker & Humblot, 1885. — Bd. 21. — S. 414–419.
  167. Neuhold, 2011, S. 153-155.
  168. Neuhold, 2011, S. 158-159.
  169. Neuhold, 2011, S. 160.
  170. Веджвуд, 2012, с. 526.
  171. Neuhold, 2011, S. 161.
  172. Веджвуд, 2012, с. 535.
  173. Neuhold, 2011, S. 164-165.
  174. Neuhold, 2011, S. 166.
  175. Neuhold, 2011, S. 167-168.
  176. Neuhold, 2011, S. 168.
  177. 1 2 Веджвуд, 2012, с. 543.
  178. Georg Stoeckert. [books.google.de/books?id=0IVKAAAAcAAJ&pg=PA34 Die Admission der deutschen Reichsstände zum westfälischen Friedensc̱ongresse]. — Kiel: Schwer'sche Buchhandlung, 1869. — S. 34-35. — 52 S.
  179. Веджвуд, 2012, с. 501.
  180. Веджвуд, 2012, с. 518.
  181. Веджвуд, 2012, с. 519.
  182. Веджвуд, 2012, с. 527-528.
  183. Kohler, 2011, S. 106.
  184. Böhme Klaus-Richard. Die sicherheitspolitische Lage Schwedens nach dem Westfälischen Frieden // Der Westfälische Frieden von 1648: Wende in der Geschichte des Ostseeraums. — Kovač, 2001. — P. 37. — ISBN 3-8300-0500-8.
  185. Веджвуд, 2012, с. 532.
  186. [de.wikisource.org/wiki/Westf%C3%A4lischer_Friede_-_Vertrag_von_Osnabr%C3%BCck Westfälischer Friede – Vertrag von Osnabrück]. Philipp Jacob Fischer / Frankfurt am Main (1649). Проверено 17 июля 2014.
  187. [de.wikisource.org/wiki/Westf%C3%A4lischer_Friede_-_Vertrag_von_M%C3%BCnster Westfälischer Friede – Vertrag von Münster]. Philipp Jacob Fischer / Frankfurt am Main (1649). Проверено 17 июля 2014.
  188. Neuhold, 2011, S. 170-171.
  189. Kohler, 2011, S. 108.
  190. Алексеев, 1961, с. 163.
  191. Gross, Leo (1948). «The Peace of Westphalia, 1648–1948». American Journal of International Law 42 (1): 20–41 [p. 25]. DOI:10.2307/2193560.
  192. Schmidt, 2003, S. 91f.
  193. 1 2 Schormann, 204, S. 119f.
  194. Веджвуд, 2012, с. 552.
  195. Gottfried Lammert. [www.milger.de/pest.htm Geschichte der Seuchen, Hungers- und Kriegsnoth zur Zeit des Dreissigjährigen Krieges 1625 - 1635]. — Wiesbaden: J.F.Bergmann, 1827.
  196. Neugebauer, 2006, S. 60.
  197. Bonney, 2002, p. 30.
  198. Алексеев, 1961, с. 167.
  199. Bonney, 2002, p. 31.
  200. 1 2 Neugebauer, 2006, S. 68.
  201. Neugebauer, 2006, S. 66.
  202. Von der Miliz zum Stehenden Heer. Wehrwesen im Absolutismus // Deutsche Militärgeschichte in sechs Bänden 1648 - 1939 / Hans. Meier-Welcker, Gerhard Papke, Wolfgang Petter. — Militärgeschichtliches Forschungsamt. — Herrsching: Pawlak, 1983. — Bd. 1. — S. 149-150. — ISBN 3-88199-112-3.
  203. Алексеев, 1961, с. 170.
  204. Neugebauer, 2006, S. 62.
  205. Neugebauer, 2006, S. 64.
  206. 1 2 Parker, 1997, p. xii.
  207. Parker, 1997, p. xi.
  208. 1 2 3 Parker, 1997, p. xiii.
  209. Parker, 1997, p. 226.
  210. Веджвуд, 2012, с. 571.
  211. Parker, 1997, p. xii-xiii.
  212. 1 2 Смирин М., Пуришев Б. Глава XXXII. Международное положение в Европе в первой половине XVII в. и Тридцатилетняя война // [www.krotov.info/history/00/eger/vsem_074.htm#32 Всемирная история]. — М.: Соцэкгиз, 1958. — Т. 4.
  213. А. Эпштейн. Тридцатилетняя войнa // Книга для чтения по истории средних веков / С. Д. Сказкинa. — М.: Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР, 1948. — 209 с.
  214. Е. А. Косминский. "Пособие по истории средних веков для учителей VI - VII классов. — Мaтериалы к урокам. — М.: Учпедгиз, 1956.
  215. Поршнев, 1976.
  216. О. Л. Вайнштейн. Россия и Тридцатилетняя войнa. — М.: Госполитиздат, 1947.
  217. А. Арзыматов К вопросу о русско-шведских отношениях в 1618- 1648 гг. // Скандинавский сборник. — Эстонское гос. изд-во, 1956. — № 1.
  218. Алексеев, 1961, с. 173-174.
  219. А. С. Кан Стокгольмский договор 1649 года // Скандинавский сборник. — Эстонское гос. изд-во, 1956. — № 1.
  220. Алексеев, 1961, с. 175.
  221. Franz Johann Karl Andreas Kretzschmer. [books.google.de/books?id=L0dNAAAAcAAJ&pg=PA663 Deutsche Volkslieder mit ihren Original-Weisen]. — Berlin: Vereins-Buchhandlung, 1840. — Bd. 2. — S. 663. — 696 S.
  222. Пуришев Б. И. Очерки немецкой литературы 15—17 вв. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1955. — С. 341-374. — 393 с.
  223. Peter Hagendorf – Tagebuch eines Söldners / Jan Peters. — Göttingen: V&R unipress, 2012. — Bd. 14. — 238 S. — (Herrschaft und soziale Systeme in der Frühen Neuzeit). — ISBN 978-3-89971-993-2.
  224. 1 2 Эткинд Е. Мамаша Кураж и её дети // Бертольт Брехт. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В пяти томах. — М.: Искусство, 1964. — Т. 3.
  225. 1 2 [magazin.spiegel.de/EpubDelivery/spiegel/pdf/79558328 Orte der Erinnerung: Zinnsoldat und Pestfloh] (нем.) // Der Spiegel: Geschichte. — SPIEGEL-Verlag Rudolf Augstein GmbH & Co. KG, 2011. — Nr. 4. — S. 144-145. — ISBN 1868-7318.
  226. Woerdehoff, Bernhard. [www.zeit.de/1998/44/Der_Mars_ist_nun_im_Ars Der Mars ist nun im Ars] (нем.), Die Zeit, Zeit-Verlag Gerd Bucerius GmbH & Co. KG (22.10.1998). Проверено 28 июля 2014.

Литература

  • Алексеев, Валентин Михайлович. [militera.lib.ru/h/alekseev_vm01/index.html Тридцатилетняя война]. — Л.: Учпедгиз, 1961. — 184 с. — 24 000 экз.
  • Arndt, Johannes. Der Dreißigjährige Krieg 1618–1648. — Stuttgart: Reclam, 2009. — ISBN 978-3-15-018642-8. (нем.)
  • Bonney, Richard. The Thirty Years' War 1618-1648. — Osprey, 2002. — 96 p. — (Essential Histories). — ISBN 9781841763781. (англ.)
  • Wedgwood, Veronica. The Thirty Years War. — New York: New York Review Books, 2005. — 536 p. — (New York Review Books Classics Series). — ISBN 978-1590171462. (англ.)
    Веджвуд, Сесили Вероника. [militera.lib.ru/h/wedgwood_cv01/index.html Тридцатилетняя война]. — М.: ACT, Астрель, Полиграфиздат, 2012. — 571 с. — (Историческая библиотека). — 3000 экз. — ISBN 978-5-17-075923-1, 978-5-271-40322-4, 978-5-4215-3062-6.
    Wedgwood, Veronica. Der Dreißigjährige Krieg. — Hamburg: Nikol, 2011. — 517 S. — ISBN 978-3868201253. (нем.)
  • Ивонина Л. И., Прокопьев А. Ю. Дипломатия Тридцатилетней войны. — Смоленск, 1996.
  • Kohler, Alfred. [books.google.com/books?id=m4YMoDvWT54C&printsec=frontcover Von der Reformation zum Westfälischen Frieden]. — München: Oldenbourg, 2011. — Bd. 39. — 253 S. — (Oldenbourgs Grundriss der Geschichte). — ISBN 3-486-59803-1.
  • Die Zeit bis 1914: Vom Kriegshaufen zum Massenheer // Grundkurs deutsche Militärgeschichte / Karl-Volker Neugebauer. — München: Oldenbourg Wissenschaftsverlag, 2006. — Bd. 1. — 512 S. — ISBN 978-3486578539. (нем.)
  • Neuhold, Helmut. Der Dreißigjährige Krieg. — Wiesbaden: marixverlag, 2011. — 224 S. — (marixwissen). — ISBN 978-3865399601. (нем.)
  • The Thirty Years' War / Geoffrey Parker. — 2. — New York: Routledge, 1997. — 316 p. — ISBN 978-0415128834. (англ.)
    Der Dreissigjährige Krieg / Geoffrey Parker. — Frankfurt/Main: Campus, 1991. — ISBN 3-593-34419-X. (нем.)
  • Поршнев, Борис Фёдорович. Тридцатилетняя война и вступление в неё Швеции и Московского государства / Вебер, В. Г.. — М.: Наука, 1976. — 436 с. — 4750 экз.
  • Семченков, Ян Семёнович. Тридцатилетняя война 1618 - 1648 гг.. — М.: Рейтар, 2009. — 136 с. — ISBN 5-8067-0047-X.
  • Schmidt, Georg. Der Dreißigjährige Krieg. — 6. — München: Beck, 2003. — ISBN 3-406-49034-4. (нем.)
  • Schormann, Gerhard. [digi20.digitale-sammlungen.de/de/fs1/object/display/bsb00049988_00001.html?sort=sortTitle+asc&letter=S&person_str={Schormann%2C+Gerhard}&mode=person_str&context= Der Dreißigjährige Krieg]. — 3. — Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 2004. — (Kleine Vandenhoeck-Reihe). — ISBN 3-525-33506-7. (нем.)
  • Peter H. Wilson. The Thirty Years War. Europe's Tragedy. — Harvard: Harvard Univercity Press, 2012. — 996 p. — ISBN 978-0674062313. (англ.)
  • История средних веков / З. В. Удальцова, С. П. Карпов. — М.: Высшая школа, 1991. — Т. 2. — 400 с. — ISBN 5-06-000012-5..

Ссылки


Отрывок, характеризующий Тридцатилетняя война

Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого, очевидно, уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.
Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая передаточная шестерня, которая неслышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.
10 го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, все французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось, для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольших отряда Фигнера и Сеславина.
Вечером 11 го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению – по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.
Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который, кроме письменного донесения, должен был на словах рассказать все дело. В двенадцатом часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.


Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав тридцать верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.
– Дежурного генерала скорее! Очень важное! – проговорил он кому то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.
– С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, – заступнически прошептал денщицкий голос. – Уж вы капитана разбудите сначала.
– Очень важное, от генерала Дохтурова, – сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого то:
– Ваше благородие, ваше благородие – кульер.
– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.
– Известие верное, – сказал Болховитинов. – И пленные, и казаки, и лазутчики – все единогласно показывают одно и то же.
– Нечего делать, надо будить, – сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. – Петр Петрович! – проговорил он. Коновницын не шевелился. – В главный штаб! – проговорил он, улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына, с лихорадочно воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно спокойное и твердое выражение.
– Ну, что такое? От кого? – неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.
– Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.
Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем то другим. В душе его было глубокое, невысказанное убеждение, что все будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.
Петр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12 го года – Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытой дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одной из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.
Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной мысли, пришедшей ему в голову о том, как теперь взволнуется все это гнездо штабных, влиятельных людей при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.
Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын, молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо идти к светлейшему.


Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.
Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.
С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.
«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины богатыри!» – думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблоко, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще не разъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.
«Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Все маневры, все наступления! – думал он. – К чему? Все отличиться. Точно что то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешься толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело.
И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что, когда они выдумали две три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»
Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна ли была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны, французы заняли Москву. С другой стороны, несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц, и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, что делала эта молодежь генералов, то самое, за что он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности, в которых выразится эта верная, уже свершившаяся погибель Наполеона. Он придумывал эти случайности так же, как и молодежь, но только с той разницей, что он ничего не основывал на этих предположениях и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения наполеоновской армии, всей или частей ее – к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов, но одного, чего он не мог предвидеть, это того, что совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, – метания, которое сделало возможным то, о чем все таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы – все подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своей шестидесятилетней опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают все противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Все остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m me Stael, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.
В ночь 11 го октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом.
В соседней комнате зашевелилось, и послышались шаги Толя, Коновницына и Болховитинова.
– Эй, кто там? Войдите, войди! Что новенького? – окликнул их фельдмаршал.
Пока лакей зажигал свечу, Толь рассказывал содержание известий.
– Кто привез? – спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своей холодной строгостью.
– Не может быть сомнения, ваша светлость.
– Позови, позови его сюда!
Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, что занимало его.
– Скажи, скажи, дружок, – сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. – Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Воистину так? А?
Болховитинов подробно доносил сначала все то, что ему было приказано.
– Говори, говори скорее, не томи душу, – перебил его Кутузов.
Болховитинов рассказал все и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что то, но вдруг лицо его сщурилось, сморщилось; он, махнув рукой на Толя, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.
– Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю тебя, господи! – И он заплакал.


Со времени этого известия и до конца кампании вся деятельность Кутузова заключается только в том, чтобы властью, хитростью, просьбами удерживать свои войска от бесполезных наступлений, маневров и столкновений с гибнущим врагом. Дохтуров идет к Малоярославцу, но Кутузов медлит со всей армией и отдает приказания об очищении Калуги, отступление за которую представляется ему весьма возможным.
Кутузов везде отступает, но неприятель, не дожидаясь его отступления, бежит назад, в противную сторону.
Историки Наполеона описывают нам искусный маневр его на Тарутино и Малоярославец и делают предположения о том, что бы было, если бы Наполеон успел проникнуть в богатые полуденные губернии.
Но не говоря о том, что ничто не мешало Наполеону идти в эти полуденные губернии (так как русская армия давала ему дорогу), историки забывают то, что армия Наполеона не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе несла уже тогда неизбежные условия гибели. Почему эта армия, нашедшая обильное продовольствие в Москве и не могшая удержать его, а стоптавшая его под ногами, эта армия, которая, придя в Смоленск, не разбирала продовольствия, а грабила его, почему эта армия могла бы поправиться в Калужской губернии, населенной теми же русскими, как и в Москве, и с тем же свойством огня сжигать то, что зажигают?
Армия не могла нигде поправиться. Она, с Бородинского сражения и грабежа Москвы, несла в себе уже как бы химические условия разложения.
Люди этой бывшей армии бежали с своими предводителями сами не зная куда, желая (Наполеон и каждый солдат) только одного: выпутаться лично как можно скорее из того безвыходного положения, которое, хотя и неясно, они все сознавали.
Только поэтому, на совете в Малоярославце, когда, притворяясь, что они, генералы, совещаются, подавая разные мнения, последнее мнение простодушного солдата Мутона, сказавшего то, что все думали, что надо только уйти как можно скорее, закрыло все рты, и никто, даже Наполеон, не мог сказать ничего против этой всеми сознаваемой истины.
Но хотя все и знали, что надо было уйти, оставался еще стыд сознания того, что надо бежать. И нужен был внешний толчок, который победил бы этот стыд. И толчок этот явился в нужное время. Это было так называемое у французов le Hourra de l'Empereur [императорское ура].
На другой день после совета Наполеон, рано утром, притворяясь, что хочет осматривать войска и поле прошедшего и будущего сражения, с свитой маршалов и конвоя ехал по середине линии расположения войск. Казаки, шнырявшие около добычи, наткнулись на самого императора и чуть чуть не поймали его. Ежели казаки не поймали в этот раз Наполеона, то спасло его то же, что губило французов: добыча, на которую и в Тарутине и здесь, оставляя людей, бросались казаки. Они, не обращая внимания на Наполеона, бросились на добычу, и Наполеон успел уйти.
Когда вот вот les enfants du Don [сыны Дона] могли поймать самого императора в середине его армии, ясно было, что нечего больше делать, как только бежать как можно скорее по ближайшей знакомой дороге. Наполеон, с своим сорокалетним брюшком, не чувствуя в себе уже прежней поворотливости и смелости, понял этот намек. И под влиянием страха, которого он набрался от казаков, тотчас же согласился с Мутоном и отдал, как говорят историки, приказание об отступлении назад на Смоленскую дорогу.
То, что Наполеон согласился с Мутоном и что войска пошли назад, не доказывает того, что он приказал это, но что силы, действовавшие на всю армию, в смысле направления ее по Можайской дороге, одновременно действовали и на Наполеона.


Когда человек находится в движении, он всегда придумывает себе цель этого движения. Для того чтобы идти тысячу верст, человеку необходимо думать, что что то хорошее есть за этими тысячью верст. Нужно представление об обетованной земле для того, чтобы иметь силы двигаться.
Обетованная земля при наступлении французов была Москва, при отступлении была родина. Но родина была слишком далеко, и для человека, идущего тысячу верст, непременно нужно сказать себе, забыв о конечной цели: «Нынче я приду за сорок верст на место отдыха и ночлега», и в первый переход это место отдыха заслоняет конечную цель и сосредоточивает на себе все желанья и надежды. Те стремления, которые выражаются в отдельном человеке, всегда увеличиваются в толпе.
Для французов, пошедших назад по старой Смоленской дороге, конечная цель родины была слишком отдалена, и ближайшая цель, та, к которой, в огромной пропорции усиливаясь в толпе, стремились все желанья и надежды, – была Смоленск. Не потому, чтобы люди знала, что в Смоленске было много провианту и свежих войск, не потому, чтобы им говорили это (напротив, высшие чины армии и сам Наполеон знали, что там мало провианта), но потому, что это одно могло им дать силу двигаться и переносить настоящие лишения. Они, и те, которые знали, и те, которые не знали, одинаково обманывая себя, как к обетованной земле, стремились к Смоленску.
Выйдя на большую дорогу, французы с поразительной энергией, с быстротою неслыханной побежали к своей выдуманной цели. Кроме этой причины общего стремления, связывавшей в одно целое толпы французов и придававшей им некоторую энергию, была еще другая причина, связывавшая их. Причина эта состояла в их количестве. Сама огромная масса их, как в физическом законе притяжения, притягивала к себе отдельные атомы людей. Они двигались своей стотысячной массой как целым государством.
Каждый человек из них желал только одного – отдаться в плен, избавиться от всех ужасов и несчастий. Но, с одной стороны, сила общего стремления к цели Смоленска увлекала каждою в одном и том же направлении; с другой стороны – нельзя было корпусу отдаться в плен роте, и, несмотря на то, что французы пользовались всяким удобным случаем для того, чтобы отделаться друг от друга и при малейшем приличном предлоге отдаваться в плен, предлоги эти не всегда случались. Самое число их и тесное, быстрое движение лишало их этой возможности и делало для русских не только трудным, но невозможным остановить это движение, на которое направлена была вся энергия массы французов. Механическое разрывание тела не могло ускорить дальше известного предела совершавшийся процесс разложения.
Ком снега невозможно растопить мгновенно. Существует известный предел времени, ранее которого никакие усилия тепла не могут растопить снега. Напротив, чем больше тепла, тем более крепнет остающийся снег.
Из русских военачальников никто, кроме Кутузова, не понимал этого. Когда определилось направление бегства французской армии по Смоленской дороге, тогда то, что предвидел Коновницын в ночь 11 го октября, начало сбываться. Все высшие чины армии хотели отличиться, отрезать, перехватить, полонить, опрокинуть французов, и все требовали наступления.
Кутузов один все силы свои (силы эти очень невелики у каждого главнокомандующего) употреблял на то, чтобы противодействовать наступлению.
Он не мог им сказать то, что мы говорим теперь: зачем сраженье, и загораживанье дороги, и потеря своих людей, и бесчеловечное добиванье несчастных? Зачем все это, когда от Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого войска? Но он говорил им, выводя из своей старческой мудрости то, что они могли бы понять, – он говорил им про золотой мост, и они смеялись над ним, клеветали его, и рвали, и метали, и куражились над убитым зверем.
Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие, находясь в близости от французов, не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову, извещая его о своем намерении, они прислали в конверте, вместо донесения, лист белой бумаги.
И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рассказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили и потеряли тысячи людей.
Но отрезать – никого не отрезали и не опрокинули. И французское войско, стянувшись крепче от опасности, продолжало, равномерно тая, все тот же свой гибельный путь к Смоленску.



Бородинское сражение с последовавшими за ним занятием Москвы и бегством французов, без новых сражений, – есть одно из самых поучительных явлений истории.
Все историки согласны в том, что внешняя деятельность государств и народов, в их столкновениях между собой, выражается войнами; что непосредственно, вследствие больших или меньших успехов военных, увеличивается или уменьшается политическая сила государств и народов.
Как ни странны исторические описания того, как какой нибудь король или император, поссорившись с другим императором или королем, собрал войско, сразился с войском врага, одержал победу, убил три, пять, десять тысяч человек и вследствие того покорил государство и целый народ в несколько миллионов; как ни непонятно, почему поражение одной армии, одной сотой всех сил народа, заставило покориться народ, – все факты истории (насколько она нам известна) подтверждают справедливость того, что большие или меньшие успехи войска одного народа против войска другого народа суть причины или, по крайней мере, существенные признаки увеличения или уменьшения силы народов. Войско одержало победу, и тотчас же увеличились права победившего народа в ущерб побежденному. Войско понесло поражение, и тотчас же по степени поражения народ лишается прав, а при совершенном поражении своего войска совершенно покоряется.
Так было (по истории) с древнейших времен и до настоящего времени. Все войны Наполеона служат подтверждением этого правила. По степени поражения австрийских войск – Австрия лишается своих прав, и увеличиваются права и силы Франции. Победа французов под Иеной и Ауерштетом уничтожает самостоятельное существование Пруссии.
Но вдруг в 1812 м году французами одержана победа под Москвой, Москва взята, и вслед за тем, без новых сражений, не Россия перестала существовать, а перестала существовать шестисоттысячная армия, потом наполеоновская Франция. Натянуть факты на правила истории, сказать, что поле сражения в Бородине осталось за русскими, что после Москвы были сражения, уничтожившие армию Наполеона, – невозможно.
После Бородинской победы французов не было ни одного не только генерального, но сколько нибудь значительного сражения, и французская армия перестала существовать. Что это значит? Ежели бы это был пример из истории Китая, мы бы могли сказать, что это явление не историческое (лазейка историков, когда что не подходит под их мерку); ежели бы дело касалось столкновения непродолжительного, в котором участвовали бы малые количества войск, мы бы могли принять это явление за исключение; но событие это совершилось на глазах наших отцов, для которых решался вопрос жизни и смерти отечества, и война эта была величайшая из всех известных войн…
Период кампании 1812 года от Бородинского сражения до изгнания французов доказал, что выигранное сражение не только не есть причина завоевания, но даже и не постоянный признак завоевания; доказал, что сила, решающая участь народов, лежит не в завоевателях, даже на в армиях и сражениях, а в чем то другом.
Французские историки, описывая положение французского войска перед выходом из Москвы, утверждают, что все в Великой армии было в порядке, исключая кавалерии, артиллерии и обозов, да не было фуража для корма лошадей и рогатого скота. Этому бедствию не могло помочь ничто, потому что окрестные мужики жгли свое сено и не давали французам.
Выигранное сражение не принесло обычных результатов, потому что мужики Карп и Влас, которые после выступления французов приехали в Москву с подводами грабить город и вообще не выказывали лично геройских чувств, и все бесчисленное количество таких мужиков не везли сена в Москву за хорошие деньги, которые им предлагали, а жгли его.

Представим себе двух людей, вышедших на поединок с шпагами по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг один из противников, почувствовав себя раненым – поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил свою шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. Но представим себе, что противник, так разумно употребивший лучшее и простейшее средство для достижения цели, вместе с тем воодушевленный преданиями рыцарства, захотел бы скрыть сущность дела и настаивал бы на том, что он по всем правилам искусства победил на шпагах. Можно себе представить, какая путаница и неясность произошла бы от такого описания происшедшего поединка.
Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить все по правилам фехтования, – историки, которые писали об этом событии.
Со времени пожара Смоленска началась война, не подходящая ни под какие прежние предания войн. Сожжение городов и деревень, отступление после сражений, удар Бородина и опять отступление, оставление и пожар Москвы, ловля мародеров, переимка транспортов, партизанская война – все это были отступления от правил.
Наполеон чувствовал это, и с самого того времени, когда он в правильной позе фехтовальщика остановился в Москве и вместо шпаги противника увидал поднятую над собой дубину, он не переставал жаловаться Кутузову и императору Александру на то, что война велась противно всем правилам (как будто существовали какие то правила для того, чтобы убивать людей). Несмотря на жалобы французов о неисполнении правил, несмотря на то, что русским, высшим по положению людям казалось почему то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам стать в позицию en quarte или en tierce [четвертую, третью], сделать искусное выпадение в prime [первую] и т. д., – дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие.
И благо тому народу, который не как французы в 1813 году, отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передает ее великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменяется презрением и жалостью.


Одним из самых осязательных и выгодных отступлений от так называемых правил войны есть действие разрозненных людей против людей, жмущихся в кучу. Такого рода действия всегда проявляются в войне, принимающей народный характер. Действия эти состоят в том, что, вместо того чтобы становиться толпой против толпы, люди расходятся врозь, нападают поодиночке и тотчас же бегут, когда на них нападают большими силами, а потом опять нападают, когда представляется случай. Это делали гверильясы в Испании; это делали горцы на Кавказе; это делали русские в 1812 м году.
Войну такого рода назвали партизанскою и полагали, что, назвав ее так, объяснили ее значение. Между тем такого рода война не только не подходит ни под какие правила, но прямо противоположна известному и признанному за непогрешимое тактическому правилу. Правило это говорит, что атакующий должен сосредоточивать свои войска с тем, чтобы в момент боя быть сильнее противника.
Партизанская война (всегда успешная, как показывает история) прямо противуположна этому правилу.
Противоречие это происходит оттого, что военная наука принимает силу войск тождественною с их числительностию. Военная наука говорит, что чем больше войска, тем больше силы. Les gros bataillons ont toujours raison. [Право всегда на стороне больших армий.]
Говоря это, военная наука подобна той механике, которая, основываясь на рассмотрении сил только по отношению к их массам, сказала бы, что силы равны или не равны между собою, потому что равны или не равны их массы.
Сила (количество движения) есть произведение из массы на скорость.
В военном деле сила войска есть также произведение из массы на что то такое, на какое то неизвестное х.
Военная наука, видя в истории бесчисленное количество примеров того, что масса войск не совпадает с силой, что малые отряды побеждают большие, смутно признает существование этого неизвестного множителя и старается отыскать его то в геометрическом построении, то в вооружении, то – самое обыкновенное – в гениальности полководцев. Но подстановление всех этих значений множителя не доставляет результатов, согласных с историческими фактами.
А между тем стоит только отрешиться от установившегося, в угоду героям, ложного взгляда на действительность распоряжений высших властей во время войны для того, чтобы отыскать этот неизвестный х.
Х этот есть дух войска, то есть большее или меньшее желание драться и подвергать себя опасностям всех людей, составляющих войско, совершенно независимо от того, дерутся ли люди под командой гениев или не гениев, в трех или двух линиях, дубинами или ружьями, стреляющими тридцать раз в минуту. Люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя и в наивыгоднейшие условия для драки.
Дух войска – есть множитель на массу, дающий произведение силы. Определить и выразить значение духа войска, этого неизвестного множителя, есть задача науки.
Задача эта возможна только тогда, когда мы перестанем произвольно подставлять вместо значения всего неизвестного Х те условия, при которых проявляется сила, как то: распоряжения полководца, вооружение и т. д., принимая их за значение множителя, а признаем это неизвестное во всей его цельности, то есть как большее или меньшее желание драться и подвергать себя опасности. Тогда только, выражая уравнениями известные исторические факты, из сравнения относительного значения этого неизвестного можно надеяться на определение самого неизвестного.
Десять человек, батальонов или дивизий, сражаясь с пятнадцатью человеками, батальонами или дивизиями, победили пятнадцать, то есть убили и забрали в плен всех без остатка и сами потеряли четыре; стало быть, уничтожились с одной стороны четыре, с другой стороны пятнадцать. Следовательно, четыре были равны пятнадцати, и, следовательно, 4а:=15у. Следовательно, ж: г/==15:4. Уравнение это не дает значения неизвестного, но оно дает отношение между двумя неизвестными. И из подведения под таковые уравнения исторических различно взятых единиц (сражений, кампаний, периодов войн) получатся ряды чисел, в которых должны существовать и могут быть открыты законы.
Тактическое правило о том, что надо действовать массами при наступлении и разрозненно при отступлении, бессознательно подтверждает только ту истину, что сила войска зависит от его духа. Для того чтобы вести людей под ядра, нужно больше дисциплины, достигаемой только движением в массах, чем для того, чтобы отбиваться от нападающих. Но правило это, при котором упускается из вида дух войска, беспрестанно оказывается неверным и в особенности поразительно противоречит действительности там, где является сильный подъем или упадок духа войска, – во всех народных войнах.
Французы, отступая в 1812 м году, хотя и должны бы защищаться отдельно, по тактике, жмутся в кучу, потому что дух войска упал так, что только масса сдерживает войско вместе. Русские, напротив, по тактике должны бы были нападать массой, на деле же раздробляются, потому что дух поднят так, что отдельные лица бьют без приказания французов и не нуждаются в принуждении для того, чтобы подвергать себя трудам и опасностям.


Так называемая партизанская война началась со вступления неприятеля в Смоленск.
Прежде чем партизанская война была официально принята нашим правительством, уже тысячи людей неприятельской армии – отсталые мародеры, фуражиры – были истреблены казаками и мужиками, побивавшими этих людей так же бессознательно, как бессознательно собаки загрызают забеглую бешеную собаку. Денис Давыдов своим русским чутьем первый понял значение той страшной дубины, которая, не спрашивая правил военного искусства, уничтожала французов, и ему принадлежит слава первого шага для узаконения этого приема войны.
24 го августа был учрежден первый партизанский отряд Давыдова, и вслед за его отрядом стали учреждаться другие. Чем дальше подвигалась кампания, тем более увеличивалось число этих отрядов.
Партизаны уничтожали Великую армию по частям. Они подбирали те отпадавшие листья, которые сами собою сыпались с иссохшего дерева – французского войска, и иногда трясли это дерево. В октябре, в то время как французы бежали к Смоленску, этих партий различных величин и характеров были сотни. Были партии, перенимавшие все приемы армии, с пехотой, артиллерией, штабами, с удобствами жизни; были одни казачьи, кавалерийские; были мелкие, сборные, пешие и конные, были мужицкие и помещичьи, никому не известные. Был дьячок начальником партии, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов.
Последние числа октября было время самого разгара партизанской войны. Тот первый период этой войны, во время которого партизаны, сами удивляясь своей дерзости, боялись всякую минуту быть пойманными и окруженными французами и, не расседлывая и почти не слезая с лошадей, прятались по лесам, ожидая всякую минуту погони, – уже прошел. Теперь уже война эта определилась, всем стало ясно, что можно было предпринять с французами и чего нельзя было предпринимать. Теперь уже только те начальники отрядов, которые с штабами, по правилам ходили вдали от французов, считали еще многое невозможным. Мелкие же партизаны, давно уже начавшие свое дело и близко высматривавшие французов, считали возможным то, о чем не смели и думать начальники больших отрядов. Казаки же и мужики, лазившие между французами, считали, что теперь уже все было возможно.
22 го октября Денисов, бывший одним из партизанов, находился с своей партией в самом разгаре партизанской страсти. С утра он с своей партией был на ходу. Он целый день по лесам, примыкавшим к большой дороге, следил за большим французским транспортом кавалерийских вещей и русских пленных, отделившимся от других войск и под сильным прикрытием, как это было известно от лазутчиков и пленных, направлявшимся к Смоленску. Про этот транспорт было известно не только Денисову и Долохову (тоже партизану с небольшой партией), ходившему близко от Денисова, но и начальникам больших отрядов с штабами: все знали про этот транспорт и, как говорил Денисов, точили на него зубы. Двое из этих больших отрядных начальников – один поляк, другой немец – почти в одно и то же время прислали Денисову приглашение присоединиться каждый к своему отряду, с тем чтобы напасть на транспорт.
– Нет, бг'ат, я сам с усам, – сказал Денисов, прочтя эти бумаги, и написал немцу, что, несмотря на душевное желание, которое он имел служить под начальством столь доблестного и знаменитого генерала, он должен лишить себя этого счастья, потому что уже поступил под начальство генерала поляка. Генералу же поляку он написал то же самое, уведомляя его, что он уже поступил под начальство немца.
Распорядившись таким образом, Денисов намеревался, без донесения о том высшим начальникам, вместе с Долоховым атаковать и взять этот транспорт своими небольшими силами. Транспорт шел 22 октября от деревни Микулиной к деревне Шамшевой. С левой стороны дороги от Микулина к Шамшеву шли большие леса, местами подходившие к самой дороге, местами отдалявшиеся от дороги на версту и больше. По этим то лесам целый день, то углубляясь в середину их, то выезжая на опушку, ехал с партией Денисов, не выпуская из виду двигавшихся французов. С утра, недалеко от Микулина, там, где лес близко подходил к дороге, казаки из партии Денисова захватили две ставшие в грязи французские фуры с кавалерийскими седлами и увезли их в лес. С тех пор и до самого вечера партия, не нападая, следила за движением французов. Надо было, не испугав их, дать спокойно дойти до Шамшева и тогда, соединившись с Долоховым, который должен был к вечеру приехать на совещание к караулке в лесу (в версте от Шамшева), на рассвете пасть с двух сторон как снег на голову и побить и забрать всех разом.
Позади, в двух верстах от Микулина, там, где лес подходил к самой дороге, было оставлено шесть казаков, которые должны были донести сейчас же, как только покажутся новые колонны французов.
Впереди Шамшева точно так же Долохов должен был исследовать дорогу, чтобы знать, на каком расстоянии есть еще другие французские войска. При транспорте предполагалось тысяча пятьсот человек. У Денисова было двести человек, у Долохова могло быть столько же. Но превосходство числа не останавливало Денисова. Одно только, что еще нужно было знать ему, это то, какие именно были эти войска; и для этой цели Денисову нужно было взять языка (то есть человека из неприятельской колонны). В утреннее нападение на фуры дело сделалось с такою поспешностью, что бывших при фурах французов всех перебили и захватили живым только мальчишку барабанщика, который был отсталый и ничего не мог сказать положительно о том, какие были войска в колонне.
Нападать другой раз Денисов считал опасным, чтобы не встревожить всю колонну, и потому он послал вперед в Шамшево бывшего при его партии мужика Тихона Щербатого – захватить, ежели можно, хоть одного из бывших там французских передовых квартиргеров.


Был осенний, теплый, дождливый день. Небо и горизонт были одного и того же цвета мутной воды. То падал как будто туман, то вдруг припускал косой, крупный дождь.
На породистой, худой, с подтянутыми боками лошади, в бурке и папахе, с которых струилась вода, ехал Денисов. Он, так же как и его лошадь, косившая голову и поджимавшая уши, морщился от косого дождя и озабоченно присматривался вперед. Исхудавшее и обросшее густой, короткой, черной бородой лицо его казалось сердито.
Рядом с Денисовым, также в бурке и папахе, на сытом, крупном донце ехал казачий эсаул – сотрудник Денисова.
Эсаул Ловайский – третий, также в бурке и папахе, был длинный, плоский, как доска, белолицый, белокурый человек, с узкими светлыми глазками и спокойно самодовольным выражением и в лице и в посадке. Хотя и нельзя было сказать, в чем состояла особенность лошади и седока, но при первом взгляде на эсаула и Денисова видно было, что Денисову и мокро и неловко, – что Денисов человек, который сел на лошадь; тогда как, глядя на эсаула, видно было, что ему так же удобно и покойно, как и всегда, и что он не человек, который сел на лошадь, а человек вместе с лошадью одно, увеличенное двойною силою, существо.
Немного впереди их шел насквозь промокший мужичок проводник, в сером кафтане и белом колпаке.
Немного сзади, на худой, тонкой киргизской лошаденке с огромным хвостом и гривой и с продранными в кровь губами, ехал молодой офицер в синей французской шинели.
Рядом с ним ехал гусар, везя за собой на крупе лошади мальчика в французском оборванном мундире и синем колпаке. Мальчик держался красными от холода руками за гусара, пошевеливал, стараясь согреть их, свои босые ноги, и, подняв брови, удивленно оглядывался вокруг себя. Это был взятый утром французский барабанщик.
Сзади, по три, по четыре, по узкой, раскиснувшей и изъезженной лесной дороге, тянулись гусары, потом казаки, кто в бурке, кто во французской шинели, кто в попоне, накинутой на голову. Лошади, и рыжие и гнедые, все казались вороными от струившегося с них дождя. Шеи лошадей казались странно тонкими от смокшихся грив. От лошадей поднимался пар. И одежды, и седла, и поводья – все было мокро, склизко и раскисло, так же как и земля, и опавшие листья, которыми была уложена дорога. Люди сидели нахохлившись, стараясь не шевелиться, чтобы отогревать ту воду, которая пролилась до тела, и не пропускать новую холодную, подтекавшую под сиденья, колени и за шеи. В середине вытянувшихся казаков две фуры на французских и подпряженных в седлах казачьих лошадях громыхали по пням и сучьям и бурчали по наполненным водою колеям дороги.
Лошадь Денисова, обходя лужу, которая была на дороге, потянулась в сторону и толканула его коленкой о дерево.
– Э, чег'т! – злобно вскрикнул Денисов и, оскаливая зубы, плетью раза три ударил лошадь, забрызгав себя и товарищей грязью. Денисов был не в духе: и от дождя и от голода (с утра никто ничего не ел), и главное оттого, что от Долохова до сих пор не было известий и посланный взять языка не возвращался.
«Едва ли выйдет другой такой случай, как нынче, напасть на транспорт. Одному нападать слишком рискованно, а отложить до другого дня – из под носа захватит добычу кто нибудь из больших партизанов», – думал Денисов, беспрестанно взглядывая вперед, думая увидать ожидаемого посланного от Долохова.
Выехав на просеку, по которой видно было далеко направо, Денисов остановился.
– Едет кто то, – сказал он.
Эсаул посмотрел по направлению, указываемому Денисовым.
– Едут двое – офицер и казак. Только не предположительно, чтобы был сам подполковник, – сказал эсаул, любивший употреблять неизвестные казакам слова.
Ехавшие, спустившись под гору, скрылись из вида и через несколько минут опять показались. Впереди усталым галопом, погоняя нагайкой, ехал офицер – растрепанный, насквозь промокший и с взбившимися выше колен панталонами. За ним, стоя на стременах, рысил казак. Офицер этот, очень молоденький мальчик, с широким румяным лицом и быстрыми, веселыми глазами, подскакал к Денисову и подал ему промокший конверт.
– От генерала, – сказал офицер, – извините, что не совсем сухо…
Денисов, нахмурившись, взял конверт и стал распечатывать.
– Вот говорили всё, что опасно, опасно, – сказал офицер, обращаясь к эсаулу, в то время как Денисов читал поданный ему конверт. – Впрочем, мы с Комаровым, – он указал на казака, – приготовились. У нас по два писто… А это что ж? – спросил он, увидав французского барабанщика, – пленный? Вы уже в сраженье были? Можно с ним поговорить?
– Ростов! Петя! – крикнул в это время Денисов, пробежав поданный ему конверт. – Да как же ты не сказал, кто ты? – И Денисов с улыбкой, обернувшись, протянул руку офицеру.
Офицер этот был Петя Ростов.
Во всю дорогу Петя приготавливался к тому, как он, как следует большому и офицеру, не намекая на прежнее знакомство, будет держать себя с Денисовым. Но как только Денисов улыбнулся ему, Петя тотчас же просиял, покраснел от радости и, забыв приготовленную официальность, начал рассказывать о том, как он проехал мимо французов, и как он рад, что ему дано такое поручение, и что он был уже в сражении под Вязьмой, и что там отличился один гусар.
– Ну, я г'ад тебя видеть, – перебил его Денисов, и лицо его приняло опять озабоченное выражение.
– Михаил Феоклитыч, – обратился он к эсаулу, – ведь это опять от немца. Он пг'и нем состоит. – И Денисов рассказал эсаулу, что содержание бумаги, привезенной сейчас, состояло в повторенном требовании от генерала немца присоединиться для нападения на транспорт. – Ежели мы его завтг'а не возьмем, они у нас из под носа выг'вут, – заключил он.
В то время как Денисов говорил с эсаулом, Петя, сконфуженный холодным тоном Денисова и предполагая, что причиной этого тона было положение его панталон, так, чтобы никто этого не заметил, под шинелью поправлял взбившиеся панталоны, стараясь иметь вид как можно воинственнее.
– Будет какое нибудь приказание от вашего высокоблагородия? – сказал он Денисову, приставляя руку к козырьку и опять возвращаясь к игре в адъютанта и генерала, к которой он приготовился, – или должен я оставаться при вашем высокоблагородии?
– Приказания?.. – задумчиво сказал Денисов. – Да ты можешь ли остаться до завтрашнего дня?
– Ах, пожалуйста… Можно мне при вас остаться? – вскрикнул Петя.
– Да как тебе именно велено от генег'ала – сейчас вег'нуться? – спросил Денисов. Петя покраснел.
– Да он ничего не велел. Я думаю, можно? – сказал он вопросительно.
– Ну, ладно, – сказал Денисов. И, обратившись к своим подчиненным, он сделал распоряжения о том, чтоб партия шла к назначенному у караулки в лесу месту отдыха и чтобы офицер на киргизской лошади (офицер этот исполнял должность адъютанта) ехал отыскивать Долохова, узнать, где он и придет ли он вечером. Сам же Денисов с эсаулом и Петей намеревался подъехать к опушке леса, выходившей к Шамшеву, с тем, чтобы взглянуть на то место расположения французов, на которое должно было быть направлено завтрашнее нападение.
– Ну, бог'ода, – обратился он к мужику проводнику, – веди к Шамшеву.
Денисов, Петя и эсаул, сопутствуемые несколькими казаками и гусаром, который вез пленного, поехали влево через овраг, к опушке леса.


Дождик прошел, только падал туман и капли воды с веток деревьев. Денисов, эсаул и Петя молча ехали за мужиком в колпаке, который, легко и беззвучно ступая своими вывернутыми в лаптях ногами по кореньям и мокрым листьям, вел их к опушке леса.
Выйдя на изволок, мужик приостановился, огляделся и направился к редевшей стене деревьев. У большого дуба, еще не скинувшего листа, он остановился и таинственно поманил к себе рукою.
Денисов и Петя подъехали к нему. С того места, на котором остановился мужик, были видны французы. Сейчас за лесом шло вниз полубугром яровое поле. Вправо, через крутой овраг, виднелась небольшая деревушка и барский домик с разваленными крышами. В этой деревушке и в барском доме, и по всему бугру, в саду, у колодцев и пруда, и по всей дороге в гору от моста к деревне, не более как в двухстах саженях расстояния, виднелись в колеблющемся тумане толпы народа. Слышны были явственно их нерусские крики на выдиравшихся в гору лошадей в повозках и призывы друг другу.
– Пленного дайте сюда, – негромко сказал Денисоп, не спуская глаз с французов.
Казак слез с лошади, снял мальчика и вместе с ним подошел к Денисову. Денисов, указывая на французов, спрашивал, какие и какие это были войска. Мальчик, засунув свои озябшие руки в карманы и подняв брови, испуганно смотрел на Денисова и, несмотря на видимое желание сказать все, что он знал, путался в своих ответах и только подтверждал то, что спрашивал Денисов. Денисов, нахмурившись, отвернулся от него и обратился к эсаулу, сообщая ему свои соображения.
Петя, быстрыми движениями поворачивая голову, оглядывался то на барабанщика, то на Денисова, то на эсаула, то на французов в деревне и на дороге, стараясь не пропустить чего нибудь важного.
– Пг'идет, не пг'идет Долохов, надо бг'ать!.. А? – сказал Денисов, весело блеснув глазами.
– Место удобное, – сказал эсаул.
– Пехоту низом пошлем – болотами, – продолжал Денисов, – они подлезут к саду; вы заедете с казаками оттуда, – Денисов указал на лес за деревней, – а я отсюда, с своими гусаг'ами. И по выстг'елу…
– Лощиной нельзя будет – трясина, – сказал эсаул. – Коней увязишь, надо объезжать полевее…
В то время как они вполголоса говорили таким образом, внизу, в лощине от пруда, щелкнул один выстрел, забелелся дымок, другой и послышался дружный, как будто веселый крик сотен голосов французов, бывших на полугоре. В первую минуту и Денисов и эсаул подались назад. Они были так близко, что им показалось, что они были причиной этих выстрелов и криков. Но выстрелы и крики не относились к ним. Низом, по болотам, бежал человек в чем то красном. Очевидно, по нем стреляли и на него кричали французы.
– Ведь это Тихон наш, – сказал эсаул.
– Он! он и есть!
– Эка шельма, – сказал Денисов.
– Уйдет! – щуря глаза, сказал эсаул.
Человек, которого они называли Тихоном, подбежав к речке, бултыхнулся в нее так, что брызги полетели, и, скрывшись на мгновенье, весь черный от воды, выбрался на четвереньках и побежал дальше. Французы, бежавшие за ним, остановились.
– Ну ловок, – сказал эсаул.
– Экая бестия! – с тем же выражением досады проговорил Денисов. – И что он делал до сих пор?
– Это кто? – спросил Петя.
– Это наш пластун. Я его посылал языка взять.
– Ах, да, – сказал Петя с первого слова Денисова, кивая головой, как будто он все понял, хотя он решительно не понял ни одного слова.
Тихон Щербатый был один из самых нужных людей в партии. Он был мужик из Покровского под Гжатью. Когда, при начале своих действий, Денисов пришел в Покровское и, как всегда, призвав старосту, спросил о том, что им известно про французов, староста отвечал, как отвечали и все старосты, как бы защищаясь, что они ничего знать не знают, ведать не ведают. Но когда Денисов объяснил им, что его цель бить французов, и когда он спросил, не забредали ли к ним французы, то староста сказал, что мародеры бывали точно, но что у них в деревне только один Тишка Щербатый занимался этими делами. Денисов велел позвать к себе Тихона и, похвалив его за его деятельность, сказал при старосте несколько слов о той верности царю и отечеству и ненависти к французам, которую должны блюсти сыны отечества.
– Мы французам худого не делаем, – сказал Тихон, видимо оробев при этих словах Денисова. – Мы только так, значит, по охоте баловались с ребятами. Миродеров точно десятка два побили, а то мы худого не делали… – На другой день, когда Денисов, совершенно забыв про этого мужика, вышел из Покровского, ему доложили, что Тихон пристал к партии и просился, чтобы его при ней оставили. Денисов велел оставить его.
Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки костров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро оказал большую охоту и способность к партизанской войне. Он по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки.
Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше для смеха, пика и топор, которым он владел, как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колышки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что нибудь особенно трудное и гадкое – выворотить плечом в грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день по пятьдесят верст, – все указывали, посмеиваясь, на Тихона.
– Что ему, черту, делается, меренина здоровенный, – говорили про него.
Один раз француз, которого брал Тихон, выстрелил в него из пистолета и попал ему в мякоть спины. Рана эта, от которой Тихон лечился только водкой, внутренне и наружно, была предметом самых веселых шуток во всем отряде и шуток, которым охотно поддавался Тихон.
– Что, брат, не будешь? Али скрючило? – смеялись ему казаки, и Тихон, нарочно скорчившись и делая рожи, притворяясь, что он сердится, самыми смешными ругательствами бранил французов. Случай этот имел на Тихона только то влияние, что после своей раны он редко приводил пленных.
Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии. Никто больше его не открыл случаев нападения, никто больше его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому чину. Теперь Тихон был послан Денисовым, в ночь еще, в Шамшево для того, чтобы взять языка. Но, или потому, что он не удовлетворился одним французом, или потому, что он проспал ночь, он днем залез в кусты, в самую середину французов и, как видел с горы Денисов, был открыт ими.


Поговорив еще несколько времени с эсаулом о завтрашнем нападении, которое теперь, глядя на близость французов, Денисов, казалось, окончательно решил, он повернул лошадь и поехал назад.
– Ну, бг'ат, тепег'ь поедем обсушимся, – сказал он Пете.
Подъезжая к лесной караулке, Денисов остановился, вглядываясь в лес. По лесу, между деревьев, большими легкими шагами шел на длинных ногах, с длинными мотающимися руками, человек в куртке, лаптях и казанской шляпе, с ружьем через плечо и топором за поясом. Увидав Денисова, человек этот поспешно швырнул что то в куст и, сняв с отвисшими полями мокрую шляпу, подошел к начальнику. Это был Тихон. Изрытое оспой и морщинами лицо его с маленькими узкими глазами сияло самодовольным весельем. Он, высоко подняв голову и как будто удерживаясь от смеха, уставился на Денисова.
– Ну где пг'опадал? – сказал Денисов.
– Где пропадал? За французами ходил, – смело и поспешно отвечал Тихон хриплым, но певучим басом.
– Зачем же ты днем полез? Скотина! Ну что ж, не взял?..
– Взять то взял, – сказал Тихон.
– Где ж он?
– Да я его взял сперва наперво на зорьке еще, – продолжал Тихон, переставляя пошире плоские, вывернутые в лаптях ноги, – да и свел в лес. Вижу, не ладен. Думаю, дай схожу, другого поаккуратнее какого возьму.
– Ишь, шельма, так и есть, – сказал Денисов эсаулу. – Зачем же ты этого не пг'ивел?
– Да что ж его водить то, – сердито и поспешно перебил Тихон, – не гожающий. Разве я не знаю, каких вам надо?
– Эка бестия!.. Ну?..
– Пошел за другим, – продолжал Тихон, – подполоз я таким манером в лес, да и лег. – Тихон неожиданно и гибко лег на брюхо, представляя в лицах, как он это сделал. – Один и навернись, – продолжал он. – Я его таким манером и сграбь. – Тихон быстро, легко вскочил. – Пойдем, говорю, к полковнику. Как загалдит. А их тут четверо. Бросились на меня с шпажками. Я на них таким манером топором: что вы, мол, Христос с вами, – вскрикнул Тихон, размахнув руками и грозно хмурясь, выставляя грудь.
– То то мы с горы видели, как ты стречка задавал через лужи то, – сказал эсаул, суживая свои блестящие глаза.
Пете очень хотелось смеяться, но он видел, что все удерживались от смеха. Он быстро переводил глаза с лица Тихона на лицо эсаула и Денисова, не понимая того, что все это значило.
– Ты дуг'ака то не представляй, – сказал Денисов, сердито покашливая. – Зачем пег'вого не пг'ивел?
Тихон стал чесать одной рукой спину, другой голову, и вдруг вся рожа его растянулась в сияющую глупую улыбку, открывшую недостаток зуба (за что он и прозван Щербатый). Денисов улыбнулся, и Петя залился веселым смехом, к которому присоединился и сам Тихон.
– Да что, совсем несправный, – сказал Тихон. – Одежонка плохенькая на нем, куда же его водить то. Да и грубиян, ваше благородие. Как же, говорит, я сам анаральский сын, не пойду, говорит.
– Экая скотина! – сказал Денисов. – Мне расспросить надо…
– Да я его спрашивал, – сказал Тихон. – Он говорит: плохо зн аком. Наших, говорит, и много, да всё плохие; только, говорит, одна названия. Ахнете, говорит, хорошенько, всех заберете, – заключил Тихон, весело и решительно взглянув в глаза Денисова.
– Вот я те всыплю сотню гог'ячих, ты и будешь дуг'ака то ког'чить, – сказал Денисов строго.
– Да что же серчать то, – сказал Тихон, – что ж, я не видал французов ваших? Вот дай позатемняет, я табе каких хошь, хоть троих приведу.
– Ну, поедем, – сказал Денисов, и до самой караулки он ехал, сердито нахмурившись и молча.
Тихон зашел сзади, и Петя слышал, как смеялись с ним и над ним казаки о каких то сапогах, которые он бросил в куст.
Когда прошел тот овладевший им смех при словах и улыбке Тихона, и Петя понял на мгновенье, что Тихон этот убил человека, ему сделалось неловко. Он оглянулся на пленного барабанщика, и что то кольнуло его в сердце. Но эта неловкость продолжалась только одно мгновенье. Он почувствовал необходимость повыше поднять голову, подбодриться и расспросить эсаула с значительным видом о завтрашнем предприятии, с тем чтобы не быть недостойным того общества, в котором он находился.
Посланный офицер встретил Денисова на дороге с известием, что Долохов сам сейчас приедет и что с его стороны все благополучно.
Денисов вдруг повеселел и подозвал к себе Петю.
– Ну, г'асскажи ты мне пг'о себя, – сказал он.


Петя при выезде из Москвы, оставив своих родных, присоединился к своему полку и скоро после этого был взят ординарцем к генералу, командовавшему большим отрядом. Со времени своего производства в офицеры, и в особенности с поступления в действующую армию, где он участвовал в Вяземском сражении, Петя находился в постоянно счастливо возбужденном состоянии радости на то, что он большой, и в постоянно восторженной поспешности не пропустить какого нибудь случая настоящего геройства. Он был очень счастлив тем, что он видел и испытал в армии, но вместе с тем ему все казалось, что там, где его нет, там то теперь и совершается самое настоящее, геройское. И он торопился поспеть туда, где его не было.
Когда 21 го октября его генерал выразил желание послать кого нибудь в отряд Денисова, Петя так жалостно просил, чтобы послать его, что генерал не мог отказать. Но, отправляя его, генерал, поминая безумный поступок Пети в Вяземском сражении, где Петя, вместо того чтобы ехать дорогой туда, куда он был послан, поскакал в цепь под огонь французов и выстрелил там два раза из своего пистолета, – отправляя его, генерал именно запретил Пете участвовать в каких бы то ни было действиях Денисова. От этого то Петя покраснел и смешался, когда Денисов спросил, можно ли ему остаться. До выезда на опушку леса Петя считал, что ему надобно, строго исполняя свой долг, сейчас же вернуться. Но когда он увидал французов, увидал Тихона, узнал, что в ночь непременно атакуют, он, с быстротою переходов молодых людей от одного взгляда к другому, решил сам с собою, что генерал его, которого он до сих пор очень уважал, – дрянь, немец, что Денисов герой, и эсаул герой, и что Тихон герой, и что ему было бы стыдно уехать от них в трудную минуту.
Уже смеркалось, когда Денисов с Петей и эсаулом подъехали к караулке. В полутьме виднелись лошади в седлах, казаки, гусары, прилаживавшие шалашики на поляне и (чтобы не видели дыма французы) разводившие красневший огонь в лесном овраге. В сенях маленькой избушки казак, засучив рукава, рубил баранину. В самой избе были три офицера из партии Денисова, устроивавшие стол из двери. Петя снял, отдав сушить, свое мокрое платье и тотчас принялся содействовать офицерам в устройстве обеденного стола.
Через десять минут был готов стол, покрытый салфеткой. На столе была водка, ром в фляжке, белый хлеб и жареная баранина с солью.
Сидя вместе с офицерами за столом и разрывая руками, по которым текло сало, жирную душистую баранину, Петя находился в восторженном детском состоянии нежной любви ко всем людям и вследствие того уверенности в такой же любви к себе других людей.
– Так что же вы думаете, Василий Федорович, – обратился он к Денисову, – ничего, что я с вами останусь на денек? – И, не дожидаясь ответа, он сам отвечал себе: – Ведь мне велено узнать, ну вот я и узнаю… Только вы меня пустите в самую… в главную. Мне не нужно наград… А мне хочется… – Петя стиснул зубы и оглянулся, подергивая кверху поднятой головой и размахивая рукой.
– В самую главную… – повторил Денисов, улыбаясь.
– Только уж, пожалуйста, мне дайте команду совсем, чтобы я командовал, – продолжал Петя, – ну что вам стоит? Ах, вам ножик? – обратился он к офицеру, хотевшему отрезать баранины. И он подал свой складной ножик.
Офицер похвалил ножик.
– Возьмите, пожалуйста, себе. У меня много таких… – покраснев, сказал Петя. – Батюшки! Я и забыл совсем, – вдруг вскрикнул он. – У меня изюм чудесный, знаете, такой, без косточек. У нас маркитант новый – и такие прекрасные вещи. Я купил десять фунтов. Я привык что нибудь сладкое. Хотите?.. – И Петя побежал в сени к своему казаку, принес торбы, в которых было фунтов пять изюму. – Кушайте, господа, кушайте.
– А то не нужно ли вам кофейник? – обратился он к эсаулу. – Я у нашего маркитанта купил, чудесный! У него прекрасные вещи. И он честный очень. Это главное. Я вам пришлю непременно. А может быть еще, у вас вышли, обились кремни, – ведь это бывает. Я взял с собою, у меня вот тут… – он показал на торбы, – сто кремней. Я очень дешево купил. Возьмите, пожалуйста, сколько нужно, а то и все… – И вдруг, испугавшись, не заврался ли он, Петя остановился и покраснел.
Он стал вспоминать, не сделал ли он еще каких нибудь глупостей. И, перебирая воспоминания нынешнего дня, воспоминание о французе барабанщике представилось ему. «Нам то отлично, а ему каково? Куда его дели? Покормили ли его? Не обидели ли?» – подумал он. Но заметив, что он заврался о кремнях, он теперь боялся.
«Спросить бы можно, – думал он, – да скажут: сам мальчик и мальчика пожалел. Я им покажу завтра, какой я мальчик! Стыдно будет, если я спрошу? – думал Петя. – Ну, да все равно!» – и тотчас же, покраснев и испуганно глядя на офицеров, не будет ли в их лицах насмешки, он сказал:
– А можно позвать этого мальчика, что взяли в плен? дать ему чего нибудь поесть… может…
– Да, жалкий мальчишка, – сказал Денисов, видимо, не найдя ничего стыдного в этом напоминании. – Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать.
– Я позову, – сказал Петя.
– Позови, позови. Жалкий мальчишка, – повторил Денисов.
Петя стоял у двери, когда Денисов сказал это. Петя пролез между офицерами и близко подошел к Денисову.
– Позвольте вас поцеловать, голубчик, – сказал он. – Ах, как отлично! как хорошо! – И, поцеловав Денисова, он побежал на двор.
– Bosse! Vincent! – прокричал Петя, остановясь у двери.
– Вам кого, сударь, надо? – сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика француза, которого взяли нынче.
– А! Весеннего? – сказал казак.
Имя его Vincent уже переделали: казаки – в Весеннего, а мужики и солдаты – в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике.
– Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! – послышались в темноте передающиеся голоса и смех.
– А мальчонок шустрый, – сказал гусар, стоявший подле Пети. – Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!
В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.
– Ah, c'est vous! – сказал Петя. – Voulez vous manger? N'ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, – прибавил он, робко и ласково дотрогиваясь до его руки. – Entrez, entrez. [Ах, это вы! Хотите есть? Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите, войдите.]
– Merci, monsieur, [Благодарю, господин.] – отвечал барабанщик дрожащим, почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.
– Entrez, entrez, – повторил он только нежным шепотом.
«Ах, что бы мне ему сделать!» – проговорил сам с собою Петя и, отворив дверь, пропустил мимо себя мальчика.
Когда барабанщик вошел в избушку, Петя сел подальше от него, считая для себя унизительным обращать на него внимание. Он только ощупывал в кармане деньги и был в сомненье, не стыдно ли будет дать их барабанщику.


От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали водки, баранины и которого Денисов велел одеть в русский кафтан, с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при партии, внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами, и потому с тех пор, как Долохов вошел в избу, Петя, не спуская глаз, смотрел на него и все больше подбадривался, подергивая поднятой головой, с тем чтобы не быть недостойным даже и такого общества, как Долохов.
Наружность Долохова странно поразила Петю своей простотой.
Денисов одевался в чекмень, носил бороду и на груди образ Николая чудотворца и в манере говорить, во всех приемах выказывал особенность своего положения. Долохов же, напротив, прежде, в Москве, носивший персидский костюм, теперь имел вид самого чопорного гвардейского офицера. Лицо его было чисто выбрито, одет он был в гвардейский ваточный сюртук с Георгием в петлице и в прямо надетой простой фуражке. Он снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову, не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспрашивать о деле. Денисов рассказывал ему про замыслы, которые имели на их транспорт большие отряды, и про присылку Пети, и про то, как он отвечал обоим генералам. Потом Денисов рассказал все, что он знал про положение французского отряда.
– Это так, но надо знать, какие и сколько войск, – сказал Долохов, – надо будет съездить. Не зная верно, сколько их, пускаться в дело нельзя. Я люблю аккуратно дело делать. Вот, не хочет ли кто из господ съездить со мной в их лагерь. У меня мундиры с собою.
– Я, я… я поеду с вами! – вскрикнул Петя.
– Совсем и тебе не нужно ездить, – сказал Денисов, обращаясь к Долохову, – а уж его я ни за что не пущу.
– Вот прекрасно! – вскрикнул Петя, – отчего же мне не ехать?..
– Да оттого, что незачем.
– Ну, уж вы меня извините, потому что… потому что… я поеду, вот и все. Вы возьмете меня? – обратился он к Долохову.
– Отчего ж… – рассеянно отвечал Долохов, вглядываясь в лицо французского барабанщика.
– Давно у тебя молодчик этот? – спросил он у Денисова.
– Нынче взяли, да ничего не знает. Я оставил его пг'и себе.
– Ну, а остальных ты куда деваешь? – сказал Долохов.
– Как куда? Отсылаю под г'асписки! – вдруг покраснев, вскрикнул Денисов. – И смело скажу, что на моей совести нет ни одного человека. Разве тебе тг'удно отослать тг'идцать ли, тг'иста ли человек под конвоем в гог'од, чем маг'ать, я пг'ямо скажу, честь солдата.
– Вот молоденькому графчику в шестнадцать лет говорить эти любезности прилично, – с холодной усмешкой сказал Долохов, – а тебе то уж это оставить пора.
– Что ж, я ничего не говорю, я только говорю, что я непременно поеду с вами, – робко сказал Петя.
– А нам с тобой пора, брат, бросить эти любезности, – продолжал Долохов, как будто он находил особенное удовольствие говорить об этом предмете, раздражавшем Денисова. – Ну этого ты зачем взял к себе? – сказал он, покачивая головой. – Затем, что тебе его жалко? Ведь мы знаем эти твои расписки. Ты пошлешь их сто человек, а придут тридцать. Помрут с голоду или побьют. Так не все ли равно их и не брать?
Эсаул, щуря светлые глаза, одобрительно кивал головой.
– Это все г'авно, тут Рассуждать нечего. Я на свою душу взять не хочу. Ты говог'ишь – помг'ут. Ну, хог'ошо. Только бы не от меня.
Долохов засмеялся.
– Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают – меня и тебя, с твоим рыцарством, все равно на осинку. – Он помолчал. – Однако надо дело делать. Послать моего казака с вьюком! У меня два французских мундира. Что ж, едем со мной? – спросил он у Пети.
– Я? Да, да, непременно, – покраснев почти до слез, вскрикнул Петя, взглядывая на Денисова.
Опять в то время, как Долохов заспорил с Денисовым о том, что надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость и торопливость; но опять не успел понять хорошенько того, о чем они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть, так надо, стало быть, это хорошо, – думал он. – А главное, надо, чтобы Денисов не смел думать, что я послушаюсь его, что он может мной командовать. Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу».
На все убеждения Денисова не ездить Петя отвечал, что он тоже привык все делать аккуратно, а не наобум Лазаря, и что он об опасности себе никогда не думает.
– Потому что, – согласитесь сами, – если не знать верно, сколько там, от этого зависит жизнь, может быть, сотен, а тут мы одни, и потом мне очень этого хочется, и непременно, непременно поеду, вы уж меня не удержите, – говорил он, – только хуже будет…


Одевшись в французские шинели и кивера, Петя с Долоховым поехали на ту просеку, с которой Денисов смотрел на лагерь, и, выехав из леса в совершенной темноте, спустились в лощину. Съехав вниз, Долохов велел сопровождавшим его казакам дожидаться тут и поехал крупной рысью по дороге к мосту. Петя, замирая от волнения, ехал с ним рядом.
– Если попадемся, я живым не отдамся, у меня пистолет, – прошептал Петя.
– Не говори по русски, – быстрым шепотом сказал Долохов, и в ту же минуту в темноте послышался оклик: «Qui vive?» [Кто идет?] и звон ружья.
Кровь бросилась в лицо Пети, и он схватился за пистолет.
– Lanciers du sixieme, [Уланы шестого полка.] – проговорил Долохов, не укорачивая и не прибавляя хода лошади. Черная фигура часового стояла на мосту.
– Mot d'ordre? [Отзыв?] – Долохов придержал лошадь и поехал шагом.
– Dites donc, le colonel Gerard est ici? [Скажи, здесь ли полковник Жерар?] – сказал он.
– Mot d'ordre! – не отвечая, сказал часовой, загораживая дорогу.
– Quand un officier fait sa ronde, les sentinelles ne demandent pas le mot d'ordre… – крикнул Долохов, вдруг вспыхнув, наезжая лошадью на часового. – Je vous demande si le colonel est ici? [Когда офицер объезжает цепь, часовые не спрашивают отзыва… Я спрашиваю, тут ли полковник?]
И, не дожидаясь ответа от посторонившегося часового, Долохов шагом поехал в гору.
Заметив черную тень человека, переходящего через дорогу, Долохов остановил этого человека и спросил, где командир и офицеры? Человек этот, с мешком на плече, солдат, остановился, близко подошел к лошади Долохова, дотрогиваясь до нее рукою, и просто и дружелюбно рассказал, что командир и офицеры были выше на горе, с правой стороны, на дворе фермы (так он называл господскую усадьбу).
Проехав по дороге, с обеих сторон которой звучал от костров французский говор, Долохов повернул во двор господского дома. Проехав в ворота, он слез с лошади и подошел к большому пылавшему костру, вокруг которого, громко разговаривая, сидело несколько человек. В котелке с краю варилось что то, и солдат в колпаке и синей шинели, стоя на коленях, ярко освещенный огнем, мешал в нем шомполом.
– Oh, c'est un dur a cuire, [С этим чертом не сладишь.] – говорил один из офицеров, сидевших в тени с противоположной стороны костра.
– Il les fera marcher les lapins… [Он их проберет…] – со смехом сказал другой. Оба замолкли, вглядываясь в темноту на звук шагов Долохова и Пети, подходивших к костру с своими лошадьми.
– Bonjour, messieurs! [Здравствуйте, господа!] – громко, отчетливо выговорил Долохов.
Офицеры зашевелились в тени костра, и один, высокий офицер с длинной шеей, обойдя огонь, подошел к Долохову.
– C'est vous, Clement? – сказал он. – D'ou, diable… [Это вы, Клеман? Откуда, черт…] – но он не докончил, узнав свою ошибку, и, слегка нахмурившись, как с незнакомым, поздоровался с Долоховым, спрашивая его, чем он может служить. Долохов рассказал, что он с товарищем догонял свой полк, и спросил, обращаясь ко всем вообще, не знали ли офицеры чего нибудь о шестом полку. Никто ничего не знал; и Пете показалось, что офицеры враждебно и подозрительно стали осматривать его и Долохова. Несколько секунд все молчали.
– Si vous comptez sur la soupe du soir, vous venez trop tard, [Если вы рассчитываете на ужин, то вы опоздали.] – сказал с сдержанным смехом голос из за костра.
Долохов отвечал, что они сыты и что им надо в ночь же ехать дальше.
Он отдал лошадей солдату, мешавшему в котелке, и на корточках присел у костра рядом с офицером с длинной шеей. Офицер этот, не спуская глаз, смотрел на Долохова и переспросил его еще раз: какого он был полка? Долохов не отвечал, как будто не слыхал вопроса, и, закуривая коротенькую французскую трубку, которую он достал из кармана, спрашивал офицеров о том, в какой степени безопасна дорога от казаков впереди их.
– Les brigands sont partout, [Эти разбойники везде.] – отвечал офицер из за костра.
Долохов сказал, что казаки страшны только для таких отсталых, как он с товарищем, но что на большие отряды казаки, вероятно, не смеют нападать, прибавил он вопросительно. Никто ничего не ответил.
«Ну, теперь он уедет», – всякую минуту думал Петя, стоя перед костром и слушая его разговор.
Но Долохов начал опять прекратившийся разговор и прямо стал расспрашивать, сколько у них людей в батальоне, сколько батальонов, сколько пленных. Спрашивая про пленных русских, которые были при их отряде, Долохов сказал:
– La vilaine affaire de trainer ces cadavres apres soi. Vaudrait mieux fusiller cette canaille, [Скверное дело таскать за собой эти трупы. Лучше бы расстрелять эту сволочь.] – и громко засмеялся таким странным смехом, что Пете показалось, французы сейчас узнают обман, и он невольно отступил на шаг от костра. Никто не ответил на слова и смех Долохова, и французский офицер, которого не видно было (он лежал, укутавшись шинелью), приподнялся и прошептал что то товарищу. Долохов встал и кликнул солдата с лошадьми.
«Подадут или нет лошадей?» – думал Петя, невольно приближаясь к Долохову.
Лошадей подали.
– Bonjour, messieurs, [Здесь: прощайте, господа.] – сказал Долохов.
Петя хотел сказать bonsoir [добрый вечер] и не мог договорить слова. Офицеры что то шепотом говорили между собою. Долохов долго садился на лошадь, которая не стояла; потом шагом поехал из ворот. Петя ехал подле него, желая и не смея оглянуться, чтоб увидать, бегут или не бегут за ними французы.
Выехав на дорогу, Долохов поехал не назад в поле, а вдоль по деревне. В одном месте он остановился, прислушиваясь.
– Слышишь? – сказал он.
Петя узнал звуки русских голосов, увидал у костров темные фигуры русских пленных. Спустившись вниз к мосту, Петя с Долоховым проехали часового, который, ни слова не сказав, мрачно ходил по мосту, и выехали в лощину, где дожидались казаки.
– Ну, теперь прощай. Скажи Денисову, что на заре, по первому выстрелу, – сказал Долохов и хотел ехать, но Петя схватился за него рукою.
– Нет! – вскрикнул он, – вы такой герой. Ах, как хорошо! Как отлично! Как я вас люблю.
– Хорошо, хорошо, – сказал Долохов, но Петя не отпускал его, и в темноте Долохов рассмотрел, что Петя нагибался к нему. Он хотел поцеловаться. Долохов поцеловал его, засмеялся и, повернув лошадь, скрылся в темноте.

Х
Вернувшись к караулке, Петя застал Денисова в сенях. Денисов в волнении, беспокойстве и досаде на себя, что отпустил Петю, ожидал его.
– Слава богу! – крикнул он. – Ну, слава богу! – повторял он, слушая восторженный рассказ Пети. – И чег'т тебя возьми, из за тебя не спал! – проговорил Денисов. – Ну, слава богу, тепег'ь ложись спать. Еще вздг'емнем до утг'а.
– Да… Нет, – сказал Петя. – Мне еще не хочется спать. Да я и себя знаю, ежели засну, так уж кончено. И потом я привык не спать перед сражением.
Петя посидел несколько времени в избе, радостно вспоминая подробности своей поездки и живо представляя себе то, что будет завтра. Потом, заметив, что Денисов заснул, он встал и пошел на двор.
На дворе еще было совсем темно. Дождик прошел, но капли еще падали с деревьев. Вблизи от караулки виднелись черные фигуры казачьих шалашей и связанных вместе лошадей. За избушкой чернелись две фуры, у которых стояли лошади, и в овраге краснелся догоравший огонь. Казаки и гусары не все спали: кое где слышались, вместе с звуком падающих капель и близкого звука жевания лошадей, негромкие, как бы шепчущиеся голоса.
Петя вышел из сеней, огляделся в темноте и подошел к фурам. Под фурами храпел кто то, и вокруг них стояли, жуя овес, оседланные лошади. В темноте Петя узнал свою лошадь, которую он называл Карабахом, хотя она была малороссийская лошадь, и подошел к ней.
– Ну, Карабах, завтра послужим, – сказал он, нюхая ее ноздри и целуя ее.
– Что, барин, не спите? – сказал казак, сидевший под фурой.
– Нет; а… Лихачев, кажется, тебя звать? Ведь я сейчас только приехал. Мы ездили к французам. – И Петя подробно рассказал казаку не только свою поездку, но и то, почему он ездил и почему он считает, что лучше рисковать своей жизнью, чем делать наобум Лазаря.
– Что же, соснули бы, – сказал казак.
– Нет, я привык, – отвечал Петя. – А что, у вас кремни в пистолетах не обились? Я привез с собою. Не нужно ли? Ты возьми.
Казак высунулся из под фуры, чтобы поближе рассмотреть Петю.
– Оттого, что я привык все делать аккуратно, – сказал Петя. – Иные так, кое как, не приготовятся, потом и жалеют. Я так не люблю.
– Это точно, – сказал казак.
– Да еще вот что, пожалуйста, голубчик, наточи мне саблю; затупи… (но Петя боялся солгать) она никогда отточена не была. Можно это сделать?
– Отчего ж, можно.
Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали о брусок. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.
– А что же, спят молодцы? – сказал Петя.
– Кто спит, а кто так вот.
– Ну, а мальчик что?
– Весенний то? Он там, в сенцах, завалился. Со страху спится. Уж рад то был.
Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.
– Что точишь? – спросил человек, подходя к фуре.
– А вот барину наточить саблю.
– Хорошее дело, – сказал человек, который показался Пете гусаром. – У вас, что ли, чашка осталась?
– А вон у колеса.
Гусар взял чашку.
– Небось скоро свет, – проговорил он, зевая, и прошел куда то.
Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое черное пятно направо – караулка, и красное яркое пятно внизу налево – догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, – гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.
Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором все было возможно.
Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало, и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.
Петя стал закрывать глаза и покачиваться.
Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто то.
– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.
«Ах, да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..»
Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу», – сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.
«Ну, тише, тише, замирайте теперь. – И звуки слушались его. – Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее. – И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. – Ну, голоса, приставайте!» – приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.
С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг… свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него.
Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, все время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева.
– Готово, ваше благородие, надвое хранцуза распластаете.
Петя очнулся.
– Уж светает, право, светает! – вскрикнул он.
Невидные прежде лошади стали видны до хвостов, и сквозь оголенные ветки виднелся водянистый свет. Петя встряхнулся, вскочил, достал из кармана целковый и дал Лихачеву, махнув, попробовал шашку и положил ее в ножны. Казаки отвязывали лошадей и подтягивали подпруги.
– Вот и командир, – сказал Лихачев. Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться.


Быстро в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания. Пехота партии, шлепая сотней ног, прошла вперед по дороге и быстро скрылась между деревьев в предрассветном тумане. Эсаул что то приказывал казакам. Петя держал свою лошадь в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодной водой, лицо его, в особенности глаза горели огнем, озноб пробегал по спине, и во всем теле что то быстро и равномерно дрожало.
– Ну, готово у вас все? – сказал Денисов. – Давай лошадей.
Лошадей подали. Денисов рассердился на казака за то, что подпруги были слабы, и, разбранив его, сел. Петя взялся за стремя. Лошадь, по привычке, хотела куснуть его за ногу, но Петя, не чувствуя своей тяжести, быстро вскочил в седло и, оглядываясь на тронувшихся сзади в темноте гусар, подъехал к Денисову.
– Василий Федорович, вы мне поручите что нибудь? Пожалуйста… ради бога… – сказал он. Денисов, казалось, забыл про существование Пети. Он оглянулся на него.
– Об одном тебя пг'ошу, – сказал он строго, – слушаться меня и никуда не соваться.
Во все время переезда Денисов ни слова не говорил больше с Петей и ехал молча. Когда подъехали к опушке леса, в поле заметно уже стало светлеть. Денисов поговорил что то шепотом с эсаулом, и казаки стали проезжать мимо Пети и Денисова. Когда они все проехали, Денисов тронул свою лошадь и поехал под гору. Садясь на зады и скользя, лошади спускались с своими седоками в лощину. Петя ехал рядом с Денисовым. Дрожь во всем его теле все усиливалась. Становилось все светлее и светлее, только туман скрывал отдаленные предметы. Съехав вниз и оглянувшись назад, Денисов кивнул головой казаку, стоявшему подле него.
– Сигнал! – проговорил он.
Казак поднял руку, раздался выстрел. И в то же мгновение послышался топот впереди поскакавших лошадей, крики с разных сторон и еще выстрелы.
В то же мгновение, как раздались первые звуки топота и крика, Петя, ударив свою лошадь и выпустив поводья, не слушая Денисова, кричавшего на него, поскакал вперед. Пете показалось, что вдруг совершенно, как середь дня, ярко рассвело в ту минуту, как послышался выстрел. Он подскакал к мосту. Впереди по дороге скакали казаки. На мосту он столкнулся с отставшим казаком и поскакал дальше. Впереди какие то люди, – должно быть, это были французы, – бежали с правой стороны дороги на левую. Один упал в грязь под ногами Петиной лошади.
У одной избы столпились казаки, что то делая. Из середины толпы послышался страшный крик. Петя подскакал к этой толпе, и первое, что он увидал, было бледное, с трясущейся нижней челюстью лицо француза, державшегося за древко направленной на него пики.
– Ура!.. Ребята… наши… – прокричал Петя и, дав поводья разгорячившейся лошади, поскакал вперед по улице.
Впереди слышны были выстрелы. Казаки, гусары и русские оборванные пленные, бежавшие с обеих сторон дороги, все громко и нескладно кричали что то. Молодцеватый, без шапки, с красным нахмуренным лицом, француз в синей шинели отбивался штыком от гусаров. Когда Петя подскакал, француз уже упал. Опять опоздал, мелькнуло в голове Пети, и он поскакал туда, откуда слышались частые выстрелы. Выстрелы раздавались на дворе того барского дома, на котором он был вчера ночью с Долоховым. Французы засели там за плетнем в густом, заросшем кустами саду и стреляли по казакам, столпившимся у ворот. Подъезжая к воротам, Петя в пороховом дыму увидал Долохова с бледным, зеленоватым лицом, кричавшего что то людям. «В объезд! Пехоту подождать!» – кричал он, в то время как Петя подъехал к нему.
– Подождать?.. Ураааа!.. – закричал Петя и, не медля ни одной минуты, поскакал к тому месту, откуда слышались выстрелы и где гуще был пороховой дым. Послышался залп, провизжали пустые и во что то шлепнувшие пули. Казаки и Долохов вскакали вслед за Петей в ворота дома. Французы в колеблющемся густом дыме одни бросали оружие и выбегали из кустов навстречу казакам, другие бежали под гору к пруду. Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свето костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю. Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги, несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову.
Переговоривши с старшим французским офицером, который вышел к нему из за дома с платком на шпаге и объявил, что они сдаются, Долохов слез с лошади и подошел к неподвижно, с раскинутыми руками, лежавшему Пете.
– Готов, – сказал он, нахмурившись, и пошел в ворота навстречу ехавшему к нему Денисову.
– Убит?! – вскрикнул Денисов, увидав еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети.
– Готов, – повторил Долохов, как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие, и быстро пошел к пленным, которых окружили спешившиеся казаки. – Брать не будем! – крикнул он Денисову.
Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети.
«Я привык что нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь», – вспомнилось ему. И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него.
В числе отбитых Денисовым и Долоховым русских пленных был Пьер Безухов.


О той партии пленных, в которой был Пьер, во время всего своего движения от Москвы, не было от французского начальства никакого нового распоряжения. Партия эта 22 го октября находилась уже не с теми войсками и обозами, с которыми она вышла из Москвы. Половина обоза с сухарями, который шел за ними первые переходы, была отбита казаками, другая половина уехала вперед; пеших кавалеристов, которые шли впереди, не было ни одного больше; они все исчезли. Артиллерия, которая первые переходы виднелась впереди, заменилась теперь огромным обозом маршала Жюно, конвоируемого вестфальцами. Сзади пленных ехал обоз кавалерийских вещей.
От Вязьмы французские войска, прежде шедшие тремя колоннами, шли теперь одной кучей. Те признаки беспорядка, которые заметил Пьер на первом привале из Москвы, теперь дошли до последней степени.
Дорога, по которой они шли, с обеих сторон была уложена мертвыми лошадьми; оборванные люди, отсталые от разных команд, беспрестанно переменяясь, то присоединялись, то опять отставали от шедшей колонны.
Несколько раз во время похода бывали фальшивые тревоги, и солдаты конвоя поднимали ружья, стреляли и бежали стремглав, давя друг друга, но потом опять собирались и бранили друг друга за напрасный страх.
Эти три сборища, шедшие вместе, – кавалерийское депо, депо пленных и обоз Жюно, – все еще составляли что то отдельное и цельное, хотя и то, и другое, и третье быстро таяло.
В депо, в котором было сто двадцать повозок сначала, теперь оставалось не больше шестидесяти; остальные были отбиты или брошены. Из обоза Жюно тоже было оставлено и отбито несколько повозок. Три повозки были разграблены набежавшими отсталыми солдатами из корпуса Даву. Из разговоров немцев Пьер слышал, что к этому обозу ставили караул больше, чем к пленным, и что один из их товарищей, солдат немец, был расстрелян по приказанию самого маршала за то, что у солдата нашли серебряную ложку, принадлежавшую маршалу.
Больше же всего из этих трех сборищ растаяло депо пленных. Из трехсот тридцати человек, вышедших из Москвы, теперь оставалось меньше ста. Пленные еще более, чем седла кавалерийского депо и чем обоз Жюно, тяготили конвоирующих солдат. Седла и ложки Жюно, они понимали, что могли для чего нибудь пригодиться, но для чего было голодным и холодным солдатам конвоя стоять на карауле и стеречь таких же холодных и голодных русских, которые мерли и отставали дорогой, которых было велено пристреливать, – это было не только непонятно, но и противно. И конвойные, как бы боясь в том горестном положении, в котором они сами находились, не отдаться бывшему в них чувству жалости к пленным и тем ухудшить свое положение, особенно мрачно и строго обращались с ними.
В Дорогобуже, в то время как, заперев пленных в конюшню, конвойные солдаты ушли грабить свои же магазины, несколько человек пленных солдат подкопались под стену и убежали, но были захвачены французами и расстреляны.
Прежний, введенный при выходе из Москвы, порядок, чтобы пленные офицеры шли отдельно от солдат, уже давно был уничтожен; все те, которые могли идти, шли вместе, и Пьер с третьего перехода уже соединился опять с Каратаевым и лиловой кривоногой собакой, которая избрала себе хозяином Каратаева.
С Каратаевым, на третий день выхода из Москвы, сделалась та лихорадка, от которой он лежал в московском гошпитале, и по мере того как Каратаев ослабевал, Пьер отдалялся от него. Пьер не знал отчего, но, с тех пор как Каратаев стал слабеть, Пьер должен был делать усилие над собой, чтобы подойти к нему. И подходя к нему и слушая те тихие стоны, с которыми Каратаев обыкновенно на привалах ложился, и чувствуя усилившийся теперь запах, который издавал от себя Каратаев, Пьер отходил от него подальше и не думал о нем.
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину – он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был бы несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал оттого, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и пригревая другую; что, когда он, бывало, надевал свои бальные узкие башмаки, он точно так же страдал, как теперь, когда он шел уже босой совсем (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками. Он узнал, что, когда он, как ему казалось, по собственной своей воле женился на своей жене, он был не более свободен, чем теперь, когда его запирали на ночь в конюшню. Из всего того, что потом и он называл страданием, но которое он тогда почти не чувствовал, главное были босые, стертые, заструпелые ноги. (Лошадиное мясо было вкусно и питательно, селитренный букет пороха, употребляемого вместо соли, был даже приятен, холода большого не было, и днем на ходу всегда бывало жарко, а ночью были костры; вши, евшие тело, приятно согревали.) Одно было тяжело в первое время – это ноги.
Во второй день перехода, осмотрев у костра свои болячки, Пьер думал невозможным ступить на них; но когда все поднялись, он пошел, прихрамывая, и потом, когда разогрелся, пошел без боли, хотя к вечеру страшнее еще было смотреть на ноги. Но он не смотрел на них и думал о другом.
Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.
Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.


22 го числа, в полдень, Пьер шел в гору по грязной, скользкой дороге, глядя на свои ноги и на неровности пути. Изредка он взглядывал на знакомую толпу, окружающую его, и опять на свои ноги. И то и другое было одинаково свое и знакомое ему. Лиловый кривоногий Серый весело бежал стороной дороги, изредка, в доказательство своей ловкости и довольства, поджимая заднюю лапу и прыгая на трех и потом опять на всех четырех бросаясь с лаем на вороньев, которые сидели на падали. Серый был веселее и глаже, чем в Москве. Со всех сторон лежало мясо различных животных – от человеческого до лошадиного, в различных степенях разложения; и волков не подпускали шедшие люди, так что Серый мог наедаться сколько угодно.
Дождик шел с утра, и казалось, что вот вот он пройдет и на небе расчистит, как вслед за непродолжительной остановкой припускал дождик еще сильнее. Напитанная дождем дорога уже не принимала в себя воды, и ручьи текли по колеям.
Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три, и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренне приговаривал: ну ка, ну ка, еще, еще наддай.
Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где то что то важное и утешительное думала его душа. Это что то было тончайшее духовное извлечение из вчерашнего его разговора с Каратаевым.
Вчера, на ночном привале, озябнув у потухшего огня, Пьер встал и перешел к ближайшему, лучше горящему костру. У костра, к которому он подошел, сидел Платон, укрывшись, как ризой, с головой шинелью, и рассказывал солдатам своим спорым, приятным, но слабым, болезненным голосом знакомую Пьеру историю. Было уже за полночь. Это было то время, в которое Каратаев обыкновенно оживал от лихорадочного припадка и бывал особенно оживлен. Подойдя к костру и услыхав слабый, болезненный голос Платона и увидав его ярко освещенное огнем жалкое лицо, Пьера что то неприятно кольнуло в сердце. Он испугался своей жалости к этому человеку и хотел уйти, но другого костра не было, и Пьер, стараясь не глядеть на Платона, подсел к костру.
– Что, как твое здоровье? – спросил он.
– Что здоровье? На болезнь плакаться – бог смерти не даст, – сказал Каратаев и тотчас же возвратился к начатому рассказу.
– …И вот, братец ты мой, – продолжал Платон с улыбкой на худом, бледном лице и с особенным, радостным блеском в глазах, – вот, братец ты мой…
Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю, и всегда с особенным, радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо, испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.
Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули, и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом и, выдернув ноздри, – как следует по порядку, говорил Каратаев, – сослали в каторгу.
– И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает, покоряется, худого не делает. Только у бога смерти просит. – Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за что страдает, в чем богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджег, тот беглый, так ни за что. Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было, по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку – хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под голова сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа.
Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь, и поправил поленья.
– Старичок и говорит: бог, мол, тебя простит, а мы все, говорит, богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Что же думаешь, соколик, – все светлее и светлее сияя восторженной улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, что он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и все значение рассказа, – что же думаешь, соколик, объявился этот убийца самый по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объявился: списали, послали бумагу, как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам, значит. До царя доходило. Пока что, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения, сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать. – Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. – А его уж бог простил – помер. Так то, соколик, – закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.
Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.


– A vos places! [По местам!] – вдруг закричал голос.
Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы, хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.
– L'Empereur! L'Empereur! Le marechal! Le duc! [Император! Император! Маршал! Герцог!] – и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.
Генерал, который вел депо, с красным испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно напряженные лица.
– Qu'est ce qu'il a dit? Qu'est ce qu'il a dit?.. [Что он сказал? Что? Что?..] – слышал Пьер.
Во время проезда маршала пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.
Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.
Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.
Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны, и в выражении их лиц – один из них робко взглянул на Пьера – было что то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.
Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» – подумал Пьер.
Солдаты товарищи, шедшие рядом с Пьером, не оглядывались, так же как и он, на то место, с которого послышался выстрел и потом вой собаки; но строгое выражение лежало на всех лицах.


Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Все сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к костру, поел жареного лошадиного мяса, лег спиной к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.
Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли, и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.
«Жизнь есть всё. Жизнь есть бог. Все перемещается и движется, и это движение есть бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».
«Каратаев» – вспомнилось Пьеру.
И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. «Постой», – сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.
«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде».
– В середине бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез. – Vous avez compris, mon enfant, [Понимаешь ты.] – сказал учитель.
– Vous avez compris, sacre nom, [Понимаешь ты, черт тебя дери.] – закричал голос, и Пьер проснулся.
Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое мрачное лицо с насупленными бровями ясно виднелось в свете угольев.
– Ca lui est bien egal, – проворчал он, быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним. – …brigand. Va! [Ему все равно… разбойник, право!]
И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собачонку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.
– А, пришла? – сказал Пьер. – А, Пла… – начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе своего киевского дома. И все таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда то в воду, так что вода сошлась над его головой.
Перед восходом солнца его разбудили громкие частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.
– Les cosaques! [Казаки!] – прокричал один из них, и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.
Долго не мог понять Пьер того, что с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.
– Братцы! Родимые мои, голубчики! – плача, кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и, плача, целовал его.
Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.
– Сколько? – спросил Долохов у казака, считавшего пленных.
– На вторую сотню, – отвечал казак.
– Filez, filez, [Проходи, проходи.] – приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов, и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.
Денисов, с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.


С 28 го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.
От Москвы до Вязьмы из семидесятитрехтысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала, кроме грабежа), из семидесяти трех тысяч осталось тридцать шесть тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым математически верно определяются последующие.
Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:
«Je crois devoir faire connaitre a Votre Majeste l'etat de ses troupes dans les differents corps d'annee que j'ai ete a meme d'observer depuis deux ou trois jours dans differents passages. Elles sont presque debandees. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les regiments, les autres marchent isolement dans differentes directions et pour leur compte, dans l'esperance de trouver des subsistances et pour se debarrasser de la discipline. En general ils regardent Smolensk comme le point ou ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarque que beaucoup de soldats jettent leurs cartouches et leurs armes. Dans cet etat de choses, l'interet du service de Votre Majeste exige, quelles que soient ses vues ulterieures qu'on rallie l'armee a Smolensk en commencant a la debarrasser des non combattans, tels que hommes demontes et des bagages inutiles et du materiel de l'artillerie qui n'est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont necessaires aux soldats qui sont extenues par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet etat de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l'on n'y prete un prompt remede, on ne soit plus maitre des troupes dans un combat. Le 9 November, a 30 verstes de Smolensk».
[Долгом поставляю донести вашему величеству о состоянии корпусов, осмотренных мною на марше в последние три дня. Они почти в совершенном разброде. Только четвертая часть солдат остается при знаменах, прочие идут сами по себе разными направлениями, стараясь сыскать пропитание и избавиться от службы. Все думают только о Смоленске, где надеются отдохнуть. В последние дни много солдат побросали патроны и ружья. Какие бы ни были ваши дальнейшие намерения, но польза службы вашего величества требует собрать корпуса в Смоленске и отделить от них спешенных кавалеристов, безоружных, лишние обозы и часть артиллерии, ибо она теперь не в соразмерности с числом войск. Необходимо продовольствие и несколько дней покоя; солдаты изнурены голодом и усталостью; в последние дни многие умерли на дороге и на биваках. Такое бедственное положение беспрестанно усиливается и заставляет опасаться, что, если не будут приняты быстрые меры для предотвращения зла, мы скоро не будем иметь войска в своей власти в случае сражения. 9 ноября, в 30 верстах от Смоленка.]
Ввалившись в Смоленск, представлявшийся им обетованной землей, французы убивали друг друга за провиант, ограбили свои же магазины и, когда все было разграблено, побежали дальше.
Все шли, сами не зная, куда и зачем они идут. Еще менее других знал это гений Наполеона, так как никто ему не приказывал. Но все таки он и его окружающие соблюдали свои давнишние привычки: писались приказы, письма, рапорты, ordre du jour [распорядок дня]; называли друг друга:
«Sire, Mon Cousin, Prince d'Ekmuhl, roi de Naples» [Ваше величество, брат мой, принц Экмюльский, король Неаполитанский.] и т.д. Но приказы и рапорты были только на бумаге, ничто по ним не исполнялось, потому что не могло исполняться, и, несмотря на именование друг друга величествами, высочествами и двоюродными братьями, все они чувствовали, что они жалкие и гадкие люди, наделавшие много зла, за которое теперь приходилось расплачиваться. И, несмотря на то, что они притворялись, будто заботятся об армии, они думали только каждый о себе и о том, как бы поскорее уйти и спастись.


Действия русского и французского войск во время обратной кампании от Москвы и до Немана подобны игре в жмурки, когда двум играющим завязывают глаза и один изредка звонит колокольчиком, чтобы уведомить о себе ловящего. Сначала тот, кого ловят, звонит, не боясь неприятеля, но когда ему приходится плохо, он, стараясь неслышно идти, убегает от своего врага и часто, думая убежать, идет прямо к нему в руки.
Сначала наполеоновские войска еще давали о себе знать – это было в первый период движения по Калужской дороге, но потом, выбравшись на Смоленскую дорогу, они побежали, прижимая рукой язычок колокольчика, и часто, думая, что они уходят, набегали прямо на русских.
При быстроте бега французов и за ними русских и вследствие того изнурения лошадей, главное средство приблизительного узнавания положения, в котором находится неприятель, – разъезды кавалерии, – не существовало. Кроме того, вследствие частых и быстрых перемен положений обеих армий, сведения, какие и были, не могли поспевать вовремя. Если второго числа приходило известие о том, что армия неприятеля была там то первого числа, то третьего числа, когда можно было предпринять что нибудь, уже армия эта сделала два перехода и находилась совсем в другом положении.