Тюльпан

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Тюльпан
Научная классификация
Международное научное название

Tulipa L., 1753

Типовой вид
Виды
Ареал
     Природный      Интродуцированный

Систематика
на Викивидах

Изображения
на Викискладе
</tr>
GRIN  [npgsweb.ars-grin.gov/gringlobal/taxonomygenus.aspx?id=12489 g:12489]
IPNI  [www.ipni.org/ipni/advPlantNameSearch.do?find_family=&find_genus=Tulipa&find_species=&find_infrafamily=&find_infragenus=&find_infraspecies=&find_authorAbbrev=&find_includePublicationAuthors=on&find_includePublicationAuthors=off&find_includeBasionymAuthors=on&find_includeBasionymAuthors=off&find_publicationTitle=&find_isAPNIRecord=on&find_isAPNIRecord=false&find_isGCIRecord=on&find_isGCIRecord=false&find_isIKRecord=on&find_isIKRecord=false&find_rankToReturn=gen&output_format=normal&find_sortByFamily=on&find_sortByFamily=off&query_type=by_query&back_page=plantsearch ???]

Тюльпа́н (лат. Túlipa) — род многолетних травянистых луковичных растений семейства Лилейные (Liliaceae), в современных систематиках включающий более 80 видов[⇨]. Центр происхождения и наибольшего разнообразия видов тюльпанов — горы северного Ирана, Памиро-Алай и Тянь-Шань. За 10—15 миллионов лет эволюции тюльпаны расселились до Испании и Марокко на западе, до Забайкалья на востоке и до Синайского полуострова на юге. На севере интродуцированные человеком популяции тюльпана лесного достигли Шотландии и южного побережья Скандинавии[⇨].

Все тюльпаны — типичные геофиты-эфемероиды, приспособившиеся к жизни в горных, степных и пустынных местностях с жарким сухим летом, холодной зимой и короткой тёплой и влажной весной. Развитие тюльпана от семени до цветущего растения занимает от трёх до семи лет[⇨]. Смена поколений луковиц, в отличие от нарциссов, происходит ежегодно[⇨]. Во время недолгой весенней вегетации тюльпан цветёт[⇨], плодоносит[⇨] и закладывает под землёй молодые луковицы, а отцветшая луковица умирает[⇨]. В период летнего покоя, а у некоторых видов и зимой, внутри луковицы, формируются зачатки побега и цветка будущего года. Осенью луковица даёт корни[⇨] и завершает закладку плодоносящего побега[⇨].

Тюльпан Геснера и его гибриды с тюльпаном Фостера — наиболее экономически важная луковичная декоративная культура, выращиваемая и в открытом грунте[⇨], и на срезку в теплицах[⇨]. Культивирование тюльпанов в Азии началось не позднее XI века и достигло расцвета в Османской империи XV—XVIII веков[⇨]. В середине XVI века тюльпаны появились в Западной Европе, и в течение полутора веков были самой ценной декоративной культурой[⇨]. С начала XVII века и по настоящее время мировой центр селекции, выращивания и международной торговли тюльпанами базируется в Нидерландах[⇨]. Непрерывно обновляемый мировой фонд коммерчески культивируемых тюльпанов в 2013—2014 годы насчитывает около 1800 сортов и форм[⇨].





Распространение

Природный ареал рода Тюльпан состоит из обширного центрально-азиатского ядра, захватывающего на западе Балканский полуостров, на севере Западную Сибирь, на юге Иран и Синайский полуостров, на востоке Синьцзян и западные области Монголии, и изолированных очагов в западном Средиземноморье (южное побережье Испании, северное побережье Марокко, Ливии, Туниса и остров Сицилия) и на Дальнем Востоке (Иркутская область, Читинская область, Маньчжурия)[3]. Далее всех видов на север в пределах бывшего СССР заходят тюльпан Биберштейна и тюльпан поникающий[4] — спорные виды, в новейших систематиках считающиеся формами тюльпана лесного[5]. Ближайшие родственники тюльпанов — растения рода Amana, до 1935 года включавшиеся в род Тюльпан, заселили Корейский полуостров, Японские острова и восток Китая. Другой родственник тюльпана, род Кандык, распространён и в Евразии, и в Северной Америке. Наибольшее разнообразие видов наблюдается на территориях от Каппадокии на западе до Бактрии на востоке[6], в особенности в северном Иране, Памиро-Алае и Тянь-Шане[7]. Растения поднимаются в горы примерно до высоты 3000 м над уровнем моря[8][9]. Здесь, в предгорьях Памиро-Алая и Тянь-Шаня, расположены два первичных очага формирования видов[10][11][12]. В современную эпоху, по мнению З. П. Бочанцевой, формообразование тюльпанов продолжается в трёх регионах: Памиро-Алае, западном Тянь-Шане и в пустынях Средней Азии[13].

В Европе тюльпаны, некогда интродуцированные человеком, широко распространились за пределы естественных ареалов. Разнообразные формы тюльпанов северной Италии, Франции и Швейцарии, ранее признававшиеся отдельными видами группы Neotulipae — потомки садовых тюльпанов Геснера[14]. Интродуцированный тюльпан лесной встречается в Западной Европе почти повсеместно, включая Шотландию, Прибалтику и южные области скандинавских стран[15]. Карта его популяций в северной Германии совпадает с картой утраченных помещичьих усадеб и церковных садов[16].

Типовой вид рода, тюльпан Геснера[17], в природе не обнаружен. Все его дикорастущие формы в Европе, Азии и Северной Америке[18] являются одичавшими потомками культурных растений; вид в современном понимании поглотил множество форм, в прошлом считавшихся самостоятельными дикорастущими видами[комм. 1]. Предположение о том, что его природной формой может быть растущий в Причерноморье тюльпан Шренка, современные ботаники отвергают[21]. В их представлении тюльпан Геснера — «собирательное имя, данное большому количеству садовых и одичавших форм неизвестного происхождения»[22], «чрезвычайно сложный вид, породивший большинство садовых культиваров»[23], и «сложный гибрид, известный только в культуре, и в одичавших формах — во Франции, Италии, Норвегии, России, Швейцарии и Турции»[24]. Он сложился в средние века, в течение нескольких столетий целенаправленной гибридизации в Иране и Турции; ко времени его интродукции в Европе (середина XVI века) он уже являлся полноценным, обособившимся от своих предков, видом[25].

Описание

Современное описание тюльпана, восходящее к описанию Линнея (1753), в формулировке Грей-Уилсона и Мэтью[en] (1981):

Тюльпаны — луковичные многолетние эфемероиды. Кроющие чешуи луковиц, имеющие разную текстуру, могут быть опушены с внутренней стороны. Немногочисленные листья — мясистые, убывающие в размерах от нижнего к верхнему. Цветки обычно одиночные; в редких случаях наблюдается от двух до двенадцати цветков. Листочки околоцветника не срастаются между собой. Нектарники отсутствуют. Тычиночные нити, расширяющиеся к основанию, могут быть опушены. Пыльники крепятся к тычинкам основанием и открываются внутрь цветка. Завязь верхняя, столбик пестика очень короткий или отсутствует. Рыльце трёхлопастное. Плод — шарообразная или вытянутая коробочка, содержащая многочисленные плоские семена[26]


Луковица

Луковица тюльпана — «сложный орган вегетативного возобновления и размножения и запасающий орган растения»[28], состоящий из донца — модифицированного, дискообразного стебля и от одной до шести запасающих чешуй — специализированных листьев[29][30]. Глубина заложения луковиц в природе достигает 50 см. Снаружи луковица покрыта защитной покровной чешуёй[комм. 2]; кроме неё, луковицу защищают от повреждений мёртвые останки материнской луковицы и прошлогодних побегов[32]. У дикорастущих тюльпана Борщова, тюльпана Грейга и других видов такие останки накапливаются годами в форме жёсткой трубки, продолжающейся до поверхности почвы (фото)[33]. Внешние морфологические признаки луковиц — форма, размеры, цвет и текстура кроющей чешуи, наличие на ней щетинок или волосков, — в систематике видов являются важными, но не определяющими. Например, типичные луковицы тюльпана Кауфмана и тюльпана Грейга внешне идентичны[34], отличаются лишь их предельные размеры: масса луковицы дикорастущего тюльпана Грейга достигает 27 г, у тюльпана Кауфмана 11 г[35].

Срок жизни луковицы в природе обычно составляет 22 месяца, у садовых форм 24 месяца[36][37]. В первый год жизни она существует в виде почки внутри материнской луковицы. Год спустя, летом, материнская луковица усыхает и умирает, а заложенные в ней почки развиваются в полноценные луковицы. Главная (центральная) молодая луковица называется замещающей, луковицы, развивающиеся из других почек в пазухах запасающих чешуй — дочерними, а мелкие луковицы, развивающиеся в пазухах кроющей чешуи — детками. У многих видов их развитие подавлено: растение отдаёт все ресурсы единственной замещающей луковице[38]. У культурных сортов, отобранных по критерию скорости вегетативного размножения, дочерние луковицы развиваются почти наравне с замещающей, а коэффициент размножения превышает 3. Летом и осенью внутри молодой луковицы развивается зачаток будущего зелёного побега и цветка, и закладываются почки будущих луковиц. Перезимовав, луковица цветёт, закладывает луковицы нового поколения и погибает.

Содержащиеся во всех тканях тюльпана, но особенно в покровной чешуе луковицы специфические гликозиды тулипозиды и их производные тулипалины — естественные фунгициды, препятствующие заражению фузариозом[39] и большинством форм серой гнили[40]. Молодые луковицы наиболее подвержены фузариозу летом, когда содержание тулипозида А в незрелой покровной чешуе ещё не достигло нормы[41]. Тулипалин A — сильный аллерген; контакт человека с луковицами садовых тюльпанов, особенно в производственных условиях, может вызывать аллергический дерматит, употребление луковиц в пищу — отравление[40][42][43]. Тем не менее, в голодные годы европейцы использовали свежие луковицы как заменитель лука, а растёртые в порошок сушёные добавляли в муку[44]. С XVI века в кулинарии применяются и нераспустившиеся бутоны садовых тюльпанов[44]. На востоке употребляют в пищу луковицы дикорастущего тюльпана съедобного (Amana edulis, до 1935 года Tulipa edulis).

Столон

Столон тюльпана — модифицированный подземный стебель[45], орган ежегодного воспроизводства и вегетативного размножения луковиц. Столон заглубляет почку луковицы в землю, питает её во время роста и защищает её от давления почвы; последнюю функцию выполняют выстилающие внешнюю поверхность столона бугорчатые клетки-папиллы[46]. В первый и последующие годы жизни, до первого цветения, столоны углубления формируют тюльпаны всех видов. С достижением половой зрелости большинство видов тюльпанов прекращает закладку столонов; значительно меньше видов, среди них тюльпан превосходящий, тюльпан Кауфмана, и немногие садовые сорта, которые формируют столоны и в зрелом возрасте[47].

Морфологически столон тюльпана отличается от настоящих столонов других растений, но предложенные А. И. Введенским и Д. Е. Янишевским термины «подземный побег» и «ризоморфное корневище» в литературе не прижились; взамен, этот орган называется «столоном углубления» (И. Г. Серебряков) или просто столоном[48]. Он образуется срастанием тканей листа и стебля и представляет собой, по существу, разросшийся пустотелый узел стебля[49]. Внутри него проходят от двух до семи проводящих пучков и заполненная воздухом, сообщающаяся с атмосферой полость[50]. У садового тюльпана Геснера столоны имеют вид толстой трубки, у тюльпана превосходящего — тонкие, нитевидные, у молодых растений тюльпана Фостера столоны достигают полуметра длины[51].

Корни

В первые недели жизни сеянец тюльпана имеет единственный главный корень; после первой весенней вегетации этот корень отмирает и более никогда не возобновляется[52]. В последующие годы тюльпан формирует ежегодно сменяемую корневую систему из тонких, неразветвлённых и неопушённых корней; их количество у зрелых луковиц достигает 245[53]. Обычно корни отрастают летом и осенью; при выгонке они растут столь быстро и мощно, что могут вытолкнуть луковицу на поверхность субстрата[54]. В природных условиях корни, например, тюльпана Кауфмана закладываются в конце июня, полностью формируются к октябрю и отмирают к середине мая следующего года. Во время смены поколений (май—июнь) растение не имеет никаких корней[55].

Тюльпаны не способны к регенерации утраченных корней: повреждённые корешки, утратив верхушечные точки роста, навсегда останавливаются в развитии[56], а новые корни луковица заложить не может, так как вся меристема её донца расходуется на осенний рост[57]. Как следствие, пересадки, прививки и любые иные манипуляции с луковицами возможны только в короткий период летнего покоя, до закладки корней[58][59][60]. Растения с повреждёнными корнями обычно выживают за счёт накопленных в луковице ресурсов, но отстают в развитии на несколько лет[61].

Плодоносящий побег

Тюльпан ложнодвуцветковый — многоцветковый вид с ветвлением цветоноса по первому типу. Ботанический сад Гётеборга.

Начиная со второго года жизни, молодые тюльпаны всех видов формируют единственный настоящий лист. Полноценный же плодоносящий надземный побег с листьями, стеблем-цветоносом и цветком образуется только у зрелых растений[62][63]. Зачаток стебля внутри луковицы-почки закладывается ещё до того, как она обособится от материнской луковицы: например, у тюльпана Кауфмана срок жизни стебля составляет около 450 дней, из них примерно 200 дней занимает органообразование (март—сентябрь), 180 дней зимний покой (сентябрь—февраль), и лишь 75 дней — весенняя вегетация (март—май)[64]; у культурных сортов тюльпана Геснера закладка побега будущего года совпадает с началом развёртывания листьев текущего года и длится, как минимум, до сентября[65].

Обычно на стебле сидят от двух до пяти листьев; у тюльпана Регеля на стебле сидит единственный лист, у тюльпана Шмидта — до двенадцати листьев[66]. Воздушные луковицы в пазухах листьев развиваются редко[67]. Ряду видов свойственны опушение стебля и листьев, окраска стебля антоцианами; у тюльпана Грейга и его гибридов — характерный рисунок из тёмно-красных антоциановых штрихов и полос на листьях. На листьях тюльпана превосходящего, тюльпана килеватого, тюльпана чимганского заметны центральные жилки, на листьях тюльпана Кауфмана — целая сеть жилок; у всех других видов жилок на листьях не видно[68]. Уникальной особенностью тюльпана Регеля является ряд гребневидных выростов на поверхности листа, что создаёт структуру, подобную гофрированной ткани[69]. Бледно-серые или светло-зелёные штрихи на листьях — симптом поражения пестролепестностью[70]. Листья абсолютно необходимы для воспроизводства луковичных; полная потеря листьев, например, из-за поедания и вытаптывания животными, приводит к гибели растения и целых популяций[71].


В культуре тюльпаны чрезвычайно[72] отзывчивы к изменениям в агротехнике, и в благоприятных условиях дают более крупные побеги и цветы, нежели в природе. Высота стебля диких растений широко варьирует; в одной популяции могут соседствовать и высокие, и приземистые экземпляры. У дикорастущего тюльпана Грейга высота цветоноса изменяется от 20 до 70 см[73]. У тюльпана Кауфмана и других видов-первоцветов бутон часто раскрывается у самой земли, в розетке листьев[74]; после цветения надземный стебель трогается в рост и поднимает завязь на 15—20 см над землёй[75][76]. Цветки здоровых растений направлены вертикально вверх; поникающие цветоносы свойственны лишь тюльпану Островского, тюльпану лесному и культурным сортам класса лилиецветных[77]. У сортов группы Дюк ван Толь и у тюльпана четырёхлистного созревающие бутоны на время поникают, но перед распусканием выпрямляются[77]. Название тюльпана поникающего связано с тем же признаком, а тюльпана дваждыпоникающего — с тем, что его цветонос поникает как в бутоне, так и после отцветания[78].

Многим видам свойственна многоцветковость, наблюдаемая в трёх различных формах[79]. У видов подрода Eriostemones (тюльпан двуцветковый, тюльпан туркестанский, тюльпан Биберштейна и другие[80]) стебель ветвится на отдельные безлистные цветоносы из одной точки выше верхнего листа, образуя своего рода кисть или зонтик[81]. У видов подрода Tulipa (ранее называвшегося Leiostemones) и некоторых видов Eriostemones точки ветвления находятся в пазухах листьев; иногда боковые побеги ответвляются непосредственно из пазух, иногда срастаются с главным побегом. Боковые побеги видов подрода Tulipa могут нести листья[82]. Аномальная многоцветковость третьего типа, по Бочанцевой, встречается в культуре у перекормленных экземпляров садовых сортов. При обильном удобрении почки замещающей и дочерней луковиц трогаются в рост преждевременно и цветут на год раньше естественного срока, вместе с материнской луковицей[83].

Цветок

Цветок тюльпана образован пятью концентрическими кругами (мутовками): в двух внешних кругах расположены внешние и внутренние листочки околоцветника (в просторечии «лепестки»), в двух промежуточных кругах — тычинки, и во внутренней — завязь и пестик. Как и цветки всех лилейных, цветок тюльпана подчинён трёхлучевой симметрии: в нём три внешних и три внутренних лепестка околоцветника, шесть тычинок, завязь образована тремя симметричными долями. Формула цветка тюльпана <math>\ast P_{3+3}\; A_{3+3}\; G_{(\underline3)}</math>. Пестик тюльпанов подрода Orithyia имеет выраженный столбик, у всех других видов столбик отсутствует: рыльце пестика сидит непосредственно на завязи. Два крупнейших подрода различаются морфологией тычинок: у видов подрода Eriostemones тычиночные нити опушены, а у видов подрода Tulipa они голые[84].

В природе самые крупные цветки свойственны тюльпану Фостера: у этого вида длина листочков околоцветника достигает 18 см при ширине до 8,5 см[85]. Среди культурных форм наибольший размер цветка имеет сорт тюльпана Грейга 'Orange Giant Sunset' (2008)[86]. При высоте стебля в 20—30 см высота цветка этого сорта составляет 20—25 см[87]. Цветки тюльпана Фостера и тюльпана Грейга имеют характерную форму двойной чаши: внутренние листочки околоцветника образуют сомкнутый цилиндр, а внешние отгибаются наружу примерно на половине высоты. Внешние и внутренние листочки всегда отличаются по форме, например, у тюльпана Грейга внешние листочки ромбовидные с тупыми, округлыми вершинами, а внутренние — треугольные с непременным остриём на вершине[88]. Окраска цветка тюльпана Грейга в природе обычно жёлтая или красная, но иногда встречаются розовые, кремовые и крайне редко белые формы[73]. В тянь-шаньской популяции этого вида, описанной В. Ворониным, наблюдался весь спектр оттенков от почти белых до тёмно-красных[73].

Форма и окраска цветка в природе

Окраска цветка тюльпана определяется сочетанием антоцианов, каротиноидов и флавонолов[en]. Концентрации флавонолов у всех форм находится примерно на одном уровне, концентрации каротиноидов широко варьирует, наибольшие же различия наблюдаются в концентрациях антоцианов дельфинидина[en], пеларгонидина[en] и цианидина[en][89]. Дельфинидин придаёт цветку пурпурную окраску, пеларгонидин — оранжевую и красную, цианидин — розовую, оранжевую и красную[90]. В оранжевых цветках наблюдается особо высокая, по сравнению с розовыми и красными формами, концентрация каротиноидов. В белых и жёлтых цветках содержатся только флавонолы и каротиноиды, а антоцианы и антоцианидины отсутствуют[91]. У тюльпана Кауфмана, тюльпана Колпаковского, ряда других видов[комм. 4] и сортов тюльпана Геснера поверхность листочков околоцветника представляет собой своего рода дифракционную решётку из микроскопических гребней и борозд; свет, отражённый этой решёткой, переливается всеми цветами радуги[93]. В его спектре появляются синие волны, приходящиеся на область максимальной чувствительности пчелиного глаза[92].

Форма цветка сортов тюльпана Геснера
Простой  
Махровый  
Лилиецветный  
Бахромчатый  
Попугайный  
Зеленоцветковый  

Махровые, зеленоцветковые и попугайные формы цветков садовых тюльпанов появились в результате мутаций; механизм действия этих мутаций достоверно не известен. У зеленоцветковых тюльпанов листочки околоцветника развиваются по типу, свойственному зелёным чашелистикам, а тычинки недоразвиты[94]. У махровых тюльпанов на месте внутренней, четвёртой мутовки цветка развивается второй цветок, а в третьей мутовке вместо тычинок формируется вставка из трёх дополнительных лепестков[94]. В рамках ABC-модели зеленоцветковость объясняется недостаточной экспрессией генов типа B, а махровость — недостаточной экспрессией генов типа C[94]; впрочем, ботаники XXI века полагают, что ABC-теория, разработанная на модельных организмах арабидопсиса и львиного зева, плохо подходит для луковичных растений[95].

Плод и семя

Плод тюльпана — трёхгранная коробочка округлой или вытянутой в высоту формы, образующаяся из трёх плодолистиков завязи. У крупноцветковых видов тюльпан великий[96], тюльпан Фостера[97], тюльпан Грейга[98] длина коробочки достигает 11,5 см при ширине до 3 см. Внутри неё располагаются три вертикальные камеры, в которых вызревают уложенные шестью стопками семена[99]. Семя тюльпана имеет форму тонкой яйцевидной или треугольной пластинки; у тюльпана Грейга её размер составляет обычно 13×7 мм[100]. Запасы питательных веществ семени сосредоточены в необычно толстых стенках клеток эндосперма, заполняющего полость семенной оболочки[101]. Окружённый этими клетками зародыш семени имеет продолговатую, вытянутую форму и обычно виден невооружённым глазом через полупрозрачную оболочку[102].

После растрескивания коробочки семена беспрепятственно опадают и разносятся ветром. Никаких приспособлений для закрепления на поверхности почвы семя не имеет. Для завершения подготовки к прорастанию оно должно вылежать на земле хотя бы одну холодную зиму; если зима выдалась мягкая, прорастание откладывается на следующий год[103].

Геном

Большинство тюльпанов — диплоиды с числом хромосом 2n=24. Единственный вид[104], у которого число хромосом не кратно 12 — тюльпан Максимовича с 2n=22 (по мнению Зонневельда, его культивируемые «формы» с 2n=24 в действительности принадлежат к виду тюльпан льнолистный)[105]. В природных популяциях нередки триплоидные (36 хромосом) и тетраплоидные (48 хромосом) формы; полиплоиды распространены в горных популяциях, а на равнинах и в предгорьях преобладают диплоиды[106][107]. В литературе описаны пентаплоидная форма тюльпана Клузиуса и гексаплоидная форма тюльпана многоцветного[108][109], и полученные в лабораторных условиях межвидовые гибриды с числом хромосом от 25 до 31[110]. Природные полиплоидные формы существуют, как минимум, в тринадцати видах[109], поэтому плоидность не может считаться надёжным таксономическим критерием[111].

Результаты первого в мире, неполного пиросеквенирования генома культурных форм тюльпана Геснера и тюльпана Фостера были опубликованы в 2012 году[112]; по состоянию на конец 2014 года полное секвенирование генома тюльпана ещё не проведено. Геном тюльпана имеет необычно большую массу (C-показатель[en]) — от 30,9 пг у тюльпана Клузиуса до 67,3—70,5 пг у диплоидных форм тюльпана Геснера[113], и пропорционально больше у полиплоидных форм[114]. Масса генома тюльпана Шренка, который в прошлом считался природной формой тюльпана Геснера, существенно меньше — 61,6 пг[115] (для сравнения, масса генома человека примерно равна 6,5 пг). Виды с относительно малой массой генома сосредоточены на востоке ареала рода. При движении от Пакистана на востоке до Балкан на западе геном местных видов последовательно увеличивается[116], и одновременно уменьшается время, необходимое для развития зародыша будущего цветка. Мейоз внутри луковицы тюльпана Клузиуса происходит в марте, перед цветением, у тюльпана Фостера (52 пг) в начале ноября, а у тюльпана Геснера — в сентябре или октябре[117]. Объяснения этой парадоксальной взаимосвязи не существует[118].

Межвидовая гибридизация тюльпанов изучена фрагментарно. В природе хорошо известны естественные гибриды между тюльпаном Грейга и тюльпаном Кауфмана, тюльпаном сомнительным и тюльпаном Кауфмана и так далее. В районах совместного обитания базовых видов формируются комплексы устойчивых межвидовых гибридов с неясным таксономическим статусом: например, тюльпан чимганский (гибрид тюльпана сомнительного и тюльпана Кауфмана) современные ботаники признают, а другой гибрид этих же видов, ранее описанный под именем Tulipa anadroma — нет. В культуре широко распространены гибриды тюльпана Геснера и тюльпана Фостера — фертильные диплоиды класса Fosteriana (сорт 'Purissima' и другие) и стерильные триплоиды класса Дарвиновы гибриды, и лилиецветные гибриды между тюльпаном Геснера и тюльпаном Грейга. Лабораторные исследования достаточно полно выяснили возможности гибридизации тюльпана Геснера: по данным 2012 года, этот вид успешно скрещивается также с тюльпаном Кауфмана, тюльпаном Альберта, тюльпаном великим и тюльпаном Эйхлера[119]. Известны полученные in vitro методом культуры завязей гибриды тюльпана Геснера с тюльпаном превосходящим и тюльпаном горным[120]. Гибридизация тюльпана Геснера и видов подрода Eriostemones невозможна.

Жизненный цикл

В последующую весну не успеет снег сойти и земля несколько обчахнет, как и будете вы иметь первое удовольствие видеть, что тюльпаны ваши взойдут. Всход их бывает очень нежен и очень похож на всход лука-сеянца. Листочки выходят одиночные, трубочкою и имеющие вид, как у лука, верхние концы, загнутые книзу, которые скоро потом распрямливаются. Но со всем тем рост их в сие первое лето так мал и длится столь короткое время, что и не увидишь, как они все пропадут… Что касается до сих луковичек, то они, несмотря на то что трава скоро пропадёт, продолжают в земле во всё лето рость, однако вырастают в сей год ещё очень невелики.

А. Т. Болотов[121]

Тюльпаны — типичные эфемероиды, приспособившиеся к жизни в засушливых местностях с жарким, безводным летом. За недолгую весеннюю вегетацию тюльпан должен не только отцвести и дать плод, но и накопить под землёй достаточно питательных веществ для закладки нового поколения луковиц. Как следствие, развитие тюльпана от сеянца до зрелого, цветущего растения занимает несколько лет. Садовые тюльпаны цветут на пятый, шестой или седьмой год после посева[122]; к этому времени луковица достигает типичного для взрослого растения размера, а средняя глубина её заложения составляет от 15 до 40 см[123]. Одиночные сеянцы могут цвести намного раньше этого срока: так, в опытных условиях Ташкентского ботанического сада абсолютное большинство сеянцев тюльпана Кауфмана цвели на пятый год, а отдельные сеянцы того же вида — уже на третий год[124].

Перезимовавшие семена тюльпанов прорастают весной, при температурах от 0 до +10 °С[125]. Ночные заморозки в первые недели жизни им не вредят, но лишь задерживают рост и развитие фотосинтезирующих хлоропластов[126]. Задержки прорастания не влияют на срок окончания вегетационного периода: так, в Ташкенте семена, в зависимости от погоды, могут прорастать и в начале февраля, и в начале марта[127] — но вегетация всегда завершается в конце апреля[128].

В течение нескольких дней после пробуждения зародыш, питаясь накопленными в семени запасами, увеличивается в размерах. Затем оболочка семени трескается. Нижний, корневой, конец семядоли выходит из защитной оболочки и углубляется в почву; верхний конец остаётся внутри оболочки и служит своего рода упором для нижнего[129]. Через 10—12 дней после прорастания семядоля углубляется в почву на 2,5—6 см[130], и на её корневом конце начинает развиваться единственный, главный настоящий корень[131]. В это же время трогается в рост и надземная часть семядоли — белёсый, лишённый хлорофилла волосок диаметром не более 1 мм. Когда она достигает 5—6 см в высоту, её верхушка уплощается и зеленеет, сеянец сбрасывает оболочку семени, начинается активный фотосинтез. Предельная высота наземной части сеянца не превышает 10,5 см, предельная её толщина — не более 3 мм; более типичны значения в 6—8 см и 1—1,5 мм[130]. Настоящие надземные листья в первый вегетационный сезон не развиваются[132]. Единственная почка сеянца — будущая луковица с зачатками донца (модифицированного стебля) и запасающей чешуи (модифицированного листа) — закладывается ещё внутри непроросшего семени[133], а после прорастания развивается под землёй. В подземной, черешковой, части семядоли образуется вздутие, развивающееся в растущий вбок вырост с почкой на конце[134]. Затем этот вырост меняет направление роста и превращается в полый, заполненный воздухом[135], растущий вертикально вниз столон углубления — защитный покров почки. Столон заглубляет почку ещё на 1,5—5,0 см[130]. По достижении типичной для данного вида глубины, что занимает от 10 до 26 дней[136], углубление столона прекращается, и начинается рост почки в толщину. Крахмал, запасаемый стенками столона, перемещается в листовую часть почки. Она, утолщаясь, превращается в запасающую чешую, а стенки столона, отдав будущей луковице весь крахмал, становятся её покровной чешуёй[137]. Рост луковицы занимает от 24 до 36 дней[136] и завершается вскоре после отмирания надземной части семядоли и главного корня. Средняя масса луковицы первого года, в зависимости от вида, составляет всего от 20 до 120 мг[138]. Во второй половине лета луковица закладывает от 6 до 11 придаточных корней (отмерший главный корень более никогда не возобновляется) и два зачатка листьев — надземного зелёного и подземного запасающего[139]. Осенью, когда почва вновь пропитается дождевой водой, зелёный лист трогается в рост и выходит за пределы луковицы, но поверхности земли не достигает и остаётся зимовать в толще земли[140].

Ранней весной второго года над землёй поднимается единственный зелёный лист, вначале имеющий вид твёрдо свёрнутой трубки. Спустя примерно две недели лист разворачивается; его длина, в зависимости от вида и условий роста, от 3 до 17 см[141]. Рост зелёного листа продолжается вплоть до наступления летней жары[142]. Его форма, окраска и опушение повторяют в миниатюре облик листьев зрелых растений данного вида[143]. Подземный черешок листа в начале вегетации поставляет питательные вещества из луковицы в растущую листовую пластинку, а затем — из неё в новую (замещающую) луковицу. Средняя масса замещающей луковицы второго года составляет от 125 до 1160 мг[138]. Заложив замещающую луковицу, материнская луковица первого года иссыхает и умирает. Во второй год жизни абсолютное большинство тюльпанов размножаются столонами углубления[144]. Луковицы всех видов формируют как минимум две почки — одну верхушечную и одну или несколько пазушных[145]. Пазушные почки у одних видов развиваются в детки, у других — не развиваются вовсе[146], а верхушечная почка развивается в основную замещающую луковицу. В конце летнего жаропокоя столон, несущий эту почку, прорывает чешую материнской луковицы, углубляется в почву, и закладывает замещающую луковицу несколькими сантиметрами ниже материнской[144]. У тюльпана Регеля заглубление во второй год достигает 18 см; более типичны средние значения в 4—6 см[123]. У ряда видов тюльпанов наряду с этим механизмом наблюдается и характерная для половозрелых растений закладка замещающей луковицы внутри материнской[144]. Этот второй тип воспроизводства характерен для мелколуковичных видов и «старых» садовых сортов, но и у них не менее четверти замещающих луковиц закладывается столонами углубления[144]. Рядом с ними, но намного медленнее, развиваются луковицы-детки; вокруг сеянца формируется гнездо луковичек разной степени зрелости[147].

В третий, четвёртый и так далее годы процесс последовательного заглубления замещающих луковиц повторяется. Его завершение обычно совпадает с наступлением половой зрелости и первым цветением тюльпана[148]; исключения из правила — тюльпан превосходящий, тюльпан Кауфмана и немногие садовые сорта, у которых столоны формируются и в зрелом возрасте[47].

Систематика

Систематика рода тюльпан сложна, запутана, подвержена регулярным пересмотрам и к настоящему времени (2014) не выяснена до конца — как в силу объективных, заложенных природой свойств тюльпанов, так и вследствие системных и субъективных ошибок предшествующих поколений учёных. Ботаники прошлого стремились описать любую вновь найденную форму как самостоятельный вид[149]. Виды описывались как по гербарным образцам, в отрыве от природных популяций живых растений, так и по живым экземплярам неизвестного происхождения из ботанических садов и частных коллекций, среди которых неизбежно оказывались природные и садовые гибриды[150]. Живые прототипы многих описаний давно утрачены; часто утрачены и гербарные образцы, и точные сведения об их происхождении. Такие описания невозможно сопоставить ни с одной из ныне живущих популяций. При этом отвергнутые ботаниками невалидные названия по-прежнему используются в цветоводстве независимо от научной номенклатуры[151]. Дополнительно усложняет задачу путаница с идентификацией доступных исследователям образцов из ботанических садов и коммерческих хозяйств, и наличие среди них множества гибридов и одичавших потомков культурных растений[152][153].

Главная объективная сложность систематики заключается в естественной изменчивости тюльпанов. Все предлагавшиеся морфологические критерии (цвет и относительный размер цветков, время цветения, наличие тёмного пятна у основания лепестков, опушение стеблей и листьев, опушение тычинок, наличие волосков на внутренней стороне кроющей чешуи и т. п.[комм. 5]) варьируют не только от вида к виду, но и внутри видов, что не позволяет систематизировать их непротиворечивым образом[154]. Цитологические исследования, начавшиеся на рубеже XIX и XX веков[155], вплоть до 1990-х годов не давали результатов, пригодных для классификации видов.

Филогенез

По мнению В. И. Талиева (1930) и З. П. Бочанцевой (1962), род Тюльпан возник на побережье Тетис — реликтового моря в центре современной Евразии[156]. Древние приморские тюльпаны были крупными, многоцветковыми и многолистными растениями. С отступлением моря тюльпаны приспособились к суровому горному климату, утратили «лишние» листья и стали, за редким исключением, одноцветковыми[157]. Эволюция рода по Талиеву — регресс от сложных к простым, узко специализированным формам[158].

В представлении ботаников XXI века семейство Лилейные, включающее около 16 родов, обособилось от общего с семейством Смилаксовые предка около 65 млн лет назад[159]. Наиболее вероятно, что лилейные зародились в центральной Азии; по версии же Виннерстена и Бремера (2001), первые лилейные возникли в Северной Америке, а в Азию мигрировали 40—30 млн лет назад[159]. Существующие роды, включая род Тюльпан, обособились от общих предков 10—15 млн лет назад[160]. К этому времени, по мнению Паттерсона (2002), семейство разделилось на две географически изолированные, монофилетические клады — гималайскую (роды Лилия, Рябчик и родственные им) и восточноазиатскую (роды Тюльпан, Гусиный лук, Кандык и другие)[160]. Аналогичное деление проводил в 2005 году Рёнстед, включивший в семейство лилейных и группу родов, ранее составлявших семейство Calochortaceae[161]. В предшествовавших работах по кладистике лилейных вначале род Тюльпан обособился от общего предка Гусиного лука, Клинтонии, Лилии и Рябчика, а затем этот предок развился в сестринские клады Гусиный лук-Клинтония и Лилия-Рябчик[162].

Оценка числа видов

В 1753 году Линней опубликовал в Species plantarum первое научное описание трёх видов рода Tulipa: садового тюльпана Геснера, дикорастущего в Европе тюльпана лесного и привезённого из Эфиопии T. breyniana (ныне Baeometra uniflora из семейства безвременниковых)[163]. Четвёртый вид, ныне тюльпан одноцветковый (T. uniflora (L.) Besser ex Baker), Линней описал под именем Ornitogallum uniflorum[164]. В 1873 году Регель признавал 26 видов[165], а уже в 1940 году Холл[en] включал в род более ста видов[166] — не считая 69 сомнительных и малоизученных образцов и двух дальневосточных видов, выделенных в отдельный род Amana[167]. Бочанцева описала в 1962 году 83 вида, произраставших на территории СССР[168]. К 2008 году, по данным ботанических садов Кью, были описаны 418 видов и разновидностей рода Тюльпан[166], к 2014 году число описанных таксонов достигло 518[169][уточнить].

В 1984 году Сторк подверг род ревизии и сократил число видов до 40[166]. В последней по времени систематике, основанной преимущественно на морфологических признаках и лишь отчасти — на генетических данных (Раамсдонк и де Фриз, 1995) в род включены 55 видов[166]. В позднейшей систематике Зонневельда, основанной на сравнительном анализе размеров геномов (2008) — 87 видов[166]. Расширение рода произошло не столько из-за восстановления не признанных Раамсдонком и де Фризом видов, сколько из-за расширения охвата исследования: 25 из 29 новых видов Зонневельда описаны по образцам, не известным его предшественникам[166]. В реестре ботанических садов Кью в 2014 году признаётся 83 вида[169]; в новейшей работе Кристенхуза и соавторов (2013), в целом разделяющих подход Зонневельда, — 78 видов, включая малоизученные и новые виды, признанные условно[170].

В самой последней версии сайта The Plant List (2013) признаётся 113 видов[171].

Подразделения рода

Исторические и современные подразделения рода Tulipa[172]
Цветом выделены типовые подроды или секции рода
Бейкер, 1874 Буассье, 1884 Холл, 1940 Сторк, 1984 Ван Раамсдонк
и де Фриз, 1992—1995
Зонневельд, 2009
Кристенхуз, 2013[комм. 6]
subg. Eutulipa sect. Leiostemones subg. Leiostemones sect. Tulipa subg. Tulipa subg. Tulipa (54 вида)
subg. Clusianae (4 вида)
sect. Eriostemones subg. Eriostemones sect. Eriostemones subg. Eriostemones subg. Eriostemones (16 видов)
subg. Orithyia не включены в род Tulipa sect. Orithyia subg. Orithyia subg. Orithyia (4 вида)
Дальневосточные виды с листочками прицветника (тюльпан съедобный и другие) выделены в род Amana

Исторически первое деление рода на ранние (тюльпан Клузиуса), промежуточные (тюльпан Шренка) и позднецветущие (тюльпан Геснера) формы провёл в XVII веке Клузиус. Современное деление рода, основанное на морфологических признаках цветков, восходит к работам Бейкера, выделившего виды с явно выраженным столбиком пестика в подрод Orithyia (1874), и Буассье, разделившего род на две секции по принципу наличия или отсутствия опушения тычинок (1884)[173][174][175]. В современных систематиках Зонневельда (2009) и Кристенхуза и соавторов (2013) род подразделяется на четыре подрода:

  • Clusianae — четыре[комм. 6] мелкоцветковых ирано-гималайских вида с характерными шерстистыми пучками на вершинах луковиц. Типовой вид — тюльпан Клузиуса. Тычинки голые, столбик пестика отсутствует[176]. Эти виды характеризуются наименьшей среди всех тюльпанов массой генома в 30—32 пг (у диплоидных форм; пропорционально больше у полиплоидов) и наиболее долгими сроками развития зачатка генеративного побега[177];
  • Orythiya — четыре[комм. 6] мелкоцветковых, примитивных[178] вида с северо-восточной окраины ареала рода (Казахстан, Китай, Монголия, Сибирь). Типовой вид — тюльпан одноцветковый. Цветок тюльпана этих видов имеет явно выраженный столбик пестика; у всех иных тюльпанов рыльце пестика сидит непосредственно на завязи. Масса генома в 38—39 пг больше, чем у всех видов Clusianae, и меньше, чем у любого вида Eriostemones или Tulipa[179][176].
  • Eriostemones — около двадцати мелкоцветковых видов с опушёнными тычинками, мигрировавших из Средней Азии на север и запад. Типовой вид — тюльпан лесной[180][176].
  • Tulipa (до 1984 года Leiostemones) — типовой и наиболее многочисленный подрод, включающий по версии Раамсдонка около сорока, а по версии Кристенхуза и соавторов 54 вида, произрастающих преимущественно в Средней Азии[181]. Характерные признаки цветков — голые (не опушённые) тычинки и отсутствие столбика пестика. Типовой вид подрода и рода в целом — тюльпан Геснера[176].

В систематиках XIX и XX веков подроды Eriostemones и Tulipa (Leiostemones) делились далее на таксоны второго (секции), а иногда и третьего (ряды) уровня. По мнению Кристенхуза и соавторов (2013), при имеющихся в XXI веке данных такое подразделение не может быть надёжно обосновано, да и не нужно с практической точки зрения[182].

Исследователи 1980-х годов предпринимали попытки включить в род Тюльпан sensu lato виды, традиционно включавшиеся в роды Амана и Кандык. Современные авторы возможность такого объединения отвергают[183][комм. 7]; в систематиках Раамсдонка — де Фриза, Зонневельда и Кристенхуза с соавторами виды этих родов не представлены.

Садовая классификация

Международная классификация культивируемых видов, сортов и форм тюльпанов, впервые составленная английскими цветоводами в годы Первой мировой войны, развивалась и существует независимо от научной ботанической систематики. В действующей классификации (1981, с уточнениями 1996) все культивары делятся на пятнадцать классов[184]. Десять классов зарезервированы для форм вида тюльпан Геснера, четыре класса — для видов тюльпан Фостера, тюльпан Кауфмана и тюльпан Грейга и для Дарвиновых гибридов тюльпана Геснера с тюльпаном Фостера[184]. Пятнадцатый класс объединяет все прочие виды, их разновидности, сорта и гибриды[184].

Одни из классов тюльпана Геснера (лилиецветные, зеленоцветковые, попугайные тюльпаны и тюльпаны Рембрандт) представляют собой узкие группы с характерной морфологией цветка, другие (Триумф, Простые ранние, Простые поздние) являются сборными отрядами разнородных сортов различного происхождения[185]. Класс Рембрандт, последний из некогда многочисленных классов пестролепестных тюльпанов, фактически прекратил существование; сорта этого класса, изгнанные из ботанических садов[186] и с коммерческих плантаций, сохраняются лишь в нескольких исторических коллекциях[187]. Классификация 1981 года подвергалась критике за необоснованное выделение бесперспективных сортогрупп[188], и особенно за упразднение ещё мощного в то время класса Дарвиновых тюльпанов[189]; несмотря на эти недостатки, она оказалась стабильной и действует по сей день.

История культивирования

Тюльпаны Востока

Культивирование тюльпанов зародилось на Ближнем Востоке. Многочисленные артефакты свидетельствуют, что уже в XI веке тюльпан стал видным символом культуры сельджуков[190]. В ранней османской идеологии тюльпан олицетворял мир, спокойствие, естественное обновление и одновременно мистические духовные переживания[191]. Тюльпан как символ появляется в поэзии Омара Хайяма (XII век)[183], Саади (XIII век) и в турецких описаниях битвы на Косовом поле (XVI век)[192]. В средневековых византийских и западноевропейских текстах неведомое растение из далёкой Азии не упоминается[193][194].

Первые подробные сведения о разведении тюльпанов в Османской империи появляются в эпоху Мехмеда II (1451—1481) — период обустройства новой столицы на руинах захваченного Константинополя. Тюльпан, один из избранных цветков, стал символом правящей династии; его изображения воспроизводились в рельефах, фресках и тысячах керамических плиток, украсивших перестроенный Османами Стамбул[190]. Турки XV века ещё не занимались активной селекцией тюльпанов, но лишь собирали в дворцовых садах многочисленные виды и разновидности, присылаемые со всей империи[195]. Аналогичная деятельность, но с меньшим размахом, шла при дворах Бабура в Афганистане и Аббаса I в Иране[196].

В XVI веке, при Сулеймане I (1520—1566) культура придворного цветоводства переживала расцвет, подробно зафиксированный в декоративной живописи и в изникской керамике[197]. При Селиме II цветоводство приобрело невиданный размах: только из Кафы султан выписал 300 тысяч луковиц тюльпанов[198]. Увлечение стало массовым, турки приобрели вкус к пестованию тюльпанов-солитеров в изысканных вазах[199]. Цены на луковицы выросли настолько, что Селиму пришлось регулировать их особым указом[200][201]. Оптовый завоз луковиц навсегда изменил генофонд турецких тюльпанов: из восемнадцати видов, произрастающих в Турции, одиннадцать были интродуцированы человеком. По версии ван дер Госа (2004), интродукция центральноазиатских видов произошла ещё раньше, одновременно с завоеванием сельджуками Малой Азии[202].

Судя по изникской керамике, турецкие тюльпаны XVI века имели пышные цветки лилиецветного типа[203]. Клузиус писал в 1601 году, что самыми массовыми сортами в Стамбуле был «тюльпан из Кафы» и «тюльпан из Кавалы»; хотя самым массовым и эффектным тюльпаном востока Крыма (Кафы) был тюльпан Шренка, по мнению Кристенхуза и соавторов, в Стамбуле были уже не природные формы, но сложные садовые гибриды[204][205]. Век спустя, в эпоху тюльпанов Ахмеда III (1703—1730), живописный стиль изменился: тюльпаны приобрели причудливо вытянутую, суховатую форму[206]. Изменились ли сами тюльпаны — неизвестно: по мнению Паворд, восточные миниатюристы XVII века столь часто копировали западноевропейские сюжеты, что их работы нельзя считать надёжными свидетельствами[207].

Происхождение названия

Название тюльпан европейских языков восходит к заимствованному из турецкого языка слова тюрбан[208], точнее — к османско-персидскому tülbend — названию ткани, используемой в тюрбанах[209]. По одному объяснению, название зафиксировало турецкую моду XVI века на украшение тюрбанов живыми цветками, по другому — лишь внешнее сходство головного убора с цветком[210]. Вероятно, первыми восприняли новое название итальянцы (итал. tulipano) или испанцы (исп. tulipan)[211]. Эта же форма закрепилась в восточноевропейских языках (венг. tulipán, польск. tulipan, рус. тюльпан). В германских языках слово утратило «окончание» -an и укоротилось до англ.  и швед. tulip, нем. tulpe, нидерл. tulp[212]. Именно эта укороченная форма вошла в академическую латынь (лат. tulipa, ж. р.) и через неё — в ботаническую номенклатуру[213].

Тюльпаны в Европе

Первые тюльпаны Западной Европы были высажены в 1530 году в Португалии[215]. Интродукция осталась незамеченной. Четверть века спустя, в 1550-е годы, тюльпаны появились в Северной Европе. В апреле 1559 года Геснер наблюдал в Аугсбурге цветущий красный тюльпан, который по мнению современных ботаников принадлежал к виду тюльпан Шренка[216][217]. По рассказу Геснера, хозяин тюльпана вырастил его из семени, привезённого из Стамбула или из Каппадокии[218]. В 1562 году, по сообщению Клузиуса, луковицы из Стамбула привезли морем в Антверпен[219]. В популярной литературе укоренилось мнение о том, что аугсбургские и антверпенские тюльпаны были выращены из луковиц, которые прислал в Европу фламандский дипломат де Бусбек, живший в Турции в 1554—1562 годы[220]. Однако тюльпаны, описанные им в 1555 году, не имели запаха: вероятно, это были не тюльпаны Шренка, но сложные садовые гибриды[221][комм. 8]. По мнению современных авторов (Паворд, Голдгар, Кристенхуз и соавторы), роль Бусбека в интродукции тюльпанов отнюдь не очевидна, а происхождение аугсбургских тюльпанов доподлинно не известно. Вероятно, к 1559 году торговля луковицами шла уже несколько лет (о ней упоминает Пьер Белон, посетивший Турцию в 1540-е годы), но оставалась незамеченной европейскими ценителями восточных редкостей[223]. Важнейшую роль[224] в объединении торговцев, цветоводов и их титулованных покровителей сыграл Карл Клузиус — директор Венского ботанического сада (1573—1587) и профессор Лейденского университета (1593—1609). Благодаря ему луковицы, поступавшие из Османской империи в сопредельную Австрийскую, быстро распространились по Европе[225]; луковицы, украденные из его тщательно охранявшейся лейденской коллекции, послужили основой голландского фонда сортов[226]. Именно Клузиус ввёл в научный оборот, взамен архаичного Lilionarcisssus, использованное Геснером название Tulipa, и первым разделил его виды в зависимости от сроков цветения[227].

В начале XVII века выращивание тюльпанов, раньше считавшееся привилегией аристократов, стало модным увлечением голландских, английских и французских купцов-нуворишей, лишь недавно разбогатевших на торговле с колониями[228][229]. В угоду им цветоводы выводили первые сорта собственной, европейской селекции ('Duc van Tol', 1595[230]), а издатели печатали богато иллюстрированные книги о растениях — Florilegium Свеерта (1613), Hortus Eystettensis Беслера (1613) и другие. Центр доходного промысла обосновался во Франции[231]; здесь в начале века произошёл первый в европейской истории ажиотажный рост цен на луковицы[232]. В 1608 году французский мельник обменял свою мельницу на единственную луковицу; женихи считали такие луковицы завидным приданым[233]. Тюльпаны 1600-х годов обычно одноцветные, реже двуцветные. В 1610-е и 1620-е годы на первое место выдвинулись редкие ещё пестролепестые сорта, а центр торговли тюльпанов постепенно переместился в Голландию[234]. В 1634 году на голландских рынках началась тюльпаномания. В течение двух лет рынок разогревался платёжеспособным спросом на редкие сорта. Весной 1636 года голландцы перешли к фьючерсной торговле асами (нидерл. azen) — условными единицами веса ещё не выросших луковиц. На рынок вышли массы непрофессиональных спекулянтов, и в зиму 1636—1637 года биржевые цены достигли апогея. С ноября 1636 года дорожали не только редкие сорта, но и обычные, одноцветные садовые тюльпаны[235]. В феврале 1637 года пузырь неожиданно лопнул[236]. В традиционном изложении Чарлза Маккея[237] тюльпаномания имела характер классического биржевого краха и надолго подорвала экономику страны[238]; современные критики эту трактовку отвергают. Голландское общество «кризиса» не заметило[239], а падение цен на луковицы ценных сортов не имело катастрофического характера[240]. Точная характеристика событий 1634—1637 годов затруднена из-за немногочисленности сохранившихся свидетельств.

Пестролепестные формы тюльпанов XVII—XIX веков
Тюльпан сорта Semper Augustus, 1630-е годы  
Два тюльпана Якоба Мареля, 1630-е годы  
Лист из Florilegium Свеерта, издание 1647  
Лист из Karlsruher Tulpenbuch, 1730  
Лист из Fleurs dessinées d'après nature Жерара ван Спендонка, 1800  
Литография Валентайна Бартоломью, 1822  

Кризис 1637 года не нанёс цветоводству урона: спрос на тюльпаны оставался стабильным в течение всего XVII века[241]. В 1720-е годы тюльпан надолго уступил первенство гиацинту[242]. После гиацинтового кризиса 1730-х годов[комм. 9] тюльпан отчасти вернул свои позиции. В XVIII веке были выведены сотни сортов — и множество навсегда утраченных пестролепестных тюльпанов, и сохранившиеся одноцветные сорта вроде культивируемого в неизменном виде почти три столетия 'Keizerskroon'[244]. Однако вплоть до 1890-х годов тюльпан уступал в популярности гиацинту[245]. Серьёзным потрясением для всех цветочных культур стали Великая французская революция и наполеоновские войны: французские и голландские цветоводы лишились титулованных заказчиков и покровителей, а англичане охладели к тюльпанам на волне отрицания всего французского[246]. Мода на тюльпаны вернулась в Англию лишь около 1835 года. В стране возникло движение «английских цветоводов» (English florists) — ценителей изысканных пестролепестных тюльпанов и их одноцветных предшественников-бридеров[комм. 10]. Просуществовав почти столетие, это направление цветоводства угасло, будучи неспособным приспособиться к изменениям общества в XX веке; вместе с «высоким цветоводством» исчезли и тысячи сортов селекции XVIII—XIX веков.

ХХ век

На пороге XX века в цветоводстве наметился поворот от выращивания уникальных частных коллекций к озеленению открытых публичных пространств. Новым задачам как нельзя лучше[247] отвечали новейшие сорта Дарвиновых тюльпанов[комм. 11] — выносливые, высокие растения с характерными плоскими донцами цветков, выведенные в 1880-е годы голландской фирмой Крелаге на базе опытных сеянцев французской селекции[249][248]. После того, как Николас Дамес разработал первую методику индустриальной выгонки луковичных (1910), а группа Антона Блау из Вагенингенского университета исследовала её физиологические механизмы (1920-е годы), цветоводы-практики сосредоточились на выращивании тюльпанов на срезку; культура открытого грунта отошла на второй план[250][251]. В 1921 Крелаге вывели на рынок новый класс Менделевых тюльпанов — скороспелых гибридов тюльпана Дюк ван Толь с Дарвиновыми тюльпанами[252]; в 1923 году начались продажи первых тюльпанов класса Триумф — выносливых, высоких и притом скороспелых гибридов между простыми ранними тюльпанами, Дарвиновыми тюльпанами и старыми сортами классов Бридеры и Коттедж[252]. Новинки, пригодные и для выгонки, и для декоративного озеленения, быстро вытеснили с рынка сорта старой селекции. С открытием в 1928 году вирусной природы пестролепестности тюльпанов все пёстрые сорта были приговорены; в Нидерландах их культивирование, угрожавшее товарным плантациям одноцветных сортов, было запрещено[187] (и остаётся под запретом в 2014 году[комм. 12]). За три послевоенных десятилетия (1952—1981) количество зарегистрированных пестролепестных сортов старой селекции сократилось с 628[253] до всего трёх[254].

В конце XIX века европейцы открыли множество центральноазиатских видов; в XX веке они интенсивно использовались для выведения новых сортов и гибридов. В межвоенный период, благодаря массовому импорту среднеазиатских луковиц в 1929—1934 годы[255], голландские селекционеры заложили основу современного фонда сортов тюльпанов Грейга, Кауфмана и Фостера. С развитием генетики цветоводы впервые получили научную базу для селекции и гибридизации тюльпана, а открытие химических и радиационных мутагенных факторов позволило им создавать причудливые зеленоцветные и бахромчатые формы. Облучённая в 1936 году рентгеном луковица дала начало первому «радиационному» сорту 'Faraday' (1949)[256]. В том же 1936 году[257] Дирк Лефебер произвёл первое успешное[комм. 13] скрещивание тюльпана Геснера с тюльпаном Фостера. Единственная пара родительских растений дала начало новому классу сортов, Дарвиновым гибридам[258]. После Второй мировой войны они захватили европейский рынок и доминировали на нём до конца XX века[259]. В 1982 году в Голландии сорт 'Apeldoorn' и его спорты выращивались на площади свыше тысячи га[260], в 1978 году в Литве двенадцать Дарвиновых гибридов занимали 90 % площади всех цветоводческих хозяйств[261]. Дарвиновы гибриды вытеснили на обочину не только сорта старой селекции, но и Менделевых, и Дарвиновых тюльпанов. Немодные сорта один за другим вымирали — иногда вслед за смертью пестовавших их цветоводов[262], но чаще — из-за поражения пестролепестностью[263]. Так в течение XX века было утрачено большинство из выведенных человеком сортов, количество которых за всю историю культивирования оценивается в 10—12 тысяч[264]. Мировой фонд коммерчески культивируемых тюльпанов, достигнув в 1952 году максимума в 5544 сорта, к 1981 году сократился до 2140 сорта[265].

Современность

Тюльпаны — важнейшая из декоративных луковичных культур. В сезоне 2002—2003 годов коммерческие плантации тюльпанов занимали площадь в 12,5 тыс. га (все луковичные — 32,2 тыс. га)[266]. Абсолютное большинство этих плантаций, 10,8 тыс. га или 88 %[комм. 14], были расположены в Нидерландах, ежегодно производивших 4,3 млрд товарных луковиц[269]. 2,3 млрд луковиц использовались в производстве цветов на срезку внутри страны, преимущественно в гидропонных теплицах, вошедших в практику на пороге XXI века; в 2011 году их доля составляла 75—80 %[270]. 2,0 млрд луковиц продавалось на экспорт[269]. В странах-покупателях соотношение луковиц, используемых для озеленения и для выгонки, варьирует от 3:1 в Великобритании до 1:4 в Италии; в мире в целом доля культуры открытого грунта стабильно растёт[271][272].

В Нидерландах базируются цветочные аукционы, селекционные и сортоиспытательные хозяйства[273] и международный орган по сертификации сортов — Королевское общество луковичных растений (KAVB)[274]. Страна контролирует 92 % международной торговли луковицами[275] и фактически определяет фонд сортов, доступных коммерческим хозяйствам и цветоводам-любителям во всём мире. В сезоне 2013—2014 годов этот фонд составлял около 1800 сортов, из которых лишь около 800 сортов выращивались на площадях более 1 га[276]. В XXI веке он продолжает сокращаться[276]. Доля коммерчески успешного класса тюльпанов Триумф за четыре года (с 2010 по 2014) выросла с 59,8 % до 61,4 % плантаций, а доли махровых, попугайных, простых поздних тюльпанов и всех классов видовых тюльпанов стабильно сокращались[276].

Немногочисленный круг наиболее популярных сортов регулярно обновляется. Из-за низкой скорости вегетативного размножения между гибридизацией и началом коммерческого производства сорта проходит около 25 лет[277], но затем голландская тюльпановая индустрия способна быстро выводить новые сорта в лидеры: так, новейший сорт 'Candy Prince', зарегистрированный в 2001 году, в сезоне 2010—2011 года занимал площадь 57 га, а в сезоне 2013—2014 годов уже 132 га[278]. Абсолютный лидер 2010-х годов — зарегистрированный в 1989 году жёлтый тюльпан класса Триумф 'Strong Gold'[260], занимал в сезоне 2013—2014 годов 595 га, или 6 % всех голландских посадок[279]. Культивирование старых, невыгодных сортов поддерживается лишь усилиями любителей и ботанических садов; в крупнейшем собрании реликтовых луковичных растений Hortus Bulborum в Лиммене на площади всего в полтора га сохраняются около 2600 исторических сортов[280], включая древнейшие сорта 'Duc van Tol Red and Yellow' (1595) и 'Zommerschoon' (1620)[281].

Мировое производство в целом находится в равновесии с 1992 года: общая учтённая площадь луковичных хозяйств не меняется[282], но лишь перераспределяется в пользу развивающихся стран, Китая и Израиля[283]. Впрочем, европейские аналитики считают, что имеющаяся статистика существенно занижает объём производства в развивающихся странах, и в особенности в Китае[284]. Даже по неполным данным, уже в 2010 китайские плантации луковичных (4680 га) были сопоставимы по площади с голландскими[285]. Существенные плантации тюльпанов сосредоточены также в Японии, США, на юге Франции, а в Южном полушарии — в Чили, Новой Зеландии и на острове Тасмания[286]. Французские, чилийские и новозеландские тюльпановые хозяйства управляются голландскими фирмами[287]. Французские луковицы, в основном так называемые «гибриды Схеперса» или «французские поздние», используются в Европе для выгонки перед Новым Годом, когда голландские луковицы ещё не готовы к цветению[288], чилийские и новозеландские — для осенней выгонки. Размножение луковиц в этих странах почти столь же эффективно, как и в Нидерландах; в мягком климате юга Франции и Тасмании тюльпаны размножаются хуже[289].

Агротехника

Открытый грунт

Внешние видеофайлы
Механизация в тюльпановых хозяйствах
[www.youtube.com/watch?v=DJ_oLoAy_2A Луковицепосадочная машина]
[www.youtube.com/watch?v=RKsUW-Vuhl0 Обезглавливание тюльпанов]
[www.youtube.com/watch?v=y_gDmMOf9ZA Луковицеуборочный комбайн]
[www.youtube.com/watch?v=wZ5MAr7d-5Y Механизированная выкопка, сортировка и подготовка луковиц к закладке на склад]

В открытом грунте тюльпаны выращивают как декоративные растения, на срезку и «на луковицу» — для производства посадочного материала[290]. Во всех случаях цветоводы практикуют ежегодную выкопку луковиц, что увеличивает выход крупной луковицы и снижает распространение болезней; двухлетний цикл применяется в коммерческом цветоводстве только при доращивании мелкой детки[291]. Особенно необходима выкопка бахромчатым, махровым, попугайным и многоцветковым сортам, требующим много тепла для закладки бутона, и интенсивно размножающимся Дарвиновым гибридам[292].

Луковицы выкапывают летом, не раньше, чем полностью усохнут наземные побеги (в условиях средней полосы России в конце июля — начале августа[290]). Собранные гнёзда луковиц сушат в тёплом, хорошо вентилируемом помещении, а затем перебирают, сортируют, обрабатывают фунгицидами и хранят на сухом складе до посадки[комм. 15]. В голландских коммерческих хозяйствах мойка, переборка и сортировка производятся машинами непосредственно в день выкопки, при этом потери собранных луковиц незначительно выше, чем при ручной обработке.

Луковицы сажают в грунт осенью, когда температура почвы снизится до +5—7 °С — с расчётом, чтобы они укоренились до промерзания почвы. В средней полосе России оптимальное время посадки — вторая половина сентября или начало октября[294][290]. В любительской практике допустимы и более поздние сроки, а ранняя посадка нежелательна: в тепле тюльпаны укореняются хуже и чаще поражаются болезнями[295]. Экономически оптимальная плотность посадки, по данным 1970-х годов, зависит от сорта и составляет 50—90 луковиц на кв. м[296]. Максимальный урожай крупных луковиц собирают при плотности около 100 луковиц на кв. м; при бо́льших плотностях общий урожай возрастает, но доля крупных луковиц в нём падает[297].

Почва для выращивания тюльпанов должна быть проницаемой, плодородной, хорошо дренированной, нейтральной или слабо щелочной. Глубина посадки луковицы, от поверхности земли до донца, должна составлять примерно три её высоты[298]. Самые крупные луковицы тюльпана Геснера сажают на глубину 15 см; на лёгких песчаных почвах луковицы лучше сажать чуть глубже, на тяжёлых глинистых — чуть выше этой отметки. При мелкой посадке луковицы более склонны образовывать столоны и детки, при глубокой посадке развиваются самые мощные замещающие луковицы[299][295]. Зимнее промерзание тюльпанам обычно не вредит, а для полной защиты от морозов рекомендуется мульчирование грядок торфом[290][295].

В период вегетации тюльпаны обильно поливают; в Нидерландах для обводнения плантаций искусственно поднимают уровень грунтовых вод[290]. В коммерческих хозяйствах три раза в сезон проводят подкормку тюльпанов жидкими минеральными удобрениями. Тюльпаны, выращиваемые на луковицу, сразу после раскрытия бутонов обезглавливают, сохраняя при этом и листья, и зелёный стебель: чем больше зелёной массы, тем больше питательных веществ получат молодые луковицы. Срезка цветка со стеблем и верхними листьями растению не вредит, но и не позволяет заложить крупные молодые луковицы; то же самое происходит, если удалять бутон на ранних стадиях[290][295].

Выращивание на срезку

Для сдвига естественного срока цветения с мая на более ранние периоды (декабрь—апрель) практикуется несколько стратегий, применяемых в зависимости от выбранного срока цветения и реализации цветов[301]:

  • Для ускорения естественных сроков цветения на несколько недель луковицы высаживают осенью в парники (неотапливаемые теплицы). Эта технология, мало отличающаяся от обычной культуры открытого грунта, применяется только в регионах с холодными зимами: в мягком климате парниковые луковицы не получают должного количества зимнего холода[301].
  • Для сдвига цветения на февраль—март применяется выгонка с предварительным охлаждением луковиц до +9 °С[301]. В середине сентября луковицы переносят из обычного склада в вентилируемый погреб. За время хранения при +9 °С и влажности 85 % (не более 14 недель для Дарвиновых гибридов, не более 16 недель для остальных сортов[302]) луковицы завершают зимний цикл развития. При их высадке в теплицы в середине ноября тюльпаны зацветают в середине февраля[301]. В первые две-три недели, пока луковица укореняется, в теплице поддерживают температуру +5—9 °С, а с началом роста зелёных побегов её плавно поднимают до +15; температуры выше 18° С недопустимы[302][303]. В период роста тюльпаны регулярно поливают, поддерживают высокую влажность, освещённость на уровне почвы должна составлять не менее 3500 лк[303] при естественном освещении или 700 лк[302] при круглосуточном искусственном. В альтернативной горшечной или ящичной технологии луковицы высаживают в ящики в середине сентября и в таком виде закладывают в погреб (+9° С) или утеплённую траншею[301][303]. В декабре ящики переносят в теплицы[303].
  • Для сдвига цветения на декабрь луковицы закладывают в холодильник в августе—октябре, а температуру его поддерживают на уровне либо +5° С, либо +2° С[301]. Практикуется также охлаждение ступенями: вначале до +9 °С, затем до +7 °С, +5 °С и 0…+2 °С[301]. Оптимальная температура выгоночной теплицы для декабрьских тюльпанов +17—18° С[304].
  • «Осенние» тюльпаны, цветущие в октябре—ноябре, получают из луковиц, выращенных на юге Франции и в Южном полушарии[305][306]. Луковицы, выращенные в умеренном климате, не успевают сформировать к этом сроку гинецей будущего цветка[304] и пройти минимально необходимый период «зимнего» покоя.
  • Срок цветения можно не только приближать, но и откладывать на лето. В технологии «ледяных тюльпанов» (англ. Ice tulips) луковицы в начале зимы укореняют в выгоночных ящиках при +9° С, а через две-четыре недели переносят в ледник и хранят там до нужного срока при −1…—2° С[307]. За три-четыре недели до требуемого времени цветения ящики переносят в выгоночные теплицы и доращивают, как при обычной выгонке. При этом температура в теплице неизбежно превышает оптимум в +15…18 °С, от чего часто страдает качество цветов[308].

Во всех технологиях выгонки используются только отборные, крупные луковицы не менее 11—12 см в окружности[309], так называемая «голландская экстра»[303]; чем напряжённее график выгонки, тем выше требования к посадочному материалу[309]. Обычно в ходе выгонки луковицы погибают и не возобновляются: выгонка настолько ослабляет растение, что оно становится неспособным к закладке полноценной замещающей луковицы. Доращивание детки выгоночных луковиц в коммерческом производстве лишено смысла; единственная экономически оправданная форма её использования — немедленный экспорт в хозяйства Южного полушария[310].

Болезни и вредители

На территории бывшего СССР было зарегистрировано более тридцати инфекционных болезней тюльпанов, из которых наиболее опасны серые гнили, фузариоз, тифулёз и вирусная пестролепестность тюльпанов[311]. Тюльпанам также вредят тли, нематоды и грызуны; тли не только повреждают побеги, но и служат главным переносчиком пестролепестности.

Серые гнили тюльпанов вызывается поражением двумя разными грибами: собственно серой гнилью (Botrytis cinerea) и специфическим паразитом тюльпанов Botrytis tulipae (в англоязычных источниках это две разные болезни — англ. grey rot и tulip fire)[312]. Первый из них поражает только надземные побеги, второй — также и луковицы; различить их невооружённым глазом почти невозможно[312]. Болезнь обычно распространяется воздушным путём, особенно интенсивно — в сырую, прохладную погоду; возможно также распространение через почву[313]. Первый признак болезни — мелкие жёлтые или бурые пятна на листьях[313]. Они быстро расползаются и сливаются; вслед за пожелтением появляется белый налёт спороносящего гриба. С поражением основания стебля растение погибает[313].

Фузариоз обычно распространяется через почву, поражает растение снизу, через донце луковицы, и проявляется в конце вегетационного периода[314]. Заражённые тюльпаны отстают в росте, мельчают; луковицы часто гибнут в земле[311]. В хранилищах на луковицах появляются красноватые пятна, затем розовый налёт гриба[311]. Часто (но не всегда) наблюдается камедетечение. На поздних стадиях болезни луковица размягчается, темнеет и гибнет[311].

При температурах выше +15 °С поражение фузариозом провоцирует выделение луковицей этилена. В плохо вентилируемых хранилищах[315] и теплицах[316] концентрация этилена быстро достигает опасных для тюльпанов уровней. Результаты такого отравления — гибель зачатка цветка, деформация и недоразвитость стебля и листьев — проявляются в период вегетации[315]. Камедетечение, однозначный признак отравления, проявляется быстро, но нерегулярно, и не обязательно свидетельствует о необратимом поражении луковицы[317]. Интенсивность выделения газа и чувствительность к нему зависят от сорта и друг с другом не связаны. Среди устойчивых к этилену сортов одни отличаются высоким этиленоотделением, другие низким; из двух самых массовых сортов 2010-х годов[260][318] один ('Leen van der Mark') устойчив к этилену, другой ('Strong Gold') систематически подвержен отравлению[315][319]

Тифулёз — гниль корней и луковиц, вызываемая грибком Typhula borealis. При сильном поражении зелёные побеги всходят, но не разворачиваются, при слабом — растения мельчают[311]. Болезнь прогрессирует весной, осенью, и особенно в мягкие зимы[311]. Носителями грибка могут быть злаки, бобовые, свёкла и ирисы[311].

Пестролепестность тюльпанов — вирусное заболевание, поражающее лилейные[320]. Первым признаком болезни служат мелкие светло-зелёные или серо-серебристые штрихи и полосы на листьях тюльпана Геснера и нарушение естественного рисунка листьев тюльпана Грейга[70]. В сортах с контрастными цветами листочков околоцветника и донца цветка цветки становятся характерно пёстрыми; в сортах с однотонно светлой или однотонно тёмной окраской пестрение может пройти незамеченным[311]. Болезнь прогрессирует из года в год, ослабляя растение. Луковицы мельчают, вырождаются[311], но не гибнут: в культуре пестролепестные формы существуют веками. Вирус переносится тлями и другими насекомыми, передаётся с садовым инструментом при срезке[311]. Носителями вируса могут быть и здоровые растения; чем старше сорт, тем выше в нём доля носителей вируса[321].

Основное средство борьбы с инфекционными болезнями — точное следование рекомендациям по агротехнике с целью не допустить накопление патогенов в почве[311]. В культуре открытого грунта предпочтительна ежегодная выкопка луковиц с переносом посадки на новое место; на старое место тюльпаны высаживают не раньше, чем через три года[311]. В Нидерландах практикуют, как минимум, пятилетний цикл севооборота[322]. Новые грядки следует тщательно перепахивать и перекапывать, на влажных почвах необходим эффективный дренаж[323]. Азотные удобрения тщательно дозируются, внесение навоза не допускается[323]. Полезно соседство с настурцией, календулой и другими летниками, выделяющими фитонциды; не допустимо соседство с капустой и картофелем[323]. В тепличных хозяйствах не допускается повторное использование субстрата[302][303]. Перед закладкой луковиц на хранение и перед посадкой практикуют их обработку комплексными фунгицидами; она эффективна только как дополнение к профилактической агротехнике[323]. Посадки следует регулярно осматривать, а выявленные больные растения немедленно удалять, включая подземные части, и уничтожать[323]. В коммерческих хозяйствах рекомендуется подбор устойчивых сортов, наиболее отвечающих избранной технологии и типу местных почв[302][324]; например, в Нидерландах в зонах песчаных и глинистых почв используют разные наборы сортов[325].

Вырождение и акклиматизация

В условиях средней полосы садовые тюльпаны, не подвергающиеся ежегодной выкопке и предоставленные сами себе, неизбежно деградируют. В почве накапливаются болезнетворные организмы, а питательные вещества, напротив, безвозвратно расходуются. В запущенных «популяциях» наблюдается необратимое вырождение луковиц[327]. Вовремя не отбракованные биологически стареющие луковицы дают неполноценное потомство — мелкие дочерние луковицы, никогда не достигающие нормальных размеров[328]. В коммерческом цветоводстве этого избегают, направляя на воспроизводство в первую очередь биологически молодые луковицы средних размеров[329]. Самые крупные, биологически старые, луковицы отправляются на выгонку и потомства не дают[330]. Во время вегетации посадки еженедельно осматривают, а все нестандартные, больные и отстающие в росте растения удаляют и уничтожают, тем самым поддерживая здоровье популяции[331].

В местностях с мягким, сухим климатом возможна и полноценная акклиматизация тюльпанов. Например, канадец Джим Хол считает её возможной на хорошо дренированных почвах, и при посадке луковиц на глубину в полтора-два раза глубже обычной. Хол рекомендует для акклиматизации в первую очередь не подвергшиеся гибридизации «ботанические» виды, как наименее прихотливые[332]. В Корнелльском университете удачно акклиматизировались тюльпаны сортов 'Ad Rem' и 'Negrita': на третий год эксперимента высаженные без заглубления, прикрытые лишь слоем мульчи растения разделились на две примерно равночисленные группы нормальных (высокорослых) и ослабленных экземпляров[326]. В американской популярной литературе часто упоминается простота акклиматизации Дарвиновых гибридов, особенно при заглублённой посадке[333][334].

Напишите отзыв о статье "Тюльпан"

Комментарии

  1. Списки таких форм приводят, например, Каллен[19], Кристенхуз[20] и другие авторы обзорных работ
  2. На ранних стадиях развития покровная чешуя развивается наравне с запасающими. Затем, с обособлением от материнской луковицы, покровная чешуя усыхает и темнеет[31].
  3. 1 2 Культивируемая форма, близкая к природному типу
  4. Матиас Коле приводит, со ссылкой на работу Уитни 2009 года, список из 12 видов и 6 садовых сортов со строго упорядоченными дифракционными решётками и 4 видов со слабо упорядоченными решётками. Шаг решёток обычно составляет 1,2 мкм[92].
  5. Van Raamsdonck, 1995, pp. 17—18, приводит полный список из 30 морфологических показателей
  6. 1 2 3 Численность подродов указана по Кристенхузу и соавторам (2013) и включает малоизученные и новые виды, признанные условно, до проведения полноценных сравнительных исследований.
  7. Кладистика рода Амана и вопрос его включения в род Тюльпан подробно рассматриваются в Tan, D.-Y. Restoration of the genus Amana based on a cladistic analysis of morphological characters // Acta Phytotaxonomica Sinica. — 2005. — Vol. 43. — P. 262—270.; кладистика рода Кандык в Allen, G. et al. Phylogeny and Biogeography of Erythronium Inferred from Chloroplast matK and Nuclear rDNA ITS Sequences // Systematic Botany. — 2003. — Vol. 28. — P. 515—523..
  8. Люди XVI века ценили запах цветка выше, чем это свойственно людям XXI века. Именно поэтому современные авторы столь внимательно относятся к сообщениям Бусбека, Белона, Геснера и Клузиуса о запахе тюльпанов или его отсутствии[222]
  9. В 1729 на голландском рынке гиацинтов началася медленный, но уверенный подъём. В 1734 году рост цен приобрёл ажиотажный характер, цены редких сортов превысили 200 флоринов за луковицу. Затем рынок медленно вернулся в норму, к 1739 году цены снизились до не более 20 флоринов за штуку. Кризис не имел ощутимых последствий для общества.[243]
  10. «Бридеры» (англ. breeders) в этом контексте означало не привычное «селекционеры», но «доноры», «племенной материал»: тюльпаны-бридеры предназначались исключительно для выведения на их основе контрастных пестролепестных форм. Все бридеры имели тёмную окраску лепестков и белое или жёлтое донце цветка; после заражения вирусом пестролепестности тёмные и светлые тона смешивались в причудливом рисунке
  11. Крелаге, по соглашению с наследниками Чарлза Дарвина, использовали его имя как торговую марку. Сам же Дарвин отношения к этим тюльпанам, выведенным после его смерти, не имел[248].
  12. Исключение из этой нормы сделано лишь для немногих научных и исторических коллекций вроде Hortus Bulborum[187].
  13. Тюльпаны Геснера и Фостера скрещивали и до 1936 года, но получавшиеся гибриды были либо слабы и неустойчивы, либо непривлекательны. Лефеберу удалось первым получить и привлекательные, и одновременно выносливые и устойчивые к вирусу пестролепестности гибриды.
  14. В последующие годы абсолютная площадь голландских плантаций стабильно уменьшалась[267] и в сезоне 2013—2014 годов составляет 10,35 тыс. га[268].
  15. В русскоязычной литературе мнения о сроке сушки различаются: Зайцева рекомендует две-три недели[290], Викулин — не более двух дней[293]

Примечания

  1. Об условности указания класса однодольных в качестве вышестоящего таксона для описываемой в данной статье группы растений см. раздел «Системы APG» статьи «Однодольные».
  2. [botany.si.edu/ing/INGsearch.cfm?searchword=Tulipa Сведения о роде Tulipa] в базе данных Index Nominum Genericorum Международной ассоциации по таксономии растений (IAPT)(англ.)
  3. Christenhusz, 2013, p. 281 (список в тексте и рисунок 1).
  4. Бочанцева, 1962, с. 150: «Оба эти вида являются наиболее северно распространяющимися в пределах СССР…».
  5. Christenhusz, 2013, pp. 322 (современное положение T.patens), 321 (T.biebersteiniana).
  6. Christenhusz, 2013, p. 301: «The genus is most diverse in the area between Cappadocia and Bactria».
  7. Christenhusz, 2013, p. 301: «…with many species in northern Iran, the Pamir Alai and the Tien Shan Mountains».
  8. Christenhusz, 2013, p. 281: «…from sea level up to c. 3000 m».
  9. Бочанцева, 1962, с. 153: «В разных горах на разной высоте, но не выше 3000 м».
  10. Бочанцева, 1962, с. 150—153.
  11. Marasek, 2012, p. 90: «Tulip originated from the Pamir Alai and Tien Shan mountain ranges…» (со ссылкой на Хуга).
  12. Zonneweld, 2008, p. 218: «The Tien Shan and Pamir-Alay mountain ranges in central Asia are considered the primary gene centers» (со ссылкой на Бочанцеву).
  13. Бочанцева, 1962, с. 153: «Один очаг современного нам формообразования рода лежит в пустынях Средней Азии…».
  14. Christenhusz, 2013, p. 281: «Wild tulips from Italy, France or Switzerland are certainly naturalized and are often referred to as neo-tulipae».
  15. Christenhusz, 2013, p. 281: «Tulipa sylvestris is naturalized throughout Europe, as far north as Norway, Scotland and Finland», рисунок 1.
  16. Kowarik, I.; Wohlgemuth, J. Tulipa sylvestris (Liliaceae) in Northwestern Germany: a non-indigenous species as an indicator of previous horticulture // Polish Botanical Studies. — 2006. — Vol. 22. — P. 317—331.
  17. Christenhusz, 2013, p. 301: «Type: Tulipa ×gesneriana L.».
  18. Christenhusz, 2013, p. 310: В США были описаны такие формы тюльпана Геснера, как T. bicolor Raf. из Арканзаса и T. montana Raf. с Аллеганских гор..
  19. Cullen, 2011, pp. 77, 78.
  20. Christenhusz, 2013, pp. 309—312.
  21. Christenhusz, 2013, pp. 309, 321: мнение о синонимии тюльпана Геснера и тюльпана Шренка возникло из-за неверной интерпретации описаний, данных Геснером (1561) и Линнеем (1753), как описания одного вида..
  22. Marasek, 2012, p. 91: «…which is the collective name given to a large number of varieties of unknown origin».
  23. Cullen, 2011, p. 77: «…an extremely complex species from which most of the garden cultivars have been derived.».
  24. Christenhusz, 2013, p. 309: «A complex hybrid only known from cultivation, escaping and sometimes naturalizing in France, Italy, Norway, Russia, Spain, Switzerland and Turkey».
  25. Hiroshi, 2012, p. 109.
  26. Cullen, 2011, p. 72 со ссылкой на Grey-Wilson, C. Tulips // Flora Europaea vol. 5. — Cambridge University Press. — P. 28—31...
  27. Зайцева, 1958, рисунок 4.
  28. Бочанцева, 1962, с. 21, цитирует Серебрякова (1951).
  29. Бочанцева, 1962, с. 21.
  30. Бочанцева, 1962, с. 27: «…у зрелых луковиц наблюдается до шести запасающих чешуй».
  31. Rees, 1972, p. 21.
  32. Бочанцева, 1962, с. 21: «Отмершие чешуи прошлых лет … предохраняют её».
  33. Бочанцева, 1962, с. 27: «…скопившиеся за многие годы и не разрушившиеся останки покровных чешуй продолжаются до поверхности почвы».
  34. Бочанцева, 1962, с. 21: «но луковицы T.kaufmanniana нельзя отличить от луковиц T.greigii…».
  35. Бочанцева, 1962, с. 271 (таблица 15).
  36. Бочанцева, 1962, с. 298: «Вся жизнь луковицы T. fosteriana от заложения до отмирания длится 22 месяца» и т. д..
  37. Бочанцева, 1962, с. 345 (таблица 24).
  38. Бочанцева, 1962, с. 21: «…у многих видов в естественных условиях они обычно подавлены…».
  39. Lim, 2014, p. 227.
  40. 1 2 Van Baarlen, P. et al. Plant Defence Compounds Against Botrytis Infection // Botrytis: Biology, Pathology and Control: Biology, Pathology and Control. — Springer, 2007. — P. 150, 151. — ISBN 9781402026263.
  41. Mansfield, J. Antimicrobial Compounds and resistance // Mechanisms of Resistance to Plant Diseases / ed. Slyusarenko, A. J.. — Springer, 2001. — P. 330—331. — ISBN 9781402003998.
  42. [www.cbif.gc.ca/eng/species-bank/canadian-poisonous-plants-information-system/all-plants-common-name/tulip/?id=1370403267228 Tulip (Common name)]. Canadian Biodiversity Information Facility (2014).
  43. McCluskey, J. et al Tulipalin A induced phytotoxicity // Int J Crit Illn Inj Sci. — 2014. — Vol. 4, № 2 (Apr-Jun). — P. 181–183.
  44. 1 2 Lim, 2014, p. 223.
  45. Бочанцева, 1962, с. 24: «Стебель имеет три главных формы … стебель как компонент столона…».
  46. Бочанцева, 1962, с. 24: «папиллы … служат для укрепления луковицы в почве … и защиты от раздавливания почвой».
  47. 1 2 Бочанцева, 1962, с. 266, 268.
  48. Бочанцева, 1962, с. 256: «Этот орган не получил в литературе общепризнанного специального названия…» и т. д..
  49. Бочанцева, 1962, с. 257: «оригинальное поперечное разрастание узла, достигающее от 10 до 50 см…».
  50. Бочанцева, 1962, с. 257: «Количество сосудистых пучков … колеблется от двух до семи…».
  51. Бочанцева, 1962, с. 22: «Так, у T. fosteriana они достигают 50 см».
  52. Бочанцева, 1962, с. 23: «главный корень существует лишь у проростков ююю и к концу первого вегетационного сезона отмирает.».
  53. Зайцева, 1958, «у взрослых луковиц их бывает до 245».
  54. Miller, W. [www.flowerbulbs.cornell.edu/newsletter/No%2025%20november%202010.pdf A Review of Procedures for Forcing High Quality Rooting Room Bulbs] // Bulb Research Newsletter. — 2010. — № 25 (November). — P. 3.
  55. Бочанцева, 1962, с. 290—291: «В третьей декаде июня, почти одновременно с заложением почки, начинается заложение корней…» и т.д..
  56. Бочанцева, 1962, с. 23: «корни … неспособны регенерировать и ветвиться».
  57. Бочанцева, 1962, с. 23: «вся корневая меристема … расходуется одновременно на заложение корней и к регенерации не способна».
  58. Бочанцева, 1962, с. 23: «на луковицах можно делать прививки только в период от начала покоя до середины июня…» и т.д..
  59. Бочанцева, 1962, с. 291: «пересадка вегетирующих растений с повреждением хотя бы части корневой системы наносит непоправимый вред.».
  60. Бочанцева, 1962, с. 347: «Период в жизни донца от обособления луковицы до заложения корней … может считаться периодом, когда на донце возможно производить хирургические операции — пересадку, прививку и прочее».
  61. Бочанцева, 1962, с. 23: «…оно не погибнет, но ему будет нанесён непоправимый вред на несколько лет».
  62. Бочанцева, 1962, с. 25: «…только при вступлении в пору плодоношения отрастают 2—5 зелёных, сидящих на стебле листьев.».
  63. Бочанцева, 1962, с. 279: «…появление розетки означает перелом … переход во взрослое состояние».
  64. Бочанцева, 1962, с. 293: «Весь период жизни стебля длится около 450 дней…».
  65. Бочанцева, 1962, с. 321: «к середине марта, в начале развёртывания розетки листьев … начинается закладка меристематического бугорка…».
  66. Бочанцева, 1962, с. 25.
  67. Бочанцева, 1962, с. 376—378, описывает это явление у тюльпана Фостера, тюльпана Кауфмана и культурных сортов тюльпана Геснера.
  68. Бочанцева, 1962, с. 27; упомянутый Бочанцевой тюльпан вверх стремящийся (T.anadroma) в современной систематике включен в вид T.tschimganica.
  69. Иващенко, 2005, с. 78.
  70. 1 2 Хондырев, В. А. Профилактика пестролепестности // Цветоводство. — 1981. — № 5. — С. 19.
  71. Rees, 1972, p. 70: «damage due to trampling on the leaves, if heavy, leads to extermination of the community».
  72. Бочанцева, 1962, с. 354: «Дикие виды необычайно чутко реагируют на улучшение условий культуры…».
  73. 1 2 3 Воронин, А. Охота за белым тюльпаном // Цветоводство. — 2010. — № 3. — С. 54—55.
  74. Бочанцева, 1962, с. 284: «Цветы T.kaufmanninana часто расцветают, как только бутон покажется в розетке».
  75. Бочанцева, 1962, с. 284: «После цветения плодоножка таких растений бурно растёт…».
  76. Бочанцева, 1962, с. 293: «Надземные органы T. kaufmanniana после опадения листочков околоцветника не прекращают роста…».
  77. 1 2 Бочанцева, 1962, с. 28.
  78. Иващенко, 2005, с. 82, 100.
  79. Бочанцева, 1962, с. 352: «Многоцветковость … может быть трёх типов».
  80. Бочанцева, 1962, с. 352, приводит список из 11 видов.
  81. Бочанцева, 1962, с. 362: «в виде развилки, кисти, одно-, двух- или трёхярусного зонтика».
  82. Бочанцева, 1962, с. 363: «Пазушные побеги растений из секции Eriostemones не имеют листья».
  83. Бочанцева, 1962, с. 363: «При избыточном кормлении материнской луковицы замещающая луковица трогается в рост в год формирования…».
  84. Christenhusz, 2013, p. 296 (table 5). Это деление, введенное ещё Буассье, описывается во всех источниках XX—XXI веков (Бочанцева c. 28, ван Раамсдонк и т.д.).
  85. Бочанцева, 1962, с. 49: «Один из самых крупных и красивых цветков среди диких видов…».
  86. [www.gardenguides.com/125891-largest-tulip-bulbs-available.html What Are the Largest Tulip Bulbs Available?]. Gardenguides.com.
  87. Oparka, T. [candgnews.com/news/tulips-burst-bloom Tulips burst in bloom]. C&G Newspapers (2014, May 13).
  88. Бочанцева, 1962, с. 28: «В устройстве, форме и окраске первого круга околоцветника ест некоторое отличие от второго круга…».
  89. Lim, 2014, pp. 223, 224: «For flavonols, there was almost no variation…».
  90. Lim, 2014, p. 224: «The main classes in the colour range were…».
  91. Lim, 2014, p. 224: «Anthocyanidins appear to be absent in white and yellow forms…».
  92. 1 2 Kohle, M. Photonic Structures Inspired by Nature. — Springer, 2011. — P. 39—44. — ISBN 9783642151699.
  93. Vignolini, S. et al. Photonic Structures in Plants // Biomimetics in Photonics / ed. Olaf Karthaus. — CRC Press. — P. 8—10. — ISBN 9781439877463.
  94. 1 2 3 Kamenetsky, 2012, p. 221 (figure 8.14).
  95. Kamenetsky, 2012, p. 222: «The control of flower development in ornamental geophytes differs from that in model plants Arabidopsis and Antirrhinum.».
  96. Бочанцева, 1962, с. 47.
  97. Бочанцева, 1962, с. 50.
  98. Бочанцева, 1962, с. 73.
  99. Бочанцева, 1962, с. 227: «семена лежат в трёхгнёздной коробочке шестью стопками».
  100. Бочанцева, 1962, с. 74.
  101. Бочанцева, 1962, с. 228: «запасные вещества … откладываются в виде утолщённых стенок в клетках эндосперма…».
  102. Бочанцева, 1962, с. 229: «…зародыш просвечивает сквозь эндосперм и тончайшую оболочку семени…».
  103. Бочанцева, 1962, с. 230, 231: «…в особенно тёплую зиму семенам … не хватает дней с пониженными температурами…» и т. д..
  104. Zonneveld, 2008, p. 235: «…it is the only species with 2n = 22…».
  105. Zonneveld, 2008, p. 235: «…the plants in culture under T. maximowiczii turned out to be T. linifolia».
  106. Zonneveld, 2008, p. 240: «…polyploids are concentrated in the middle and upper mountains, whereas the diploids are mainly found in the deserts and lower mountains».
  107. Rees, 1972, p. 8 (со ссылкой на работу Петровой и Силиной, 1966).
  108. Zonneveld, 2008, p. 240: «Only in T. clusiana were pentaploids found, and in T. polychroma hexaploids are recorded».
  109. 1 2 Marasek, 2012, p. 94.
  110. Marasek, 2012, p. 93: «…while the chromosome number in other genotypes ranged from 24 to 31».
  111. Zonneveld, 2008, p. 240: «In most cases in tulips, polyploidy is not an argument (any longer) to give a taxon a specific status».
  112. Shahin, A. et al. Generation and analysis of expressed sequence tags in the extreme large genomes Lilium and Tulipa // BMC Genomics. — 2012. — Vol. 13. — P. 640.
  113. Zonneveld, 2008, p. 238: «It has about 69 pg of DNA, higher then any other tulip species.».
  114. Zonneveld, 2008, pp. 220—231 (таблица).
  115. Zonneveld, 2008, p. 238: «It has on average 61.6 pg of DNA».
  116. Zonneveld, 2008, p. 241: «Going from east to west, from northern Pakistan to the Balkans, there seems to be a gradual increase in nuclear DNA content».
  117. Zonneveld, 2008, p. 241: «T. gesneriana varieties with up to 69 pg underwent meiosis in September/early October…».
  118. Zonneveld, 2008, p. 241 приводит несколько вероятных аргументов. Парадоксальность заключается в том, что большие геномы требуют меньше времени для развития несущих их органов, и наоборот..
  119. Marasek, 2012, p. 91.
  120. Marasek, 2012, p. 92.
  121. Цит. по: Жулева, В. М., Черенок, Л. Г. Мои 6 соток: Цветы луковичные и клубнелуковичные. — М.: Издательский Дом МСП, 1990. — ISBN 5757801050.
  122. Бочанцева, 1962, с. 271: «Холл пишет, что тюльпаны зацветают при посеве семенами на 5, 6, 7-й год».
  123. 1 2 Бочанцева, 1962, с. 267 (таблица 14).
  124. Бочанцева, 1962, с. 272 (таблица 16).
  125. Бочанцева, 1962, с. 230: «…от 0 до 10 °С и повышенной влажности осенью и зимой».
  126. Бочанцева, 1962, с. 253: «…когда по ночам значительно падает температура, они долго не зеленеют…».
  127. Бочанцева, 1962, с. 253: «Этот срок колеблется в пределах месяца с конца первой декады февраля до первой декады марта».
  128. Бочанцева, 1962, с. 254: «…когда бы тюльпаны ни взошли, при наступлении в апреле высоких температур они заканчивают вегетацию».
  129. Бочанцева, 1962, с. 254: «…верхняя бесцветная часть семядоли остаётся в семенной кожуре, играя роль гаустории».
  130. 1 2 3 Бочанцева, 1962, с. 259 (таблица 9).
  131. Бочанцева, 1962, с. 253: «Растения просмотренных нами 17 видов и многих сортов имели всего один главный корень … только однажды мы встретили проросток с разветвлённым корнем».
  132. Бочанцева, 1962, с. 254: «…растение любого вида или сорта тюльпана имеет в первый год жизни один семядольный лист».
  133. Бочанцева, 1962, с. 229: «Почечка, зачаток стебля и корня составляют меньшую нижнюю часть зародыша…».
  134. Бочанцева, 1962, с. 256: «…всё удлиняющийся мешковидный вырост…».
  135. Бочанцева, 1962, с. 258: «…в центре столона, через его длину … проходит воздухоносная полость».
  136. 1 2 Бочанцева, 1962, с. 260 (таблица 10).
  137. Бочанцева, 1962, с. 260: «Из покровной чешуи луковицы, образовавшейся из нижней части столона, крахмал перемещается в запасающую чешую, а покровная чешуя засыхает».
  138. 1 2 Бочанцева, 1962, с. 262 (таблица 12).
  139. Бочанцева, 1962, с. 263: «…зачаток первого питающего листа и второго низового, запасающего».
  140. Бочанцева, 1962, с. 263: «…первый зелёный лист долго растёт внутри луковицы и поздно осенью выходит из неё, но только весной показывается над почвой».
  141. Бочанцева, 1962, с. 264 (таблица 13).
  142. Бочанцева, 1962, с. 281: «Любое молодое растение тюльпана непрерывно растёт до начала пожелтения верхушки листа».
  143. Бочанцева, 1962, с. 263: «…несмотря на небольшие размеры, его консистенция, форма и окраска характерны для листьев изучаемого вида».
  144. 1 2 3 4 Бочанцева, 1962, с. 265, 266.
  145. Бочанцева, 1962, с. 270: «…в луковице тюльпана любого возраста (от первого года) всегда имеется не меньше двух почек…».
  146. Бочанцева, 1962, с. 270: «…часто она не развивается дальше меристематического бугорка…».
  147. Бочанцева, 1962, с. 269: «…часто образует не углубившееся, кучное гнездо луковиц…».
  148. Бочанцева, 1962, с. 266: «…прекращение углубления луковицы есть один из признаков наиболее раннего вступления в плодоношение».
  149. Christenhusz, 2013, p. 295: «In the past it was common practice to describe every form found in the wild or of putative wild origin in gardens as new species».
  150. Christenhusz, 2013, p. 295: «Species have been described from cultivation, based on plants of unknown origin…».
  151. Christenhusz, 2013, p. 295: «…poorly understood and unsatisfactory names, particularly in the horticultural literature».
  152. Бочанцева, 1962, с. 8: «В литературе часто приводятся описания растений, выращенных в ботанических садах Европы, без точного указания их родины, во многих случаях садовой репродукции и гибридного происхождения…» и т. д..
  153. Zonneveld, 2009, p. 218: «The main reason is that there is hardly any character that is not variable within a species…».
  154. Бочанцева, 1962, с. 156: Первые исследования зародышевых мешков тюльпана опубликовали Гиньяр (1900) и Эраст (1901), первое сравнительное исследование кариотипов — Ньютон (1925)..
  155. Бочанцева, 1962, с. 10, 143, 150.
  156. Бочанцева, 1962, с. 143—144.
  157. Бочанцева, 1962, с. 10: «Одноцветковость возникла из более или менее многоцветкового соцветия отдалённых предков путём редукции» (цитата из Талиева) и 144.
  158. 1 2 Meerow, 2012, p. 35.
  159. 1 2 Meerow, 2012, pp. 34, 35.
  160. Meerow, 2012, p. 34.
  161. Rudall, 2000, p. 355.
  162. Van Raamsdonk, 1995, p. 25.
  163. Perruzzi, 2009, p. 1359.
  164. Бочанцева, 1962, с. 9.
  165. 1 2 3 4 5 6 Zonneveld, 2009, p. 218.
  166. Бочанцева, 1962, с. 14.
  167. Бочанцева, 1962, с. 17: «В СССР известно 83 вида тюльпанов».
  168. 1 2 Govaerts, R. [apps.kew.org/wcsp/qsearch.do World Checklist of Selected Plant Families: Genus Tulipa L.]. Kew Gardens.
  169. Christenhusz, 2013, p. 295.
  170. [www.theplantlist.org/1.1/browse/A/Liliaceae/Tulipa/ Tulipa on The Plant List v1.1 (2013).]
  171. Christenhusz, 2013, p. 284, таблица.
  172. Van Raamsdonk, 1995, p. 13: «This main subdivision is still in use».
  173. Бочанцева, 1962, с. 9, 10.
  174. Christenhusz, 2013, pp. 281, 289.
  175. 1 2 3 4 Christenhusz, 2013, p. 296, таблица.
  176. Zonneveld, 2009, p. 234: «Subgenus Clusianae is distinguished from the remaining tulips by its low amount of DNA…».
  177. Бочанцева, 1962, с. 16.
  178. Zonneveld, 2009, p. 235: «The species of subgenus Orithyia are characterized by a style nearly as long as the ovary…».
  179. Van Raamsdonk, 1995, p. 13: «Eriostemones, migrated from the primary as well as from the secondary gene center (Caucasus) westwards into western Europe. The approximately 20 species».
  180. Van Raamsdonk, 1995, p. 13: «Sect. Tulipa (Leiostemones Boiss.) is mainly found in the primary gene center in Central Asia and comprises about 40 species».
  181. Christenhusz, 2013, p. 296: «At this time, it does not appear to be necessary or, indeed, warranted to accept sections in subgenus Tulipa».
  182. 1 2 Christenhusz, 2013, p. 282.
  183. 1 2 3 Тамберг, Т. Г. Новая международная классификация // Цветоводство. — 1983. — № 2. — С. 14.
  184. Силина, 1983, с. 16: «Например, в классе Простые ранние, произошедший от кл. Дюк ван Толь … были помещены Менделевы тюльпаны».
  185. Juodkaite, 2005, p. 68, описывает уничтожение последних «Рембрандтов» в Вильнюсском ботаническом саду в 2005 году..
  186. 1 2 3 [oldtulips.org/index.php?section=category&content=div_9_-_rembrandt Division 9 — Rembrandt Tulips]. Проверено 30 сентября 2014.
  187. Силина, 1983, с. 16: «Мы думаем, что эти классы [Зеленоцветковые, Бахромчатые] просуществуют недолго».
  188. Силина, 1983, с. 16: «Самой большой ошибкой, с нашей точки зрения, является уничтожение кл. Дарвиновых тюльпанов.».
  189. 1 2 Pavord, 2014, pp. 24—26.
  190. Salzmann, 2008, p. 86: «the tulip expressed renewal and peace, as well as spiritual turmoil and mystical intoxication…».
  191. Pavord, 2014, p. 22—24.
  192. Pavord, 2014, pp. 24-26.
  193. Christenhusz, 2013, pp. 282: «Tulips do not appear in Byzantine manuscripts … because the artists were not familiar with tulips», 285: «No tulips appear in the flower-strewn borders of European medieval manuscripts».
  194. Pavord, 2014, pp. 24—26: «different types of tulips 'occurred' rather than being specifically bred… collected from the wild and brought into cultivation in Ottoman gardens».
  195. Pavord, 2014, pp. 29—30.
  196. Pavord, 2014, pp. 26—27: «Tulips first appear on Iznik ceramics between about 1635 and 1640…».
  197. Pavord, 2014, pp. 27—29: «Another 300,000 bulbs were despatched for the palace gardens from Kefe (now Feodosiya in the Ukraine).».
  198. Pavord, 2014, pp. 26—27: «particular Turkish custom: to present a single perfect bloom in a narrow-necked container or vase».
  199. Pavord, 2014, pp. 27—29: «The Sultan ordered the Mayor of Istanbul to publish fixed prices for the most sought-after bulbs…».
  200. Christenhusz, 2013, p. 285: «fixed prices were set by the Mayor of Istanbul to keep speculation under control».
  201. Christenhusz, 2013, pp. 281, 282: «When Seljuk tribes moved west from their homelands in Central Asia into Anatolia, they brought tulips with them, resulting in a larger number (18) of Tulipa spp. currently occurring in Turkey, only about seven of which are native».
  202. Pavord, 2014, pp. 26—27: «an elegant waisted flower with petals that flipped at the top … comfortable, rounded creatures.».
  203. Christenhusz, 2013, p. 285: «these were probably already complex garden hybrids frequent in the Istanbul bulb trade».
  204. Pavord, 2014, «Constantinople traders were known to offer two kinds of tulip: the Cafe Lale and the Cavala Lale…».
  205. Pavord, 2014, pp. 26—27: «the etiolated, starved flowers preferred under the later reign of Ahmed III».
  206. Pavord, 2014, pp. 29—30: «Some Indian miniatures show tulips that seem to have been copied from the illustrations in early European books… extraordinarily like the the tulip illustrated by Conrad Gesner…» и т. д..
  207. Christenhusz, 2013, p. 285: «The western name for the tulip is derived from the Persian dulband, or the equivalent Turkish türbent, meaning a turban».
  208. Salzmann, 2008, p. 86: «tülbend, the name of a west Asian cotton cloth commonly used for and identified with turbans».
  209. Christenhusz, 2013, p. 285: «one explanation is that the flower was compared with turbans … An alternative explanation … is the fashion of noblemen in Istanbul to wear a tulip on their turbans».
  210. Christenhusz, 2013, p. 285: «Whatever the origin of the name, it most probably spread from Spanish tulipan or Italian tulipano into German tulpe or Dutch tulp».
  211. Christenhusz, 2013, p. 285: «where, in the Germanic languages, the ‘-an’ was mistaken for a suffix».
  212. Christenhusz, 2013, p. 285: «…and into other European languages including Latin, hence its scientific name Tulipa.».
  213. Pavord, 2014, приводит подробное описание рисунка и его предысторию и провенанс: «The painting shows a fat, low-growing flower as wide as it is high…».
  214. Christenhusz, 2013, p. 285: «Portugal, where they were introduced in 1530».
  215. Pavord, 2014, «The honour belongs to … Gesner … who saw the first tulip in April 1559…».
  216. Christenhusz, 2013, p. 285: «it is probable that Gesner’s tulip was similar to T. suaveolens (or an early selection of it)».
  217. Pavord, 2014, «sprung from a seed which has come from Constantinople or as other say from Cappadocia…».
  218. Pavord, 2014, «In 1562 some of those bulbs came into the port of Antwerp…».
  219. Goldgar, 2008, p. 32:«Popular mythology gives credit for the introduction … to de Busbecq»; «The assumption has always been made, for example by E. H. Krelage, that the Augsburg tulips had been sent by de Busbecq…».
  220. Christenhusz, 2013, p. 285: «De Busbecq stated that the flowers were beautiful but without scent … the tulips described by Belon and De Busbecq were more complex garden tulip hybrids».
  221. Pavord, 2014, «…scent being then an even more desirable characteristic in a flower than it is now.».
  222. Pavord, 2014, «He [Belon] makes it clear that merchants coming by sea to Constantinople had already built up an export trade in Turkish bulbs…».
  223. Pavord, 2014, «Clusius … plays a seminal part in the early history of tulips in Europe.».
  224. Christenhusz, 2013, p. 285: «in Vienna, he received numerous plants through diplomatic channels, among others from De Busbecq … Clusius also sent bulbs and seeds to many parts of Europe, thus spreading the popularity of the tulip.».
  225. Christenhusz, 2013, p. 285: «Some bulbs were subsequently stolen from the garden, and soon these were multiplied and grown throughout the United Provinces of the Netherlands.».
  226. Christenhusz, 2013, p. 286: «he accepted the name Tulipa (after Gesner) and sorted them into groups based on flowering time».
  227. Pavord, 2014, «slowly the fancy moved out of court circles to embrace a wider circle of aficionados.».
  228. Benschop, 2010, p. 20: «‘Duc van Tol Red and Yellow’ (1595)».
  229. Christenhusz, 2013, p. 286: «An export business was built up in France, and Dutch, Flemish, German and English buyers were plentiful.».
  230. Christenhusz, 2013, p. 286: «A craze for bulbs started in France, where, in the early 17th century, entire properties were exchanged as payment for a single tulip bulb.».
  231. Pavord, 2014, «In 1608, a miller exchanged his mill for a bulb of 'Mere Breune' … a groom was over-joyed when his father-in-law gave him as a dowry…».
  232. Christenhusz, 2013, p. 286: «The trade drifted slowly from the French to the Dutch…».
  233. Garber, 1989, p. 544: «Common bulbs did not figure in the speculation until November 1636.».
  234. Garber, 1989, p. 538: «Finally and inexplicably, the frenzy terminated...».
  235. Garber, 1989, p. 537: «Modern references to the episode depend on the brief description in Mackay…».
  236. Garber, 1989, p. 538: «…creating a long-term economic distress.».
  237. Garber, 1989, p. 553: «absence of descriptions of economic distress in accounts of the period not engaged in antispeculative moralizing… To the extent that the speculation had any impact…» и далее..
  238. Garber, 1989, p. 553: «The crash of February 1637 for rare bulbs was not of extraordinary magnitude and did not greatly affect the normal time-series pattern of rare bulb prices».
  239. Christenhusz, 2013, p. 286: «This did not decrease the interest in tulips, and there remained a steady demand for well known and new varieties throughout Europe..».
  240. Garber, 1989, pp. 553, 554: «Hyacinths replaced tulips at the start of the eighteenth century as the fashionable flower».
  241. Krelage, 1942, p. 190 (и вся глава De hyacintenhandel van 1720—36).
  242. Бочанцева, 1962, с. 275: «Широко известный … Keizerskroon существует около 200 лет. Он почти не завязывает семян и не имеет никаких признаков вырождения.».
  243. De Hertogh, 2012, p. 5: «After 1700 hyacinth came into fashion … until 1890, when tulip regained its prominence».
  244. Pavord, 2014, «the fashion for all things French waned in the wake of England’s wars with France».
  245. Pavord, 2014, «Krelage was right. The Darwin tulips were better adapted to the new vogue than the English Florists tulip…».
  246. 1 2 Tukey, H. B. Proceedings of the Second International Symposium on the Taxonomy of Cultivated Plants. — International Society for Horticultural Science, 1995. — P. 140. — ISBN 9789066059672.
  247. RHS, 1917, Darwin Tulips.
  248. De Hertogh, 2012, p. 5: «Commercial forcing increased significantly when Nicolaas Dames, a Dutch bulb grower, developed the basic technique for hyacinths in 1910».
  249. Benchop, 2010, pp. 14—15: «The research of Professor Anton Blaauw and his coworkers from the 1920s … provided the scientific physiological foundation for the bulb industry, both nationally and internationally».
  250. 1 2 RHS, 1939, p. 5.
  251. Силина, 1983, с. 15: «c 628 в 1952 году… ».
  252. Силина, 1983, с. 16: «В 1981 г. … Рембрандт — 3 (0,2 %)».
  253. Бочанцева, 1962, с. 7: «В результате экспорта луковиц дикорастущих тюльпанов из Средней Азии в 1929—1934…».
  254. Van Harten, A. M. Mutation Breeding of Vegetatively Propagated Ornamentals // Breeding For Ornamentals: Classical and Molecular Approaches / A. Vainstein. — Springer Science Media, 2008. — P. 105—128. — ISBN 9781402005084.
  255. Juodkaite, 2008, p. 66: «The first cultivars in this group of tulips were obtained by D. W. Lefeber in 1936 by crossing T. fosteriana ‘Madame Lefeber’ with a Darwin cultivar.».
  256. Veld, A. [www.oudlisse.nl/historie/Lefeber2.php D.W. Lefeber een legende in het bloembollenvak]. Vereinigung Oud Lisse (2008). Проверено 30 сентября 2014.
  257. Van Tuyl, 2012, pp. 143, 144: «the dominant cultivar in the seventies, eighties and nineties…»; таблица 6.2.
  258. 1 2 3 Van Tuyl, 2012, p. 144 (таблица 6.2).
  259. Juodkaite, 2008, p. 140: «90 % of tulips belonged to the Darwin hybrid group (4 ‘Apeldoorn’, 4 ‘Oxford’, 4 ‘Parade’).».
  260. Силина, 1983, с. 17: «Нередко, когда селекционер уходит из жизни, пропадают и его сорта.».
  261. Силина, 1983, с. 17: «Ассортимент тюльпанов быстро меняется. Объясняется это не их «старением», а гибелью из-за поражения вирусом обескрашивающего пестрения».
  262. Juodkaite, 2008, p. 139: «it is supposed that this number is about 10—12 thousands».
  263. Силина, 1983, с. 15 (таблица).
  264. Buschman, 2005, pp. 27, 32, 33.
  265. De Hertogh, 2012, p. 2 (таблица 1.1).
  266. BKD, 2014, p. 2 (таблица).
  267. 1 2 Buschman, 2005, pp. 27, 28, 32.
  268. Hiroshi, 2012, p. 115: «Only 0,8 % of tulips prodiced for cut flowers in 1997/1998 season were cultivated hydroponically. The percentage increased to 75—80 % in 2011.».
  269. De Hertogh, 2012, p. 7 (таблица 1.3).
  270. Benschop, 2010, p. 9 (таблица 1.5).
  271. Benshop, 2010, pp. 55—68, подробно описывает основные нидерландские научные и деловые учреждения.
  272. Benchop, 2010, p. 19: «The two official registration offices for flower bulbs are the Royal Horticultural Society (RHS) for daffodils and lilies and the Royal General Bulbgrowers’ Association (KAVB) for tulips».
  273. De Hertogh, p. 5: «at the end of the twentieth century they controlled about 92 % of the total world bulb trade.».
  274. 1 2 3 BKD, 2014, pp. 2—34 (таблица).
  275. Benschop, 2010, pp. 17, 18: «it takes about 25 years between the initial hybridization and the release of a new cultivar to the industry».
  276. BKD, 2014, p. 7.
  277. BKD, 2014, p. 30.
  278. Quest-Ritson, C. [www.telegraph.co.uk/gardening/gardenstovisit/11121226/The-Dutch-garden-where-tulip-bulbs-live-forever.html The Dutch garden where tulip bulbs live forever] // The Telegraph. — 2014. — № September 26.
  279. Benschop, 2010, p. 20: «The oldest tulip cultivars in the collection are ‘Duc van Tol Red and Yellow’ (1595) and ‘Zomerschoon’ (1620)».
  280. De Hertogh, 2012, p. 6: «Second, since 1992 total world bulb production has not changed significantly.».
  281. De Hertogh, 2012, p. 6: «The United States, Japan and France have declined while China, Chile, Israel and New Zealand have increased…».
  282. De Hertogh, 2012, p. 5: «The estimated data … without question undervalued the number of hectares in production».
  283. De Hertogh, 2012, p. 6: «In contrast, China has reported an increase to 4680 hectares (2010)».
  284. Buschman, 2005, pp. 28, 29, 32.
  285. Buschman, 2005, pp. 28: «Bulb cultivation for in France is largely under Dutch supervision», 29.
  286. Buschman, 2005, p. 28: «Tulip bulbs produced in France are .. partly exported for very early planting (November—December) in the Netherlands. This is because, depending on geographic location, the bulbs are three to five weeks earlier in reaching Stage G».
  287. Buschman, 2004, pp. 28: «Yields are also comparable to those in the Netherlands, except Australia where the yield, because of the warmer climate in the growing area (Tasmania), is 10 % less».
  288. 1 2 3 4 5 6 7 Зайцева, 1958, гл. «Выращивание тюльпанов в открытом грунте».
  289. Викулин, 2011, с. 41: «только детку можно выращивать в течение двух лет без выкопки…».
  290. Хондырев, В. А. Тюльпановые поля Вячеслава Хондырева // Цветоводство. — 2009. — № 13. — С. 12—13.
  291. Викулин, 2011, с. 42.
  292. Силина, 1979, с. 15.
  293. 1 2 3 4 Силина, 1979, с. 16.
  294. Rees, 1972, pp. 64 (британские данные), 66 (голландские данные).
  295. Rees, 1972, pp. 62, 63.
  296. Викулин, 2011, с. 41: «…слой земли над луковицей должен составлять две её высоты…».
  297. Викулин, 2011, с. 41: «Глубокая посадка способствует развитию замещающей луковицы…».
  298. Hiroshi, 2012, p. 114, рисунок 4.4 (существенно упрощён. Не показаны временные диаграммы для гидропонной выгонки и различия между ящичной и холодильной технологиями).
  299. 1 2 3 4 5 6 7 Hiroshi, 2012, p. 114.
  300. 1 2 3 4 5 Быков, А. 31 вопрос по выгонке тюльпанов к 8 марта // Цветоводство. — 2008. — № 50. — С. 50—51.
  301. 1 2 3 4 5 6 Быков, А. Что делать и кто виноват: два русских вопроса по выгонке тюльпанов // Цветоводство. — 2006. — № 4. — С. 23—24.
  302. 1 2 Hiroshi, 2012, p. 115.
  303. Buschman, 2005, pp. 28, 29.
  304. Benchop, 2010, p. 15: «Some examples are … (2) the use of French Tulips … ».
  305. Hiroshi, 2012, p. 115: «they are frozen at −1.5 to −2 °C until placed in greenhouse».
  306. Hiroshi, 2012, p. 115: «flowering takes place under warm conditions, however, the quality of the flowers can be reduced».
  307. 1 2 Hiroshi, 2012, pp. 113—114.
  308. Benschop, 2010, p. 43: «Very often, the daughter bulbs of plants forced in the northern hemisphere are used as planting material in these countries».
  309. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 Хрусталёва, 2012, p. 20.
  310. 1 2 Kie Yamada et al. Epidemiological Research on Botrytis Diseases of Tulip Plants Caused by B. tulipae and B. cinerea // IX International Symposium on Flower Bulbs. — ISHS Ornamental Plant Section // Acta Horticulturae, 2005. — P. 469. — ISBN 9066056088.
  311. 1 2 3 Хрусталёва, 2012, p. 19.
  312. Хрусталёва, 2012, pp. 19, 20.
  313. 1 2 3 Miller, W. et al. Ethylene Sensitivity of Tulip Cultivars // Flower Bulb Research Program Newsletter. — 2012. — № April. — P. 1—7.
  314. Cerveny, C. B. and Miller, W. Residual Effects of Ethylene on Tulip Growth and Flowering // HortScience. — 2010. — Vol. 45, № 8. — P. 1166—1168.
  315. Miller, 2012, pp. 296, 299.
  316. BKD, 2014, pp. 18, 30.
  317. Miller, W. Factors affecting ethylene sensitivity and 1-MCP response in tulip bulbs // Postharvest Biology and Technology. — 2011. — Vol. 59, № 3. — P. 238—244.
  318. Проценко, А. Е. Пестролепестность тюльпанов // Цветоводство. — 1975. — № 8. — С. 20.
  319. Васильевы, О. и Л. Пёстрая чума // Приусадебное хозяйство. — 2008. — № 4. — С. 86—88.
  320. Benschop, 2010, p. 38: «it is essential to use minimum 5-year field rotations in order to reduce disease pressure».
  321. 1 2 3 4 5 Хрусталёва, 2012, p. 21.
  322. Benshop, 2010, p. 37: «The requirements of each species and/or cultivar must be considered by the growers to maximize profitability».
  323. Benshop, 2010, p. 37: «some tulip cultivars have higher yields in sandy soils, while others perform best in clay-based soils».
  324. 1 2 Miller, W. [www.flowerbulbs.cornell.edu/newsletter/No%2026%20july%202011.pdf Easy, Large Scale Tulip Planting] // Bulb Research Newsletter. — 2011. — № 26 (July). — P. 1—7.
  325. Викулин, 2011, с. 42: «Тюльпаны в большей мере, нежели другие садовые культуры, подвержены…».
  326. Викулин, 2011, с. 42: «Из такого посадочного материала практически невозможно вырастить крупные луковицы…».
  327. Силина, 1979, с. 15: «… рекомендуется отправлять оставлять на воспроизводство только 20% I разбора, причём полученного от меньших луковиц …».
  328. Силина, 1979, с. 15: «… экстра, как правило, вообще не высаживается на размножение…».
  329. Силина, 1979, с. 16: «Раз в неделю специально обученные рабочие осматривают поля…».
  330. Hole, J. Jim Hole's Bulbs Questions and Answers. — Hole's. — P. 53. — ISBN 1894728041.
  331. Cave, Janet. Bulbs. — Time-Life Books, 1995. — P. 22. — ISBN 9780783541129. и др.
  332. Tenenbaum, F. Taylor's Encyclopedia of Garden Plants. — Houghton Mifflin Harcourt, 2003. — P. 396. — ISBN 9780618226443.

Источники

На русском языке

  • Бочанцева, З. П. Тюльпаны. Морфология, цитология и биология. — Ташкент: Изд-во АН УзССР, 1962.
  • Викулин, Ю. С. Вся агротехника тюльпанов // Цветоводство. — 2011. — № 2. — С. 40—42.
  • Зайцева, Е. Н. Тюльпаны. — М.: Госсельхозиздат, 1958.
  • Иващенко, А. А. [flower.onego.ru/lukov/tulipa/0.html Тюльпаны и другие луковичные растения Казахстана]. — Алматы: ИД «Две Столицы», 2005. — 192 с.
  • Миноранский, В. А. [www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m9/0/art.aspx?art_id=1443 Тюльпанные ковры Приманычья] // Донской временник. Год 2016-й. — 2015. — С. 95-97.
  • Силина, З. М. Тюльпаны: биология и агротехника // Цветоводство. — 1979. — № 4. — С. 13—16.
  • Силина, З. М. Тенденции мировой селекции // Цветоводство. — 1983. — № 2. — С. 15—17.
  • Хрусталёва, В. А. Болезни и вредители // Цветоводство. — 1983. — № 2. — С. 19—21.

На английском языке

  • Benschop, M. et al. The Global Flower Bulb Industry // Horticultural Reviews. — 2010. — Vol. 36. — P. 1—115.
  • Buschman, J. C. M. Globalisation — Flower — Flower Bulbs — Bulb Flowers // IX International Symposium on Flower Bulbs. — ISHS Ornamental Plant Section // Acta Horticulturae, 2005. — P. 27—33. — ISBN 9066056088.
  • Christenhusz, M. et al. Tiptoe through the tulips – cultural history, molecular phylogenetics and classification of Tulipa (Liliaceae) // Botanical Journal of the Linnean Society. — 2013. — Vol. 172. — P. 280—328.
  • Cullen, J. et al. The European Garden Flora Flowering Plants: A Manual for the Identification of Plants Cultivated in Europe. — Cambridge University Press, 2011. — ISBN 9780521761475.
  • Garber, P. M. Tulipmania // The Journal of Political Economy. — 1989. — Vol. 97, № 3. — P. 535—560.
  • De Hertogh, A. et al. Globalization of the Flower Bulb Industry // Ornamental Geophytes: From Basic Science to Sustainable Production / ed. Kamenetsky, R., Hiroshi, O.. — CRC Press, 2012. — P. 1—16. — ISBN 9781439849248.
  • Hiroshi, O. et al. Botanical and Horticultural Aspects of Major Ornamental Geophytes // Ornamental Geophytes: From Basic Science to Sustainable Production / ed. Kamenetsky, R., Hiroshi, O.. — CRC Press, 2012. — P. 77—122. — ISBN 9781439849248.
  • Juodkaite, R. et al. Evaluation of tulip (Tulipa L.) decorative capacities and resistance to Tulip breaking potyvirus in the tulip collection of the Botanical Garden of Vilnius University // Biologija. — 2005. — № 4. — P. 64—70.
  • Juodkaite, R. et al. Selection and presentation of tulip (Tulipa L.) species and cultivars to the Lithuanian Plant Genetic Resources // Biologija. — 2008. — № 2. — P. 139—146.
  • Kamenetsky, R. et al. Florogenesis // Ornamental Geophytes: From Basic Science to Sustainable Production / ed. Kamenetsky, R., Hiroshi, O.. — CRC Press, 2012. — P. 197—232. — ISBN 9781439849248.
  • Lambrechts, H. et al Carbohydrate Status of Tulip Bulbs during Cold-Induced Flower Stalk Elongation // Plant Physiology. — 1994. — Vol. 104. — P. 515—520.
  • Lim, T. K. Edible Medicinal and Non Medicinal Plants, Volume 8: Flowers. — Springer, 2014. — 1038 p. — ISBN 9789401787482.
  • Marasek-Ciolakowska, A. et al. Breeding and Genetics in genus Tulipa // Floriculture and Ornamental Biotechnology. — 2012. — Vol. 6.1. — P. 90—97. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1749-0294&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1749-0294].
  • Meerow, A. Taxonomy and Phylogeny // Ornamental Geophytes: From Basic Science to Sustainable Production / ed. Kamenetsky, R., Hiroshi, O.. — CRC Press, 2012. — P. 17—56. — ISBN 9781439849248.
  • Pavord, A. The Tulip. — Bloomsbury Publishing, 2014. — ISBN 9781408859032. (электронная книга Google)
  • Perruzzi, L. and Jarvis, C.E. Typification of Linnaean names in Liliaceae // Taxon. — 2009. — Vol. 58. — P. 1359—1365.
  • Van Raamsdonk, L.W.D. Species relationships and taxonomy in Tulipa subg. Tulipa (Liliaceae) // Plant Syst Evol. — 1995. — Vol. 195. — P. 13—44.
  • Rees, A. The Growth of Bulbs: Applied aspects of the physiology of ornamental bulbous crop plant. — London: Academic Press, 1972. — ISBN 0125854501.
  • Royal Horticultural Society. Report of the Nomenclature Committee 1914—1915 / chairman E. A. Bowles. — London: Spottiswoode, Ballantyne & Co., 1917.
  • Royal Horticultural Society. A classified list of tulip names / chairman E. A. Bowles. — London: The Royal Horticultural Society, 1939.
  • Rudall, P. et al. Consider the Lilies: Systematics of the Liliales // Monocots: Systematics and Evolution: Systematics and Evolution / ed. Wilson, K. and Morrison, D.. — 2000. — P. 347—359. — ISBN 9780643099296.
  • Salzmann, A. The Age of Tulips. Confluence and Conflict in Early Modern Consumer Culture 1550—1730 // Consumption Studies and the History of the Ottoman Empire, 1550—1922 / ed. Donald Quataert. — SUNY Press. — 2008. — ISBN 9780791444313.
  • Van Tuyl, A. et al. Breeding and Genetics of Ornamental Geophytes // Ornamental Geophytes: From Basic Science to Sustainable Production / ed. Kamenetsky, R., Hiroshi, O.. — CRC Press, 2012. — P. 131—158. — ISBN 9781439849248.
  • Zonneveld, J. M. The systematic value of nuclear genome size for ‘‘all’’ species of Tulipa L. (Liliaceae) // Plant Syst Evol. — 2009. — Vol. 281. — P. 217—245. — DOI:10.1007/s00606-009-0203-7.

На нидерландском языке

  • Bloembollenkeuringsdienst (BKD). Statistics Tulip 2012—2013. — Lisse: BKD, 2013.
  • Bloembollenkeuringsdienst (BKD). Voorlopige statistiek voorjaarsbloeiers 2013—2014. — Lisse: BKD, 2014.
  • Krelage, E. H. Bloemenspeculatie in Nederland: De Tulpomanie van 1636—'37 en de Hyacintenhandel 1720—'36. — Amsterdam: P.N. van Kampen & Zoon, 1942.

Литература

В Викицитатнике есть страница по теме
Тюльпан
  • Введенский А.И. [herba.msu.ru/shipunov/school/books/flora_sssr1935_4.djvu Род 272. Тюльпан — Tulipa] // Флора СССР : в 30 т. / гл. ред. В. Л. Комаров. — М.—Л. : Изд-во АН СССР, 1935. — Т. IV / ред. тома В. Л. Комаров. — С. 320—464. — 760 + XXX с. — 5175 экз.</span>
  • Клабуков, А. Г. Итоги интродукции и особенности биологии и агротехники тюльпанов на Урале // [flowerlib.ru/books/item/f00/s00/z0000040/st024.shtml Интродукция и приёмы культуры цветочно-декоративных растений]. — М.: Наука, 1997. — 168 с.
  • Лисянский, Б. Г., Ладыгина, Г. Б. Тюльпаны. — М.: Астрель; АСТ, 2002. — 152 с. — ISBN 5-17-014176-9 (АСТ). — ISBN 5-271-04222-7 (Астрель)
  • Силина, З.М. Декоративные травянистые растения для открытого грунта СССР: в 2 т. / Н. А. Аврорин. — Л.: Наука, Лен. отд., 1977. — Т. 2. — С. 221—317.
  • Шарипов, А., Пратов, У. Тюльпаны Средней Азии (на узб. и рус. яз.). — Ташкент: Ӱзбекистон миллий энциклопедияси, 1997. — 145 с.


Отрывок, характеризующий Тюльпан

Когда он приехал домой, уже смеркалось. Человек восемь разных людей побывало у него в этот вечер. Секретарь комитета, полковник его батальона, управляющий, дворецкий и разные просители. У всех были дела до Пьера, которые он должен был разрешить. Пьер ничего не понимал, не интересовался этими делами и давал на все вопросы только такие ответы, которые бы освободили его от этих людей. Наконец, оставшись один, он распечатал и прочел письмо жены.
«Они – солдаты на батарее, князь Андрей убит… старик… Простота есть покорность богу. Страдать надо… значение всего… сопрягать надо… жена идет замуж… Забыть и понять надо…» И он, подойдя к постели, не раздеваясь повалился на нее и тотчас же заснул.
Когда он проснулся на другой день утром, дворецкий пришел доложить, что от графа Растопчина пришел нарочно посланный полицейский чиновник – узнать, уехал ли или уезжает ли граф Безухов.
Человек десять разных людей, имеющих дело до Пьера, ждали его в гостиной. Пьер поспешно оделся, и, вместо того чтобы идти к тем, которые ожидали его, он пошел на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота.
С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился.


Ростовы до 1 го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе.
После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть, и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь, в это лето, с жестокой ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, все ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что то сражаются и что то в этом находят радостного, – тогда матери показалось, что его то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Что мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» – думала она.
В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.
Несмотря на то, что уже с 20 го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28 августа приехал Петя. Болезненно страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из под своего крылышка, Петя понял ее замыслы и, инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с ней, избегал ее и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, к которой он всегда имел особенную, почти влюбленную братскую нежность.
По обычной беспечности графа, 28 августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из рязанской и московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30 го.
С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.


31 го августа, в субботу, в доме Ростовых все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые.
Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь, на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу, между разбросанными платьями, лентами, шарфами, и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.
Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальные все таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.
– Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да?
И когда Дуняша охотно обещалась ей все сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, что бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.
Девушки, лакеи, ключница, няня, повар, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.
Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.
Бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот, и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, что говорила ключница.
– Что ж, у вас, значит, никого и нет в Москве? – говорила Мавра Кузминишна. – Вам бы покойнее где на квартире… Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.
– Не знаю, позволят ли, – слабым голосом сказал офицер. – Вон начальник… спросите, – и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.
Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.
– Можно раненым у нас в доме остановиться? – спросила она.
Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Кого вам угодно, мамзель? – сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– О, да, отчего ж, можно, – сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
– Можно, он сказал, можно! – шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, – сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
– Да что, – отвечал камердинер, вздыхая, – и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, – говорила Мавра Кузминишна. – А что, очень нездоровы? – прибавила она.
Камердинер махнул рукой.
– Не чаем довезти! У доктора спросить надо. – И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Хорошо, – сказал доктор.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
– Господи Иисусе Христе! – проговорила она.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Господа ничего не скажут… – говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.


Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, что ожидает Москву.
Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, то есть сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили исполу, а за мужицкую лошадь платили пятьсот рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.
В степенном и старом доме Ростовых распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено; и в отношении цен вещей оказалось то, что тридцать подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1 го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что, отдай одну подводу, не было причины не отдать другую, все – отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.
Проснувшись утром 1 го числа, граф Илья Андреич потихоньку вышел из спальни, чтобы не разбудить к утру только заснувшую графиню, и в своем лиловом шелковом халате вышел на крыльцо. Подводы, увязанные, стояли на дворе. У крыльца стояли экипажи. Дворецкий стоял у подъезда, разговаривая с стариком денщиком и молодым, бледным офицером с подвязанной рукой. Дворецкий, увидав графа, сделал офицеру и денщику значительный и строгий знак, чтобы они удалились.
– Ну, что, все готово, Васильич? – сказал граф, потирая свою лысину и добродушно глядя на офицера и денщика и кивая им головой. (Граф любил новые лица.)
– Хоть сейчас запрягать, ваше сиятельство.
– Ну и славно, вот графиня проснется, и с богом! Вы что, господа? – обратился он к офицеру. – У меня в доме? – Офицер придвинулся ближе. Бледное лицо его вспыхнуло вдруг яркой краской.
– Граф, сделайте одолжение, позвольте мне… ради бога… где нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой нет… Мне на возу… все равно… – Еще не успел договорить офицер, как денщик с той же просьбой для своего господина обратился к графу.
– А! да, да, да, – поспешно заговорил граф. – Я очень, очень рад. Васильич, ты распорядись, ну там очистить одну или две телеги, ну там… что же… что нужно… – какими то неопределенными выражениями, что то приказывая, сказал граф. Но в то же мгновение горячее выражение благодарности офицера уже закрепило то, что он приказывал. Граф оглянулся вокруг себя: на дворе, в воротах, в окне флигеля виднелись раненые и денщики. Все они смотрели на графа и подвигались к крыльцу.
– Пожалуйте, ваше сиятельство, в галерею: там как прикажете насчет картин? – сказал дворецкий. И граф вместе с ним вошел в дом, повторяя свое приказание о том, чтобы не отказывать раненым, которые просятся ехать.
– Ну, что же, можно сложить что нибудь, – прибавил он тихим, таинственным голосом, как будто боясь, чтобы кто нибудь его не услышал.
В девять часов проснулась графиня, и Матрена Тимофеевна, бывшая ее горничная, исполнявшая в отношении графини должность шефа жандармов, пришла доложить своей бывшей барышне, что Марья Карловна очень обижены и что барышниным летним платьям нельзя остаться здесь. На расспросы графини, почему m me Schoss обижена, открылось, что ее сундук сняли с подводы и все подводы развязывают – добро снимают и набирают с собой раненых, которых граф, по своей простоте, приказал забирать с собой. Графиня велела попросить к себе мужа.
– Что это, мой друг, я слышу, вещи опять снимают?
– Знаешь, ma chere, я вот что хотел тебе сказать… ma chere графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это все дело наживное; а каково им оставаться, подумай!.. Право, у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть. Знаешь, думаю, право, ma chere, вот, ma chere… пускай их свезут… куда же торопиться?.. – Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая нибудь постройка галереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, – и привыкла, и долгом считала всегда противоборствовать тому, что выражалось этим робким тоном.
Она приняла свой покорно плачевный вид и сказала мужу:
– Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и все наше – детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на сто тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри: вон напротив, у Лопухиных, еще третьего дня все дочиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.
Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
– Папа! об чем вы это? – сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
– Ни о чем! Тебе что за дело! – сердито проговорил граф.
– Нет, я слышала, – сказала Наташа. – Отчего ж маменька не хочет?
– Тебе что за дело? – крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Папенька, Берг к нам приехал, – сказала она, глядя в окно.


Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, – сказал граф, – что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Один предвечный бог, папаша, – сказал Берг, – может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они – оно, – поправился он, – показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, – сказал он скороговоркой. – Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! – И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого то вопроса, смотрела на него.
– Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! – сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… – «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? – сказал Берг.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Я не понимаю, что делают люди, – сказала графиня, обращаясь к мужу, – мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
Граф хотел что то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– А у меня к вам, папаша, большая просьба, – сказал он.
– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.
– Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!.. – закричал старый граф. – Голова кругом идет. – И он вышел из комнаты.
Графиня заплакала.
– Да, да, маменька, очень тяжелые времена! – сказал Берг.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
– Ты знаешь за что? – спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, – сказал Петя. – Мне Васильич сказал. По моему…
– По моему, – вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, – по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие нибудь?.. – Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! – закричала она. – Они остаются!..
– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:
– Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!
– Кто? Кто?
– Смотрите, ей богу, Безухов! – говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.
– Ей богу, Безухов, в кафтане, с каким то старым мальчиком! Ей богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!
– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости.
– Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.
Действительно, хотя уже гораздо дальше, чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что то, остановился.
Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.
– Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! – кричала она, протягивая ему руку. – Как это вы? Зачем вы так?
Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета. продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.
– Что с вами, граф? – спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.
– Что? Что? Зачем? Не спрашивайте у меня, – сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своей прелестью.
– Что же вы, или в Москве остаетесь? – Пьер помолчал.
– В Москве? – сказал он вопросительно. – Да, в Москве. Прощайте.
– Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! – сказала Наташа. – Мама, позвольте, я останусь. – Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и что то хотел сказать, но графиня перебила его:
– Вы были на сражении, мы слышали?
– Да, я был, – отвечал Пьер. – Завтра будет опять сражение… – начал было он, но Наташа перебила его:
– Да что же с вами, граф? Вы на себя не похожи…
– Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра… Да нет! Прощайте, прощайте, – проговорил он, – ужасное время! – И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.
Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковой и немного насмешливой, радостной улыбкой.


Пьер, со времени исчезновения своего из дома, ужа второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.
Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что все теперь кончено, все смешалось, все разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад я брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г жа Баздеева уехала в деревню.
– Ах, да, сейчас, подожди… Или нет… да нет, поди скажи, что сейчас приду, – сказал Пьер дворецкому.
Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел во двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себя устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем чтобы его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.
Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.
Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.
Беспрестанно оглядываясь на со всех сторон двигавшиеся обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.
Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.
Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.
– Дома? – спросил Пьер.
– По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в торжковскую деревню, ваше сиятельство.
– Я все таки войду, мне надо книги разобрать, – сказал Пьер.
– Пожалуйте, милости просим, братец покойника, – царство небесное! – Макар Алексеевич остались, да, как изволите знать, они в слабости, – сказал старый слуга.
Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.
– Да, да, знаю. Пойдем, пойдем… – сказал Пьер и вошел в дом. Высокий плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней; увидав Пьера, он сердито пробормотал что то и ушел в коридор.
– Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, – сказал Герасим. – В кабинет угодно? – Пьер кивнул головой. – Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.
Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.
Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и, наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.
Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.
– Извозчика отпустить прикажете?
– Ах, да, – очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая. – Послушай, – сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными восторженными глазами глядя на старичка. – Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..
– Сказывали, – отвечал Герасим.
– Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, что я скажу…
– Слушаюсь, – сказал Герасим. – Кушать прикажете?
– Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, – сказал Пьер, неожиданно покраснев.
– Слушаю с, – подумав, сказал Герасим.
Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постели.
Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.


1 го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя, на другой стороне, теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя – напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Все бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
К десяти часам утра 2 го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в десять часов утра 2 го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. Начиная с 26 го августа и по 2 е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые и когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2 го сентября в десять часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого. Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыханио этого большого и красивого тела.
– Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps, [Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!] – сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou и подозвал переводчика Lelorgne d'Ideville. «Une ville occupee par l'ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur, [Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность.] – думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую перед ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что, наконец, свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе? – подумал он. – Вот она, эта столица, у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им! – думал он о своих войсках. – Вот она, награда для всех этих маловерных, – думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. – Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clemence est toujours prompte a descendre sur les vaincus. [царей. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным.] Я должен быть великодушен и истинно велик. Но нет, это не правда, что я в Москве, – вдруг приходило ему в голову. – Однако вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия… Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, что совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, – да, это Кремль, да, – я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложной политикой их двора, что я люблю и уважаю Александра и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре – скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»
– Qu'on m'amene les boyards, [Приведите бояр.] – обратился он к свите. Генерал с блестящей свитой тотчас же поскакал за боярами.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни reunion dans le palais des Czars [собраний во дворце царей.], где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтобы окончательно тронуть сердца русских, он, как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без упоминания о ma chere, ma tendre, ma pauvre mere, [моей милой, нежной, бедной матери ,] он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dedie a ma chere Mere. Нет, просто: Maison de ma Mere, [Учреждение, посвященное моей милой матери… Дом моей матери.] – решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной. Но что же так долго не является депутация города?» – думал он.
Между тем в задах свиты императора происходило шепотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованны. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие), пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule [смешным] положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было во что бы то ни стало собрать хоть какую нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.
– Il faudra le lui dire tout de meme… – говорили господа свиты. – Mais, messieurs… [Однако же надо сказать ему… Но, господа…] – Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.
– Mais c'est impossible… [Но неловко… Невозможно…] – пожимая плечами, говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule…
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выстрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву, в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер коллежского вала, ожидая депутации.


Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочивший улей.
В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.
Так же весело в жарких лучах полуденного солнца вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так, как в живых ульях, летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, – ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные продолговатые, смазанные медом пчелы грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шепотом труда тянущих вощину, – сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.
Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Все запущено и загажено. Грабительницы – черные пчелы – шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюзжание; где нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно, сверх сил, тащат прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко, как пух, спадает сверху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных черных кругов спинка с спинкой сидящих тысяч пчел и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть, жаля его, – остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.
Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камерколлежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, – депутации.
В разных углах Москвы только бессмысленно еще шевелились люди, соблюдая старые привычки и не понимая того, что они делали.
Когда Наполеону с должной осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом и, отвернувшись, продолжал ходить молча.
– Подать экипаж, – сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье.
– «Moscou deserte. Quel evenemeDt invraisemblable!» [«Москва пуста. Какое невероятное событие!»] – говорил он сам с собой.
Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.
Le coup de theatre avait rate. [Не удалась развязка театрального представления.]


Русские войска проходили через Москву с двух часов ночи и до двух часов дня и увлекали за собой последних уезжавших жителей и раненых.
Самая большая давка во время движения войск происходила на мостах Каменном, Москворецком и Яузском.
В то время как, раздвоившись вокруг Кремля, войска сперлись на Москворецком и Каменном мостах, огромное число солдат, пользуясь остановкой и теснотой, возвращались назад от мостов и украдчиво и молчаливо прошныривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое. Такая же толпа людей, как на дешевых товарах, наполняла Гостиный двор во всех его ходах и переходах. Но не было ласково приторных, заманивающих голосов гостинодворцев, не было разносчиков и пестрой женской толпы покупателей – одни были мундиры и шинели солдат без ружей, молчаливо с ношами выходивших и без ноши входивших в ряды. Купцы и сидельцы (их было мало), как потерянные, ходили между солдатами, отпирали и запирали свои лавки и сами с молодцами куда то выносили свои товары. На площади у Гостиного двора стояли барабанщики и били сбор. Но звук барабана заставлял солдат грабителей не, как прежде, сбегаться на зов, а, напротив, заставлял их отбегать дальше от барабана. Между солдатами, по лавкам и проходам, виднелись люди в серых кафтанах и с бритыми головами. Два офицера, один в шарфе по мундиру, на худой темно серой лошади, другой в шинели, пешком, стояли у угла Ильинки и о чем то говорили. Третий офицер подскакал к ним.
– Генерал приказал во что бы то ни стало сейчас выгнать всех. Что та, это ни на что не похоже! Половина людей разбежалась.
– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.