Улица Тимура Фрунзе (Москва)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Улица Тимура Фрунзе
Москва

"Реконструированные" дома в начале улицы накрыты тяжеловесными мансардными крышами
Общая информация
Страна

Россия

Город

Москва

Округ

ЦАО

Район

Хамовники

Ближайшие станции метро

Парк культуры

Прежние названия

Тёплый переулок

[www.openstreetmap.org/?lat=55.73528&lon=37.58778&zoom=15&layers=M на OpenStreetMap]
[maps.google.com/maps?ll=55.73528,37.58778&q=55.73528,37.58778&spn=0.03,0.03&t=k&hl=ru на Картах Google]
Координаты: 55°44′07″ с. ш. 37°35′16″ в. д. / 55.73528° с. ш. 37.58778° в. д. / 55.73528; 37.58778 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=55.73528&mlon=37.58778&zoom=17 (O)] (Я)Улица Тимура Фрунзе (Москва)Улица Тимура Фрунзе (Москва)

Улица Тимура Фрунзе (с XVIII века по 1965 Тёплый переулок) в районе Хамовники ЦАО Москвы проходит параллельно Садовому кольцу от Комсомольского проспекта до Зубовской улицы. К ней примыкают с западной (нечётной) стороны улица Россолимо, с восточной (чётной) — Зубовский проезд, Дашков переулок, а также превратившиеся во внутриквартальные проезды Большой и Малый Чудов переулки.





Происхождение названия

Названа в память Героя Советского Союза Т. М. Фрунзе. Прежнее название, Тёплый переулок, производится от располагавшихся здесь в XVIII веке бань.

Примечательные здания и сооружения

По нечётной стороне

  • № 1/2 — Храм святителя Николая в Хамовниках
  • № 3 — Ахлебаевский странноприимный дом (1849—1850, архитектор М. Д. Быковский).
  • № 3 стр. 3, 4, № 11 стр. 15 — двухэтажная застройка XIX века. За ней — средняя школа № 588.
  • № 11 — бывшая Шелко-ткацкая фабрика с красильной К. О. Жиро (начало XX века, аритектор Р. И. Клейн)[1]. В советское время — шёлковый комбинат «Красная Роза», строения которого были перестроены под офисы в 2000-х годах. Включал в себя пережившую пожар 1812 года городскую усадьбу Всеволожских (1806—1840, заменена новоделом в 2008 году[2]).

По чётной стороне

Напишите отзыв о статье "Улица Тимура Фрунзе (Москва)"

Примечания

  1. Москва торговая // Московское наследие. — 20015. — № 4 (40). — С. 17.</span>
  2. [www.iarex.ru/articles/15912.html «Убитая Москва»: усадьба Всеволожского]. ИА REX (30 мая 2011). Проверено 16 июня 2014.
  3. [mosenc.ru/encyclopedia?task=core.view&id=10557 Щербина Владимир Родионович]. Лица Москвы. Московская энциклопедия. Проверено 9 марта 2015.
  4. </ol>

См. также

В. Бушин, «Кому мешал Теплый переулок?», статья в «Литературной газете», 26 октября 1965 года.


Отрывок, характеризующий Улица Тимура Фрунзе (Москва)

Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.