Уолстонкрафт, Мэри

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Мэри Уолстонкрафт
англ. Mary Wollstonecraft

Мэри Уолстонкрафт, Джон Опи (ок. 1797)
Дата рождения:

27 апреля 1759(1759-04-27)

Место рождения:

Лондон, Англия

Дата смерти:

10 сентября 1797(1797-09-10) (38 лет)

Место смерти:

Лондон, Англия

Гражданство:

Великобритания

Род деятельности:

Писательница, философ, феминистка

Язык произведений:

Английский

Мэ́ри Уо́лстонкрафт (англ. Mary Wollstonecraft, [ˈmɛəri ˈwʊlstənkrɑːft], 27 апреля 1759, Лондон — 10 сентября 1797, Лондон) — британская писательница, философ и феминистка XVIII века. Автор романов, трактатов, сборника писем, книги об истории Великой французской революции, книги о воспитании и детской книги. Уолстонкрафт известна своим эссе «В защиту прав женщин» (1792), в котором она утверждает, что женщины не являются существами, стоящими на более низкой ступени развития по отношению к мужчинам, но кажутся такими из-за недостаточного образования. Она предлагает рассматривать и мужчин и женщин как разумных существ и представляет общественный строй, основанный на разуме.

Среди широкой публики и особенно у феминисток события личной жизни Уолстонкрафт получили более широкую известность, чем её произведения, из-за своей необычности, а подчас и скандальности. После двух неудачных романов с Генри Фюзели и Гильбертом Имлеем (англ.) Уолстонкрафт вышла замуж за Уильяма Годвина, философа, предтечу анархистского движения. Их дочь Мэри Шелли известна как автор романа «Франкенштейн». Уолстонкрафт умерла в тридцать восемь лет от родильной горячки, оставив после себя несколько незаконченных рукописей.

После смерти писательницы Годвин в 1798 году издал мемуары о своей жене, женщине без предрассудков, чем невольно повредил её репутации. Однако с усилением феминистского движения в начале XX века взгляды Уолстонкрафт на женские права и критика типичного представления о женственности становились всё более важными. Сегодня Уолстонкрафт считается одним из первых феминистских философов, а её жизнь и работы оказали большое влияние на многих феминисток.





Детство и юность

Уолстонкрафт родилась 27 апреля 1759 года в лондонском районе Спиталфилдз (англ.). Её отец растратил состояние семьи, участвуя в различных спекуляциях, и из-за тяжелого финансового положения Уолстонкрафтам приходилось часто переезжать[1]. Позднее отец заставил Мэри отказаться от той части денег, которые она унаследовала бы по достижении совершеннолетия. Кроме того, глава семьи пил и часто избивал свою жену. В юности Мэри ложилась спать рядом с дверью в спальню матери, чтобы защитить её[2]. На протяжении всей своей жизни Мэри имела сильное влияние на сестёр — Эверину (Эверайну) и Элизу. Так, например, в 1784 году убедила Элизу, страдавшую от послеродовой депрессии, оставить мужа и младенца. Презирая общепринятые нормы, Мэри подготовила всё, чтобы сестра могла бежать. Подобный поступок был немыслим в то время: Элиза не смогла более вступить в брак и, потеряв все средства к существованию, была вынуждена работать за гроши[3].

Молодость Уолстонкрафт была отмечена дружбой с двумя женщинами. Первой была Джейн Арден (англ. Jane Arden) из Беверли. Они часто читали книги вместе и посещали лекции отца Арден, философа-самоучки. Уолстонкрафт наслаждалась интеллектуальной атмосферой семьи Арден, высоко ценила свою дружбу с Джейн и даже относилась к подруге собственнически. Она писала Джейн: «У меня сформировалось романтическое понимание дружбы… Я немного своеобразна в своих представлениях о любви и дружбе; я должна занимать либо первое место, либо никакого»[4]. В некоторых письмах отчётливо прослеживаются эмоциональное непостоянство и склонность к депрессии, преследовавшие Мэри в течение всей жизни[5].

Второй и гораздо более важной была дружба с Фэнни Блад (Fanny Blood), которая, как утверждала Мэри Уолстонкрафт, способствовала расширению её кругозора[6]. Несчастная в семейной жизни, Уолстонкрафт покинула родительский дом в 1778 году и поступила в компаньонки к Саре Доусон, вдове, жившей в Бате. Уолстонкрафт пришлось нелегко на службе у женщины с тяжёлым характером, но полученный опыт впоследствии очень помог в работе над «Мыслями об образовании дочерей (англ.)» (1787). В 1780 году Мэри вернулась домой, чтобы ухаживать за умирающей матерью[7], а после смерти матери оставила службу и уехала к Бладам. В течение двух лет, проведённых с Бладами, Уолстонкрафт поняла, что идеализировала Фэнни, которая придерживалась традиционных женских ценностей. Но Уолстонкрафт всегда оставалась преданной Фэнни и её семье[8].

С Блад она мечтала о жизни в «женской утопии»: девушки планировали вместе снимать комнаты и поддерживать друг друга эмоционально и материально, что, однако, было неосуществимо из-за недостатка средств. Чтобы заработать на жизнь, Уолстонкрафт, её сёстры и Фэнни Блад организовали школу в Ньюингтон-Грин (Newington Green), диссентерской коммуне[9]. Блад вскоре обручилась и, после заключения брака, её муж — Хью Скейз — увез её в Европу на лечение[10]. Несмотря на это, здоровье Блад ухудшилось ещё сильнее после беременности. В 1785 году Уолстонкрафт оставила школу, уехала к подруге, чтобы ухаживать за ней, но вскоре Фэнни умерла[11]. После отъезда Мэри школа в Ньюингтон-Грин закрылась[12]. Смерть Блад оказала сильнейшее влияние на Уолстонкрафт и вдохновила на создание первого романа «Мэри (англ.)» (1788)[13].

«Первая нового рода»

После смерти Блад друзья Уолстонкрафт помогли ей получить должность гувернантки для дочерей англо-ирландской семьи Кингсборо в Ирландии. Отношения Уолстонкрафт с леди Кингсборо не сложились[14], но девочки обожали свою гувернантку. Маргарет Кинг позже сказала, что Уолстонкрафт «освободила её от всех предрассудков»[15]. Впечатления от работы в семье Кингсборо вошли в единственную детскую книгу Уолстонкрафт «Оригинальные рассказы из действительности (англ.)» (1788)[16].

Разочарованная ограниченным выбором, открытым для женщины в современном ей обществе (размышления на эту тему нашли отражение в главе «Мыслей об образовании дочерей», названной «Неудачная ситуация женщин, модно образованных, и оставленных без состояния»), Мэри оставила работу гувернантки и начала карьеру писательницы. Это был смелый шаг, так как в то время женщине сложно было заработать на жизнь писательским трудом. Как Мэри писала сестре Эверайне в 1787 году, она пыталась стать «первой из нового рода»[17]. С помощью либерального издателя Джозефа Джонсона Уолстонкрафт нашла в Лондоне жильё и работу[18]. Сам Джонсон стал для Мэри намного большим, чем просто другом — в своих письмах она называла его отцом и братом[19]. Выучив французский и немецкий языки, Уолстонкрафт занялась переводами[20], среди которых наиболее известны «О важности религиозных мнений» Жака Неккера и «Элементы этики для использования детьми» Христиана Готтхильфа Зальцмана. Она также писала рецензии — в основном, на романы для периодического издания Джонсона «Аналитического обзора». Её кругозор расширялся не только благодаря чтению, необходимому для работы критика, но также и благодаря людям, с которыми она встречалась. Уолстонкрафт посещала известные обеды Джонсона, где познакомилась с радикальным памфлетистом Томасом Пейном и философом Уильямом Годвином. После первой встречи Годвин и Уолстонкрафт были разочарованы друг в друге: Годвин приехал, чтобы послушать Пейна, но Уолстонкрафт нападала на него весь вечер, не соглашаясь почти по любому вопросу.

В Лондоне у Уолстонкрафт завязались романтические отношения с художником Генри Фюсли. Она писала, что восхищалась его гением, «великолепием его души, живым умом и обаянием»[21]. Фюсли был женат, и Уолстонкрафт предложила платонический тройственный союз ему и его жене. Супруга Фюсли была потрясена таким предложением, а сам Фюсли прекратил все отношения с Уолстонкрафт[22]. После разрыва она уехала во Францию, так как желала забыть неприятную историю, а, кроме того, хотела поучаствовать в революционных событиях, прославленных ею в недавней «Защите прав человека» (1790). Это эссе было создано в ответ на консервативный критический анализ французской революции в книге «Размышления о Французской революции» Эдмунда Бёрка, и неожиданно сделало писательницу известной. Её сравнивали с такими ведущими светилами мира литературы, как богослов и проповедник Джозеф Пристли и Томас Пейн, чья книга «Права человека» (1791) оказалась самым популярным ответом на выпады Бёрка. Идеи Пейна из «Прав человека» получили развитие в самой знаменитой работе Уолстонкрафт «Защита прав женщины» (1792)[23].

Франция и Гильберт Имлей

В декабре 1792 года Уолстонкрафт приехала в Париж. За четыре месяца до этого монархия во Франции была уничтожена, начался судебный процесс над Людовиком XVI, в стране разворачивался революционный террор. Мэри присоединилась к кругу британских подданных (среди них была и Хелен Мария Уильямс), находившихся в столице Франции[24]. Только что написав «Защиту прав женщины», Уолстонкрафт была полна решимости претворить свои идеи в жизнь. Она познакомилась с американским авантюристом Гильбертом Имлеем (англ.), в чьем лице нашла идеального героя. Отрицавшая до того сексуальную составляющую любовных отношений, она страстно влюбилась в Имлея[25]. 14 мая 1794 года Мэри родила своего первого ребёнка — Фэнни, названную так в честь близкой подруги[26]. Уолстонкрафт была вне себя от радости; она написала другу: «Моя маленькая девочка начинает сосать настолько МУЖЕСТВЕННО, что её отец нахально утверждает, будто она напишет вторую часть „Прав женщины“»[27]. Несмотря на бытовые тяготы и опасности революционного террора, Уолстонкрафт продолжала активно писать. Находясь в Гавре в северной Франции, она описала историю ранней революции в книге «Исторический и моральный взгляд на французскую Революцию», изданной в Лондоне в декабре 1794 года[28].

Тем временем политическая ситуация ухудшалась: Великобритания объявила войну Франции, британские граждане, находящиеся во Франции как подданные враждебной страны, оказались в большой опасности. Чтобы оградить от преследований Уолстонкрафт, Имлей формально зарегистрировал её в 1793 году как свою жену. На самом деле брак между ними так и не был заключён[29]. Многие из друзей Уолстонкрафт (в том числе Томас Пейн), были арестованы, некоторые казнены. Сёстры Уолстонкрафт были уверены, что она заключена в тюрьму. Возвратясь в Англию, Уолстонкрафт продолжала называть себя даже в кругу родных «госпожой Имлей», чтобы её дочь не прослыла незаконнорождённой[30].

Имлей же охладел к Мэри, которая была целиком поглощена домом и дочерью, и вскоре оставил её. Он обещал вернуться в Гавр, куда Уолстонкрафт уехала рожать, но его длительное отсутствие и редкие письма в ответ на страстные призывы убедили Мэри в том, что Имлей неверен. Письма к нему в тот период полны уговоров и жалоб, которые большинство критиков объясняют глубоким унижением женщины, а другие — окружавшей обстановкой: Уолстонкрафт была оставлена одна с ребёнком в центре революционных событий[31].

Англия и Уильям Годвин

В поисках Имлея Уолстонкрафт вернулась в Лондон в апреле 1795 года, но тот окончательно разорвал отношения. В мае 1795 года она попыталась совершить самоубийство, вероятно, с помощью настойки опия, но Имлей спас её жизнь (неясно, как именно)[32]. Надеясь вернуть его привязанность, Уолстонкрафт одна, с маленькой дочерью и горничной, совершила путешествие в Скандинавию, чтобы от имени Имлея провести деловые переговоры и поправить его финансовое положение. Она описывала свои впечатления в письмах-размышлениях, адресованных Имлею; большая их часть была издана в 1796 году отдельной книгой «Письма, написанные в Швеции, Норвегии и Дании»[33]. Когда Уолстонкрафт вернулась в Англию и поняла, что отношения с Имлеем всё-таки закончены, то совершила вторую попытку самоубийства, написав ему:

Пусть мои обиды уйдут со мной! Скоро, очень скоро, я обрету покой. Когда Вы получите это письмо, моя горячая голова будет холодна […] Я брошусь в Темзу, там, где никто не сможет вырвать меня из рук смерти, которую я так жажду. Да благословит Вас Бог! Желаю Вам никогда не испытать того, что Вы заставили меня пережить. Когда-нибудь Ваша душа пробудится, раскаяние найдет путь к Вашему сердцу, и среди Вашего триумфа я предстану перед Вами, жертва Вашего обмана[34].

Дождливой ночью перед тем, как броситься в Темзу, она долго бродила по улицам, «чтобы утяжелить одежду водой». Случайный прохожий спас её[35]. Уолстонкрафт считала свою попытку самоубийства не актом отчаяния, а продуманным поступком: «Мне только приходится сетовать на то, что когда горечь смерти прошла, я была жестоко возвращена в жизнь и страдание. Но твёрдое намерение не может быть расстроено разочарованием, и я не позволю считать отчаянной попыткой то, что было одним из самых спокойных действий разума. В этом отношении я ответственна только перед самой собой. Если бы я беспокоилась о том, что называют репутацией, именно другими обстоятельствами я была бы обесчещена»[36].

Через некоторое время Уолстонкрафт вернулась к жизни, возобновила связи с кругом Джозефа Джонсона, особенно с Мэри Хейс, Элизабет Инчбалд, Сарой Сиддонс, Уильямом Годвином и снова занялась литературой. Постепенно отношения Годвина и Уолстонкрафт переросли в страстный роман[37]. Годвин прочёл её «Письма, написанные в Швеции, Норвегии и Дании» и позже писал: «Если когда-либо была книга, рассчитанная на то, чтобы сделать мужчину влюблённым в автора, вот это, мне кажется, та книга. Она говорит о своих печалях так, что заполняет нас меланхолией и растворяет в нежности, в то же время она проявляет гениальность, вызывая наше восхищение»[38]. Они поженились 29 марта 1797 года, чтобы узаконить ребёнка, которого ждала Мэри. Тогда открылось, что Уолстонкрафт никогда не была замужем за Имлеем. Из-за этого брака от супругов Годвин отвернулись некоторые из их знакомых. Многие обвиняли Годвина в непоследовательности: в философском трактате «Политическая справедливость» он выступал за отмену института брака, в жизни же связал себя узами супружества[39]. Сохраняя каждый свою независимость, муж и жена поселились в двух смежных домах, известных под названием Многоугольник. Супруги часто обменивались письмами[40]. По всеобщему мнению, это были счастливые и прочные, хотя трагически короткие отношения[41].

Смерть и «Мемуары» Годвина

30 августа 1797 года Уолстонкрафт родила вторую дочь — Мэри. Хотя вначале казалось, что роды прошли нормально, у матери началось внутриматочное заражение (во время родов часть плаценты не вышла и послужила причиной начала болезни), что было обычным явлением в XVIII веке. 10 сентября после нескольких дней мучений Уолстонкрафт умерла от септицемии[42]. Годвин был опустошён: он написал другу Томасу Холкрофту: «Я твёрдо верю, ровни ей в мире не существует. Я знаю по опыту, что мы были созданы, чтобы сделать друг друга счастливыми. У меня нет никакой надежды, что я могу опять когда-либо познать счастье»[43]. Она была похоронена на кладбище старой церкви святого Панкратия, там же ей поставлен памятник. Позднее останки её и Годвина были перевезены в Борнмут. На надгробной плите значится: «Мэри Уолстонкрафт Годвин, автор эссе „Защита прав женщины“: родилась 27 апреля 1759 г., умерла 10 сентября 1797 г.»[44].

В январе 1798 года Годвин издал свои «Мемуары об авторе „Защиты прав женщины“». Хотя Годвин изобразил жену с любовью, состраданием и искренностью, многие читатели были шокированы тем, что он рассказал о внебрачных детях Уолстонкрафт, её любовных связях и попытках самоубийства[45]. Романтический поэт Роберт Саути обвинил его в «недостатке чувств и в раздевании мёртвой жены донага»[46]. «Мемуары» Годвина изображают Уолстонкрафт как женщину со скептическим отношением к религии (большим, чем можно было судить по её произведениям); личность, способную испытывать глубокие чувства, готовую к сопереживанию и в то же время рациональную[47]. Взгляды Годвина на Уолстонкрафт господствовали в течение всего XIX века и привели к появлению таких стихотворений, как, например, «Уолстонкрафт и Фюсли» поэта Роберта Браунинга и стихотворения Уильяма Роско, в котором есть следующие строки:

Hard was thy fate in all the scenes of life
As daughter, sister, mother, friend, and wife;
But harder still, thy fate in death we own,
Thus mourn’d by Godwin with a heart of stone[48].

Наследие

По определению историка Коры Каплан Уолстонкрафт оставила «странное» наследство: она была «автор-активист, искусный во многих жанрах», но «вплоть до последней четверти века жизнь Уолстонкрафт вызывала более значительный интерес, чем её творчество»[49]. Под воздействием «Мемуаров» Годвина в обществе на целое столетие сформировалось негативное отношение к Уолстонкрафт. Мария Эджуорт вывела писательницу в образе «капризной» Гарриет Фрик в романе «Белинда» (1801). Вслед за ней и другие романисты: Мэри Хейз, Шарлот Смит, Фанни Берни и Джейн Уэст, желая преподать «моральный урок» своим читателям, создали ряд подобных персонажей[50]. Исследователь жизни и творчества Уолстонкрафт Вирджиния Сапиро отмечает, что лишь очень немногие в XIX веке читали и изучали её произведения, поскольку господствовало мнение, «что женщина, обладающая чувством собственного достоинства, не должна [их] читать»[51]. Одним важным исключением была Джордж Элиот, написавшая эссе о ролях и правах женщин, в котором сравнивает Уолстонкрафт с Маргарет Фуллер, американской феминисткой. Когда началось современное феминистское движение, такие разные по своим политическим убеждениям женщины, как Вирджиния Вулф и Эмма Гольдман, обратили внимание на личность Уолстонкрафт и выразили восхищение её «жизненными экспериментами» (определение Вулф в известном эссе)[52]. Многие, однако, продолжали осуждать образ жизни Уолстонкрафт, и значение её произведений всё ещё игнорировались.

Только с появлением научной феминистской критики в 1960-х и 1970-х годах труды Уолстонкрафт наконец были признаны основополагающими для данного вопроса. Их судьба отразила судьбу самого феминистского движения. В начале 1970-х годов были изданы шесть крупных биографий Уолстонкрафт, представляющих её «страстную жизнь в приложении к её радикальным и рационалистическим намерениям»[53]. Историки смотрели на Уолстокрафт как на парадоксальную, но всё же интригующую фигуру, не соответствующую версии феминизма 1970-х годов, где личная жизнь связана с политической жизнью. В 1980-х и 1990-х годах появилась ещё одна концепция Уолстонкрафт, описывающая её ещё как существо своего времени. Такие учёные, как Клаудия Джонсон, Гэри Келли и Вирджиния Сапиро, указывали на связь между мыслью Уолстонкрафт и другими важными идеями XVIII века о чувствах, экономике и политической теории.

В последние годы произведения Уолстонкрафт воздействовали на феминизм вне научного сообщества. Айаан Хирси Али, феминистка, критически относящаяся к мусульманским взглядам на женщин, процитировала памфлет «Права женщина» в своей автобиографии и написала, что была «вдохновлена Мэри Уолстонкрафт, которая первой открыла женщинам, что они способны рассуждать, как мужчины, и заслуживают тех же самых прав»[54]. Следует также отметить движение феминисток «пролайф» (англ. pro-life feminism), члены которого ссылаются на заявления Уолстонкрафт против искусственного аборта[55].

Главные произведения

Учебные произведения

В большинстве ранних произведений Уолстонкрафт обращается к вопросу образования. Она собрала «Женскую хрестоматию» — антологию литературных отрывков «для совершенствования молодых женщин» — и перевела две детские книги: «Молодой Грандисон» (англ. Young Grandison) Марии Гертрёйды ван де Веркен де Камбон и «Основы нравственности» (Elements of Morality) Кристиана Готхилфа Зальцмана. И в книге «Размышления об образовании дочерей» (1787), и в книге для детей «Оригинальные рассказы из реальной жизни» (1788) Уолстонкрафт поддерживает идею воспитания детей в духе зарождающегося среднего класса, ценящего самодисциплину, честность, бережливость и социальную удовлетворённость[56]. Обе книги также подчеркивают важность развития детского разума; здесь Уолстонкрафт близки идеи философа XVII века Джона Локка[57]. Однако значительное внимание, уделяемое религиозной вере и чувствам, отличает её труд от труда Локка и связывает это произведение с сенсуализмом, популярными в конце XVIII века[58]. Оба текста также поддерживают образование женщин — тема, которая вызывала в то время яростные споры и к которой писательница будет обращаться не раз в течение всей последующей жизни (особенно в «Защите прав женщины»). Уолстонкрафт утверждает, что образованные женщины будут хорошими женами и матерями и в конечном счёте способствуют благу государства[59].

«Защита прав человека» (1790)

Изданная в ответ на книгу Эдмунда Бёрка «Размышления о революции во Франции» (1790) — защиту конституционной монархии, аристократии и англиканской церкви — «Защита прав человека» (1790) Уолстонкрафт подвергает критике на аристократию и поддерживает республиканцев. Это было первым ответом на «Размышления…» Бёрка в войне брошюр, ставшей впоследствии известной как «Спор о революции», в котором трактат Томаса Пейна «Права человека» (1792) стал призывом к действию для реформаторов и радикалов.

Уолстонкрафт осуждала не только монархию и наследственные привилегии, но также и язык, который Бёрк использовал, чтобы отстоять свои консервативные убеждения. В известном отрывке из «Размышлений» Бёрк сокрушался: «Я думал, что десять тысяч мечей должны были бы выпрыгнуть из ножен, чтобы отомстить даже за взгляд, угрожавший ей [Марии-Антуанетте] оскорблением. Но века рыцарства больше нет»[60]. Большинство противников Бёрка видело лишь театральную жалость к французской королеве — жалость, которая, по их мнению, не учитывала взгляды народа. Уолстонкрафт была уникальна в критике бёрковского понимания предназначения женщины. Переопределяя возвышенное и прекрасное, — термины, разработанные Бёрком в трактате «Философское исследование относительно возникновения наших понятий о возвышенном и прекрасном» (1756), — она подорвала его риторику и аргументы. Он связывал прекрасное со слабостью и женственностью, а возвышенное — с силой и мужественностью. Уолстонкрафт повернула эти определения против него, утверждая, что театральность превращает читательниц Бёрка — граждан — в слабых женщин, которыми руководит лишь видимость[61]. В своём первом откровенно феминистском критическом анализе, который по мнению исследовательницы Уолстонкрафт Клаудии Л. Джонсон остается не превзойденным по силе аргументов[62], Уолстонкрафт обвиняет Бёрка в защите неравного общества, основанного на пассивности женщин.

В своих аргументах за республиканскую добродетель, она противопоставляет зарождающийся дух среднего класса порочной (по её мнению) системе нравов аристократии[63]. Уолстонкрафт находилась под влиянием идей Просвещения, верила в прогресс и высмеивала Бёрка за то, что он полагался на традицию и обычай. Она приводит доводы в пользу рациональности, указывая, что система Бёрка привела бы к продолжению рабства, просто потому что была наследственной традицией[64]. Она описывает идиллическую деревенскую жизнь, в которой каждая семья может иметь ферму, удовлетворяющую только её потребностям. Уолстонкрафт противопоставляет свою утопическую картину общества, описанную с помощью того, что она называла подлинным чувством, ложному чувству Бёрка[65].

Трактат «Права человека» был первой открыто политической, а также первой феминистской работой Уолстонкрафт. По мнению Джонсон, «кажется, что при написании поздних частей трактата „Права человека“ она нашла предмет, которым будет заниматься всю остальную часть своей карьеры»[66]. Именно это сочинение принесло ей известность.

«В защиту прав женщин» (1792)

«В защиту прав женщин» — одна из самых ранних работ феминистской философии. В своем трактате Уолстонкрафт пишет, что женщины должны получать образование, соразмерное с их положением в обществе. Затем она переопределяет это положение, утверждая, что женщины необходимы нации, потому что воспитывают детей и могут быть мужьям «товарищами», а не простыми жёнами[67]. Вместо того, чтобы видеть в женщинах бесполезное украшение общества или собственность, приобретённую в браке, Уолстонкрафт считает, что они заслуживают такие же права, как и мужчины. Большая часть «Прав женщины» посвящена полемике с авторами книг по поведению (Джеймсом Фордайсом и Джоном Грегори) и философами (в том числе с Жан-Жаком Руссо), которые считали, что женщинам образование необязательно. Руссо утверждает в книге «Эмиль (англ.)» (1762), что женщины должны быть образованы для удовольствия мужчин[68].

По мнению Уолстонкрафт, в настоящее время большинство женщин глупы и поверхностны («спаниели» и «игрушки»[69]) не из-за врождённого недостатка ума, а скорее потому, что мужчины закрыли им доступ к образованию. Уолстонкрафт сосредотачивается на объяснении ограничений, стоящих перед женщинам из-за несовершенства образования: «Обученный с младенчества, что красота — скипетр женщины, ум приспосабливается к телу и, бродя вокруг своей позолоченной клетки, стремится только украсить тюрьму»[70]. Она подразумевает, что женщины могли бы достичь большего, если бы с раннего возраста всё их внимание не было бы направлено на красоту и внешний лоск[71].

Хотя Уолстонкрафт призывает к равенству полов в специфических областях жизни, как, например, в этике, она не говорит, что мужчины и женщины равны[72]. Она заявляет, что мужчины и женщины равны в глазах Бога, что однако, входит в противоречие с утверждением о превосходстве мужской силы и доблести[73]. В известной части книги Уолстонкрафт двусмысленно пишет:[74]
Не надо делать вывод, что я желаю перевернуть существующий порядок вещей. Я уже допустила мысль, что, благодаря телосложению, мужчинам, кажется, предначертана провидением бо́льшая степень добродетели. Я говорю о полах в общем, но не вижу и тени причины, позволяющей сделать вывод, что мужские добродетели должны отличаться в природном отношении. Действительно, как это возможно, если у добродетели есть только один вечный стандарт? Поэтому, если рассуждать последовательно, я должна сделать вывод, что мужчины и женщины движутся в одном направлении — как и Бог существует один.
Её неоднозначные утверждения относительно равенства полов мешают безоговорочно отнести Уолстонкрафт к феминисткам в современном понятии (тем более, что определение «феминизм» появилось позднее)[75].

Наиболее жёсткой критике в своей статье Уолстонкрафт подвергла ложную и чрезмерную чувствительность, особенно у женщин. Она пишет, что женщины, поддающиеся чувствительности, «движимы любым мгновенным порывом чувства» и, будучи «добычей своих чувств», не могут мыслить рационально[76]. Уолстонкрафт утверждает, что они причиняют вред не только себе, но и всей цивилизации: не помогут развитию цивилизации (популярная идея в XVIII веке), наоборот, они уничтожат её. Уолстонкрафт не считает, что разум и чувства должны существовать независимо друг от друга; скорее они должны дополнять друг друга[77].

В дополнение к своим основным философским аргументам Уолстонкрафт предлагает определённый образовательный план. В двенадцатой главе книги «Права женщины» — «О национальном образовании» — она утверждает, что всех детей нужно посылать в «деревенскую дневную школу». Дети также должны получать начальное образование дома, «чтобы взрастить любовь к дому и семейным удовольствиям». Она также считает, что обучение должно быть совместное, так как мужчины и женщины, браки которых являются «цементом общества», должны быть «образованы по единому образцу»[78].

Уолстонкрафт обращается к среднему классу, описанному ей как «самое естественное состояние». Во многом книга «Права женщины» выражает буржуазные представления о мире[79], поощряет скромность и предприимчивость среднего класса, нападает на бесполезность аристократии. Вместе с тем, Уолстонкрафт в государственном плане по образованию предлагает по достижении девятилетнего возраста бедных, за исключением показывающих блестящие успехи, отделять от богатых детей и учить в других школах[80].

Романы

В своих романах Уолстонкрафт критикует патриархальный, по её мнению, институт брака и его вредное воздействие на женщин. В первом романе, «Мэри» (англ. Mary: A Fiction, 1788), героиня вынуждена по материальным причинам вступить в брак без любви; она компенсирует своё желание любви и привязанности вне брака двумя страстными романтическими отношениями: дружбой с женщиной и любовью к мужчине. Неоконченный роман «Мария, или Заблуждения женщины» (Maria; or, The Wrongs of Woman, 1798), изданный посмертно, считается самой радикально-феминистской работой Уолстонкрафт[81]. Действие разворачивается вокруг женщины, заключённой мужем в сумасшедший дом. Как и Мэри, Мария тоже находит удовлетворение вне брака в романе с «сокамерником» и в дружбе с одним из санитаров. В романах Уолстонкрафт нет описания успешного брака, как в трактате «Защита прав женщины». В конце «Мэри» героиня уходит в единственно счастливый мир в её глазах — «в тот мир, где нет ни брака, ни необходимости в него вступать»[82][83].

Оба произведения касаются также идеи чувствительности — этики и эстетики, ставшей популярной в конце XVIII века. «Мэри» является сентиментальным романом, и Уолстонкрафт пытается подорвать сами основы жанра — философию, вредящую женщинам, потому что она поощряет их слишком полагаться на эмоции. В романе «Заблуждения женщины» потворство героини романтическим фантазиям, тайным любовным отношениям, кажется особенно вредным[84].

Отношения между женщинами являются центральными в обоих романах, но дружба Марии и Джемаймы, её служанки, — имеет большое значение для истории литературы. Эта дружба между женщинами высшего и низшего сословия, основанная на сочувственной связи материнства, является одним из важных этапов в истории феминистской литературы, знаком того, что женщины из разных классов имеют общие интересы просто потому, что родились женщинами[85].

Письма, написанные в Швеции, Норвегии и Дании (1796)

Собрание «Писем, написанных в Швеции, Норвегии и Дании (англ.)» — глубоко личный сборник путевых заметок. Эти двадцать пять писем охватывают широкий круг тем: социальные размышления о Скандинавии и её народах, философские вопросы, отношения с Имлеем (в тексте его имя не называется). Используя риторику возвышенного, Уолстонкрафт исследует отношения между собственной личностью и обществом. Отражая сильное влияние Руссо, «Письма, написанные в Швеции, Норвегии и Дании» развивают темы, поднятые в его книге «Прогулки одинокого мечтателя» (1782): «…поиск источника человеческого счастья, стоическое отклонение материальных товаров, экстатическое объятие природы и существенную роль чувства в понимании»[86]. Однако, в то время как Руссо в конечном счёте противостоит обществу, Уолстонкрафт превозносит институт семьи и технический прогресс[87].

Уолстонкрафт поддерживает субъективный опыт, особенно в том, что касается природы, исследуя связи между возвышенным и чувствительностью. Многие из писем описывают захватывающий пейзаж Скандинавии и желание автора создать эмоциональную связь с этим естественным миром. Таким образом, здесь она придаёт большее значение воображению, чем в предыдущих трудах[88]. Как всегда, Уолстонкрафт защищает освобождение и образование женщин[89]. Однако, в отличие от более ранних работ, она иллюстрирует губительное влияние духа торговли на общество, противопоставляя художественную связь с миром материальных связей, перенося это на свои отношения с Имлеем[90].

Сборник «Письма, написанные в Швеции…» был самой популярной книгой Уолстонкрафт в 1790-х годах. Он хорошо продавался и получил положительные рецензии от большинства критиков. Про него Годвин написал, что эта книга рассчитана на то, «чтобы влюбить мужчину в писательницу»[38]. Письма оказали влияние на романтических поэтов, например, на Уильяма Вордсворта и Самюэля Тэйлора Кольриджа, которые использовали схожие темы и эстетику[91].

Список произведений

Это полный список произведений Мэри Уолстонкрафт. Если не указывается иначе, они являются первыми изданиями[92].

Произведения

  • Мысли об образовании дочерей с размышлениями о женском поведении в более важных долгах жизни = Thoughts on the Education of Daughters; with Reflections on Female Conduct, in the More Important Duties of Life. — Лондон: Joseph Johnson, 1787.
  • Мэри = Mary: A Fiction. — Лондон: Joseph Johnson, 1788.
  • Оригинальные рассказы из действительности с разговорами, рассчитаными на то, чтобы управить чувства и строить ум по образцу правды и доброты = Original Stories from Real Life; with Conversations Calculated to Regulate the Affections and Form the Mind to Truth and Goodness. — Лондон: Joseph Johnson, 1788.
  • Женская хрестоматия или разнообразные произведения в прозе и в стихах, выбранные из лучших авторов и расположенные под надлежащими заголовками, для улучшения молодых женщин = The Female Reader; or, Miscellaneous Pieces, in Prose and Verse; Selected from the Best Writers, and Disposed under Proper Heads; for the Improvement of Young Women / Под. ред. М. Уолстонкрафт [псевд. «Mr Cresswick»]. — Лондон: Joseph Johnson, 1789.
  • Защита прав человека, в письме к достопочтенному Эдмунду Бёрку = A Vindication of the Rights of Men, in a Letter to the Right Honourable Edmund Burke. — Лондон: Joseph Johnson, 1790.
  • Защита прав женщины с критикой на моральные и политические темы = A Vindication of the Rights of Woman with Strictures on Moral and Political Subjects. — Лондон: Joseph Johnson, 1792.
  • О господствующем мнении о половом характере в женщинах с критикой о наследство доктора Грегори дочерям [из книги «Rights of Women»] = On the Prevailing Opinion of a Sexual Character in Women, with Strictures on Dr. Gregory’s Legacy to His Daughters // New Annual Register. — 1792. — С. 457—466.
  • Исторический и моральный осмотр Французской революции и её следствие в Европе = An Historical and Moral View of the French Revolution; and the Effect It Has Produced in Europe. — Лондон: Joseph Johnson, 1794.
  • Письма, написанные при коротком пребывании в Швеции, Норвегии и Дании = Letters Written during a Short Residence in Sweden, Norway, and Denmark. — Лондон: Joseph Johnson, 1796.
  • О поэзии и нашем пристрастии к красотам природы = On Poetry, and Our Relish for the Beauties of Nature // Monthly Magazine. — Апрель 1797.
  • Заблуждения женщины, или Мария = The Wrongs of Woman, or Maria // Posthumous Works of the Author of A Vindication of the Rights of Woman / Под. ред. У. Годвин. — Лондон: Joseph Johnson, 1798. [посмертное издание, незаконченное]
  • Пещера фантазии = The Cave of Fancy // Posthumous Works of the Author of A Vindication of the Rights of Woman / Под. ред. У. Годвин. — Лондон: Joseph Johnson, 1798. [посмертное издание; фрагмент написанный в 1787 г.]
  • Письмо о настоящем характере французской нации = Letter on the Present Character of the French Nation // Posthumous Works of the Author of A Vindication of the Rights of Woman / Под. ред. У. Годвин. — Лондон: Joseph Johnson, 1798. [посмертное издание, написанное в 1793 г.]
  • Фрагмент писем о руководстве детьми = Fragment of Letters on the Management of Infants // Posthumous Works of the Author of A Vindication of the Rights of Woman / Под. ред. У. Годвин. — Лондон: Joseph Johnson, 1798. [посмертное издание, незаконченное]
  • Уроки = Lessons // Posthumous Works of the Author of A Vindication of the Rights of Woman / Под. ред. У. Годвин. — Лондон: Joseph Johnson, 1798. [посмертное издание, незаконченное]
  • Советы = Hints // Posthumous Works of the Author of A Vindication of the Rights of Woman / Под. ред. У. Годвин. — Лондон: Joseph Johnson, 1798. [посмертное издание; записки на второй том книги «Rights of Woman», никогда не написанные]
  • [Разные статьи, изданные анонимо] // Analytical Review. — 1788—1797.

Переводы

  • Necker, J. О важности религиозных мнений = Of the Importance of Religious Opinion / Перевод M. Wollstonecaft. — Лондон: Joseph Johnson, 1788.
  • de Cambon, M. G. v. d. W. Молодой Грандисон. Серия писем от молодых людей своим друзьям = Young Grandison. A Series of Letters from Young Persons to Their Friends / Перевод M. Wollstonecaft. — Лондон: Joseph Johnson, 1790.
  • Salzmann, C. G. Элементы нравственности для использования детьми с вводным обращением к родителям = Elements of Morality, for the Use of Children; with an Introductory Address to Parents / Перевод M. Wollstonecaft. — Лондон: Joseph Johnson, 1790.

Напишите отзыв о статье "Уолстонкрафт, Мэри"

Примечания

  1. Tomalin, 9, 17, 24, 27; Sunstein, 11
  2. Todd, 11; Tomalin, 19; Wardle, 6; Sunstein, 16
  3. Todd, 45-57; Tomalin, 34-43; Wardle, 27-30; Sunstein, 80-91
  4. Цитата из книги Todd, 16
  5. Смотри, например: Todd, 72-75; Tomalin, 18-21; Sunstein, 22-33
  6. Todd, 22-24; Tomalin, 25-27; Wardle, 10-11; Sunstein, 39-42
  7. Wardle, 12-18; Sunstein 51-57
  8. Wardle, 20; Sunstein, 73-76
  9. Венгерова З. А. Годвин, Мария // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  10. Todd, 62; Wardle, 30-32; Sunstein, 92-102
  11. Todd, 68-69; Tomalin, 52 и след.; Wardle, 43-45; Sunstein, 103—106
  12. Tomalin, 54-57
  13. Смотри у Wardle, глава 2, для автобиографические элементы романа «Мэри», смотри также у Sunstein, глава 7
  14. Смотри, например, у Todd, 106-7; Tomalin, 66; 79-80; Sunstein, 127-28
  15. Todd, 116.
  16. Tomalin, 64-88; Wardle, 60 и след.; Sunstein, 160-61.
  17. Wollstonecraft, «The Collected Letters», 139; смотри также у Sunstein, 154
  18. Todd, 123; Tomalin, 91-92; Wardle, 80-82; Sunstein, 151-55.
  19. Tomalin, 89-109; Wardle, 92-94; 128; Sunstein, 171-75.
  20. Todd, 134-35.
  21. Цитата из книги Todd, 153.
  22. Todd, 197-98; Tomalin 151-52; Wardle, 171-73; 76-77; Sunstein, 220-22.
  23. Tomalin, 144—155; Wardle, 115 и след.; Sunstein, 192—202.
  24. Todd, 214-15; Tomalin, 156-82; Wardle, 179-84.
  25. Todd, 232-36; Tomalin, 185-86; Wardle, 185-88; Sunstein, 235-45.
  26. Tomalin, 218; Wardle, 202-3; Sunstein, 256-57.
  27. Цитата у Wardle, 202.
  28. Tomalin, 211—219; Wardle, 206-14; Sunstein, 254-55.
  29. Сейнт Клэр, 160; Wardle, 192-93; Sunstein, 262-63.
  30. Tomalin, 225.
  31. Todd, глава 25; Tomalin, 220-31; Wardle, 215 и след.; Sunstein, 262 и след.
  32. Todd, 286-87; Wardle, 225.
  33. Tomalin, 225-31; Wardle, 226-44; Sunstein, 277-90.
  34. Wollstonecraft, «The Collected Letters», 326.
  35. Todd, 355-56; Tomalin, 232-36; Wardle, 245-46.
  36. Цитата из книги Todd, 357.
  37. St Clair, 164-69; Tomalin, 245-70; Wardle, 268 и след.; Sunstein, 314-20.
  38. 1 2 Godwin, 95.
  39. St Clair, 172-74; Tomalin, 271-73; Sunstein, 330-35.
  40. В книге Sunstein можно найти несколько этих писем (стр. 321 и следующие).
  41. St Clair, 173; Wardle, 286-92; Sunstein, 335-40.
  42. Todd, 450-56; Tomalin, 275-83; Wardle, 302—306; Sunstein, 342-47.
  43. Цитата из книги Ч. К. Пола, [dwardmac.pitzer.edu/anarchist_Archives/godwin/friends/toc.html William Godwin: His Friends and Contemporaries] (Лондон: Henry S. King and Co., 1876).
  44. Todd, 457.
  45. St Clair, 182-88; Tomalin, 289-97; Sunstein, 349-51; Sapiro, 272.
  46. Письмо от Роберта Саути Уильяму Тейлору, 1 июля 1804, в книге «A Memoir of the Life and Writings of William Taylor of Norwich», ред. G. W. Robberds, 2 тома (Лондон: John Murray, 1824), 1:504.
  47. Sapiro, 273-74.
  48. Цитата у Sapiro, 273
  49. Kaplan, «Wollstonecraft’s reception», 247.
  50. Favret, 131-32.
  51. Sapiro, 276-77.
  52. Вирджиния Вулф, «[etext.library.adelaide.edu.au/w/woolf/virginia/w91c2/chapter13.html The Four Figures]».
  53. Kaplan, «Wollstonecraft’s reception», 254; Sapiro, 278-79.
  54. Ayaan Hirsi Ali, «Infidel» (Нью-Йорк: Free Press, 2007), 295.
  55. Feminists for Life, [www.feministsforlife.org/FeminismCourse/wollstonecraft.htm www.feministsforlife.org/FeminismCourse/wollstonecraft.htm]
  56. Jones, «Literature of advice», 122-26; Kelly, 58-59.
  57. Richardson, 24-27; Myers, «Impeccable Governesses», 38.
  58. Jones, «Literature of advice», 124-29; Richardson, 24-27.
  59. Richardson, 25-27; Jones, «Literature of advice», 124; Myers, «Impeccable Governesses», 37-39.
  60. Цитата у Butler, 44.
  61. Wollstonecraft, «Vindications», 45; Johnson, 26; Sapiro, 121-22; Kelly, 90; 97-98.
  62. Johnson, 27, смотри также у Todd, 165.
  63. Sapiro, 83; Kelly, 94-95; Todd, 164.
  64. Wollstonecraft, «Vindications», 44.
  65. Jones, «Political tradition», 44-46; Sapiro, 216.
  66. Johnson, 29.
  67. Wollstonecraft, «Vindications», 192.
  68. Kelly, 123; 126; Taylor, 14-15; Sapiro, 27-28; 13-31; 243-44.
  69. Wollstonecraft, «Vindications», 144.
  70. Wollstonecraft, «Vindications», 157.
  71. Kelly, 124-26; Taylor, 14-15.
  72. Смотри у Wollstonecraft, «Vindications», 126, 146.
  73. Wollstonecraft, «Vindications», 110.
  74. Wollstonecraft, «Vindications», 135.
  75. Слова «feminist» и «feminism» не появились до 1890-х годов. «Oxford English Dictionary», см. у Taylor, 12; 55-57; 105—106; 118-20; и у Sapiro, 257-59.
  76. Wollstonecraft, «Vindications», 177.
  77. Jones, 46.
  78. Wollstonecraft, «Vindications», глава 12; смотри также у Kelly, 124-25; 133-34; Sapiro, 237 и след.
  79. Kelly, 128 и след.; Taylor, 167-68; Sapiro, 27.
  80. Wollstonecraft, «Vindications», 311; смотри также у Taylor, 159-61; Sapiro, 91-92.
  81. Taylor, глава 9.
  82. Wollstonecraft, «Mary», 68.
  83. Poovey, 100—101; Taylor, 232-33.
  84. Johnson, 60; 65-66; Kelly, 44; Poovey, 89; Taylor, 135; Todd, Women’s Friendship, 210-11.
  85. Todd, Women’s Friendships, 208; 221-22; Johnson, 67-68; Taylor, 233; 243-44; Sapiro, 155.
  86. Favret, 104; Sapiro, 286-87.
  87. Favret, 105—106.
  88. Myers, «Wollstonecraft’s Letters», 167; 180; Poovey, 83-84; 106; Kelly, 189-90.
  89. Myers, «Wollstonecraft’s Letters», 174; Favret, 96; 120; 127.
  90. Favret, 119 и след.; Poovey, 93; Myers, «Wollstonecraft’s Letters», 177; Kelly, 179—181.
  91. Todd, 367; Kaplan, «Mary Wollstonecraft’s reception», 262; Sapiro, 35; Favret, 128.
  92. Sapiro, 341 и след.

Библиография

Первичные источники

  • Burke, Paine, Godwin, and the Revolution Controversy / Ed. Marilyn Butler. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 0-521-28656-5.
  • Wollstonecraft, M. The Collected Letters of Mary Wollstonecraft / Ed. Janet Todd. — New York: Columbia University Press, 2003. — ISBN 0-521-28656-5.
  • Wollstonecraft, M. The Complete Works of Mary Wollstonecraft / Ed. Janet Todd и Marilyn Butler. — London: William Pickering, 1989. — ISBN 0-8147-9225-1.
  • Wollstonecraft, M. The Vindications: The Rights of Men and The Rights of Woman / Ed. D. L. Macdonald и Kathleen Scherf. — Toronto: Broadview Literary Texts, 1997. — ISBN 1-55111-088-1.

Биографии

  • Flexner, E. Mary Wollstonecraft: A Biography. — New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1972. — ISBN 0-6981-0447-1.
  • Godwin, W. Memoirs of the Author of a Vindication of the Rights of Woman / Ed. Pamela Clemit и Gina Luria Walker. — Peterborough: Broadview Press, 2001. — ISBN 1-55111-259-0.
  • Hays, M. Memoirs of Mary Wollstonecraft // Annual Necrology. — 1797—98. — P. 411—460.
  • Sunstein, E. A Different Face: The Life of Mary Wollstonecraft. — Boston: Little, Brown, 1975. — ISBN 0-06-014201-4.
  • St Clair, W. The Godwins and the Shelleys: The Biography of a Family. — New York: W. W. Norton, 1989. — ISBN 0-8018-4233-6.
  • Todd, J. Mary Wollstonecraft: A Revolutionary Life. — London: Weidenfeld and Nicholson, 2000. — ISBN 0-231-12184-9.
  • Tomalin, C. The Life and Death of Mary Wollstonecraft. — Rev. ed. — New York: Penguin, 1992. — ISBN 0-14-016761-7.
  • Wardle, R. M. Mary Wollstonecraft: A Critical Biography. — Lincoln: University of Nebraska Press, 1951.

Другие источники

  • Conger, S. M. Mary Wollstonecraft and the Language of Sensibility. — Rutherford: Fairleigh Dickinson University Press, 1994. — ISBN 0-8386-3553-9.
  • Favret, M. Romantic Correspondence: Women, Politics and the Fiction of Letters. — Cambridge, 1993. — ISBN 0-521-41096-7.
  • Feminist Interpretations of Mary Wollstonecraft / Ed. M. J. Falco. — University Park: Penn State Press, 1996. — ISBN 0-271-01493-8.
  • Janes, R. M. On the Reception of Mary Wollstonecraft’s "A Vindication of the Rights of Woman" // Journal of the History of Ideas. — 1978. — Vol. 39. — P. 293—302.
  • Johnson, C. L. Equivocal Beings: Politics, Gender, and Sentimentality in the 1790s. — Chicago: University of Chicago Press, 1995. — ISBN 0-226-401847.
  • Jones, V. Mary Wollstonecraft and the Literature of Advice and Instruction // The Cambridge Companion to Mary Wollstonecraft / C. L. Johnson. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 0-521-78952-4.
  • Jones, C. Mary Wollstonecraft’s "Vindications" and Their Political Tradition // The Cambridge Companion to Mary Wollstonecraft / C. L. Johnson. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 0-521-78952-4.
  • Kaplan, C. Mary Wollstonecraft’s Reception and Legacies // The Cambridge Companion to Mary Wollstonecraft / C. L. Johnson. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 0-521-78952-4.
  • Kaplan, C. Pandora’s Box: Subjectivity, Class and Sexuality in Socialist Feminist Criticism // Sea Changes: Essays on Culture and Feminism. — London: Verso, 1986. — ISBN 0-86091-151-9.
  • Kaplan, C. Wild Nights: Pleasure/Sexuality/Feminism // Sea Changes: Essays on Culture and Feminism. — London: Verso, 1986. — ISBN 0-86091-151-9.
  • Kelly, G. Revolutionary Feminism: The Mind and Career of Mary Wollstonecraft. — New York: St. Martin’s, 1992. — ISBN 0-312-12904-1.
  • Myers, M. Impeccable Governess, Rational Dames, and Moral Mothers: Mary Wollstonecraft and the Female Tradition in Georgian Children’s Books // Children’s Literature. — 1986. — Vol. 14. — P. 31—59.
  • Myers, M. Sensibility and the "Walk of Reason": Mary Wollstonecraft’s Literary Reviews as Cultural Critique // Sensibility in Transformation: Creative Resistance to Sentiment from the Augustans to the Romantics / Ed. S. M. Conger. — Rutherford: Fairleigh Dickinson University Press, 1990. — ISBN 0-8386-3352-8.
  • Myers, M. Wollstonecraft’s "Letters Written . . . in Sweden“: Towards Romantic Autobiography // Studies in Eighteenth-Century Culture. — 1979. — Vol. 8. — P. 165—85.
  • Poovey, M. The Proper Lady and the Woman Writer: Ideology as Style in the Works of Mary Wollstonecraft, Mary Shelley and Jane Austen. — Chicago: University of Chicago Press. — ISBN 0-226-67528-9.
  • Richardson, E. Mary Wollstonecraft’s "Vindications" and Their Political Tradition // The Cambridge Companion to Mary Wollstonecraft / Ed. C. L. Johnson. — Cambridge: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 0-521-78952-4.
  • Sapiro, V. A Vindication of Political Virtue: The Political Theory of Mary Wollstonecraft. — Chicago: University of Chicago Press, 1992. — ISBN 0-226-73491-9.
  • Taylor, B. Mary Wollstonecraft and the Feminist Imagination. — Cambridge: Cambridge University Press, 2003. — ISBN 0-521-66144-7.
  • Todd, J. Women's Friendship in Literature. — New York: Columbia University Press, 1980. — ISBN 0-231-04562-X.

Ссылки

  • [www.gutenberg.org/etext/16199 «Memoirs of the Author of a Vindication of the Rights of Woman»] Уильяма Годвина в проекте «Гутенберг»
  • [books.google.com/books?id=qhcFAAAAQAAJ&printsec=titlepage&source=gbs_summary_r&cad=0&hl=ru «Vindication of the Rights of Woman» (издание 1796 года)] в проекте «Google Поиск книг»
  • [oll.libertyfund.org/index.php?option=com_staticxt&staticfile=show.php%3Ftitle=226&Itemid=28 «An Historical and Moral View of the Origin and Progress of the French Revolution»] на сайте libertyfund.org
  • [victorian.lang.nagoya-u.ac.jp/concordance/wollstonecraft/ Конкорданс произведений Уолстокрафт]
  • [www.sterneck.net/literatur/blake-mary/index.php Стихотворение «Mary»] Уильяма Блейка на сайте sterneck.net

Отрывок, характеризующий Уолстонкрафт, Мэри

Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Однажды она пришла к графине, хотела что то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан.
Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее:
– Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал…
Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала: – И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась…
На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которой эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванью носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. – «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. – «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».
Лакей хотел войти, чтобы убрать что то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. – «Что за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого то третьего, собирательного, мужского лица. – «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это.
В передней отворилась дверь подъезда, кто то спросил: дома ли? и послышались чьи то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
– Мама, Болконский приехал! – сказала она. – Мама, это ужасно, это несносно! – Я не хочу… мучиться! Что же мне делать?…
Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
– Давно уже мы не имели удовольствия… – начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, что ему было нужно.
– Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, – сказал он, взглянув на Наташу. – Мне нужно переговорить с вами, графиня, – прибавил он после минутного молчания.
Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
– Я к вашим услугам, – проговорила она.
Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
«Сейчас? Сию минуту!… Нет, это не может быть!» думала она.
Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. – Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
– Поди, Наташа, я позову тебя, – сказала графиня шопотом.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.
– Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, – сказал князь Андрей. Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
– Ваше предложение… – степенно начала графиня. – Он молчал, глядя ей в глаза. – Ваше предложение… (она сконфузилась) нам приятно, и… я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой… я надеюсь… но от нее самой будет зависеть…
– Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие… даете ли вы мне его? – сказал князь Андрей.
– Да, – сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. – Я уверена, что мой муж будет согласен, – сказала графиня, – но ваш батюшка…
– Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это то я хотел сообщить вам, – сказал князь Андрей.
– Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
– Это не могло быть иначе, – со вздохом сказал князь Андрей.
– Я пошлю вам ее, – сказала графиня и вышла из комнаты.
– Господи, помилуй нас, – твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
– Что? Мама?… Что?
– Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, – сказала графиня холодно, как показалось Наташе… – Поди… поди, – проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
– Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь».
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
– Любите ли вы меня?
– Да, да, – как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
– Об чем? Что с вами?
– Ах, я так счастлива, – отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
– Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? – сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. «Неужели это я, та девочка ребенок (все так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена , равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?»
– Нет, – отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
– Простите меня, – сказал князь Андрей, – но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… – сказал князь Андрей с неестественной улыбкой.
– Зачем вы это говорите? – перебила его Наташа. – Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, – сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
– В год вы узнаете себя…
– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.


Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем , теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.


Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. – «Тебе хочется его (Николеньку) сделать такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил…
Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе – в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он – Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.
Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.
Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.
«Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie».
«Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду – смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу Лизе, которая не только не сделала какого нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства – я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, – слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы Андрей когда нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.
Мари».


В середине лета, княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей объявлял о своей помолвке с Ростовой. Всё письмо его дышало любовной восторженностью к своей невесте и нежной дружбой и доверием к сестре. Он писал, что никогда не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал жизнь; он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он ничего не сказал ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое согласие, и не достигнув бы цели, раздражила бы отца, и на себе бы понесла всю тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело не было так окончательно решено, как теперь. «Тогда отец назначил мне срок, год, и вот уже шесть месяцев, половина прошло из назначенного срока, и я остаюсь более, чем когда нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь, на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на всё это и есть ли надежда на то, чтобы он согласился сократить срок на три месяца».
После долгих колебаний, сомнений и молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:
– Напиши брату, чтоб подождал, пока умру… Не долго – скоро развяжу…
Княжна хотела возразить что то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более возвышать голос.
– Женись, женись, голубчик… Родство хорошее!… Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша мачеха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачеха Николушки будет – она, а я на Бурьенке женюсь!… Ха, ха, ха, и ему чтоб без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? – обратился он к княжне Марье: – с Богом, по морозцу, по морозцу… по морозцу!…
После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый – разговор о мачехе и любезности к m lle Bourienne.
– Отчего же мне на ней не жениться? – говорил он дочери. – Славная княгиня будет! – И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.
Николушка и его воспитание, Andre и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду дали ей божьи люди – юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»
Была одна странница, Федосьюшка, 50 ти летняя, маленькая, тихенькая, рябая женщина, ходившая уже более 30 ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, – княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что как ни странно это было – ей надо было итти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения.
Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.
«Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить – пойду дальше. И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!…» думала княжна Марья.
Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога.



Библейское предание говорит, что отсутствие труда – праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие – сословие военное. В этой то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre [дурного тона], но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своей жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков родителей.
Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Всё это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери, холодными классическими письмами, начинавшимися: Ma chere maman [Моя милая матушка] и кончавшимися: votre obeissant fils, [Ваш послушный сын,] умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что, ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался не попроситься ли в отпуск, чтоб увидать Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.
Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, что было должно.
Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба (что ему особенно интересно было), произведен ли он будет в ротмистры, или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него, и которых Ростов на пари бил, что продаст за 2 тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, – он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда то туда, где всё было вздор и путаница.
Через неделю вышел отпуск. Гусары товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по 15 руб. подписки, – играли две музыки, пели два хора песенников; Ростов плясал трепака с майором Басовым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его, и кричали ура! Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции.
До половины дороги, как это всегда бывает, от Кременчуга до Киева, все мысли Ростова были еще назади – в эскадроне; но перевалившись за половину, он уже начал забывать тройку саврасых, своего вахмистра Дожойвейку, и беспокойно начал спрашивать себя о том, что и как он найдет в Отрадном. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее, гораздо сильнее (как будто нравственное чувство было подчинено тому же закону скорости падения тел в квадратах расстояний), он думал о своем доме; на последней перед Отрадным станции, дал ямщику три рубля на водку, и как мальчик задыхаясь вбежал на крыльцо дома.
После восторгов встречи, и после того странного чувства неудовлетворения в сравнении с тем, чего ожидаешь – всё то же, к чему же я так торопился! – Николай стал вживаться в свой старый мир дома. Отец и мать были те же, они только немного постарели. Новое в них било какое то беспокойство и иногда несогласие, которого не бывало прежде и которое, как скоро узнал Николай, происходило от дурного положения дел. Соне был уже двадцатый год. Она уже остановилась хорошеть, ничего не обещала больше того, что в ней было; но и этого было достаточно. Она вся дышала счастьем и любовью с тех пор как приехал Николай, и верная, непоколебимая любовь этой девушки радостно действовала на него. Петя и Наташа больше всех удивили Николая. Петя был уже большой, тринадцатилетний, красивый, весело и умно шаловливый мальчик, у которого уже ломался голос. На Наташу Николай долго удивлялся, и смеялся, глядя на нее.
– Совсем не та, – говорил он.
– Что ж, подурнела?
– Напротив, но важность какая то. Княгиня! – сказал он ей шопотом.
– Да, да, да, – радостно говорила Наташа.
Наташа рассказала ему свой роман с князем Андреем, его приезд в Отрадное и показала его последнее письмо.
– Что ж ты рад? – спрашивала Наташа. – Я так теперь спокойна, счастлива.
– Очень рад, – отвечал Николай. – Он отличный человек. Что ж ты очень влюблена?
– Как тебе сказать, – отвечала Наташа, – я была влюблена в Бориса, в учителя, в Денисова, но это совсем не то. Мне покойно, твердо. Я знаю, что лучше его не бывает людей, и мне так спокойно, хорошо теперь. Совсем не так, как прежде…
Николай выразил Наташе свое неудовольствие о том, что свадьба была отложена на год; но Наташа с ожесточением напустилась на брата, доказывая ему, что это не могло быть иначе, что дурно бы было вступить в семью против воли отца, что она сама этого хотела.
– Ты совсем, совсем не понимаешь, – говорила она. Николай замолчал и согласился с нею.
Брат часто удивлялся глядя на нее. Совсем не было похоже, чтобы она была влюбленная невеста в разлуке с своим женихом. Она была ровна, спокойна, весела совершенно по прежнему. Николая это удивляло и даже заставляло недоверчиво смотреть на сватовство Болконского. Он не верил в то, что ее судьба уже решена, тем более, что он не видал с нею князя Андрея. Ему всё казалось, что что нибудь не то, в этом предполагаемом браке.
«Зачем отсрочка? Зачем не обручились?» думал он. Разговорившись раз с матерью о сестре, он, к удивлению своему и отчасти к удовольствию, нашел, что мать точно так же в глубине души иногда недоверчиво смотрела на этот брак.
– Вот пишет, – говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, – пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, что с ней делается всякий раз, как письма его получаем. А впрочем Бог даст, всё и хорошо будет, – заключала она всякий раз: – он отличный человек.


Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митеньке и потребовал у него счеты всего. Что такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька. Разговор и учет Митеньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.
– Разбойник! Неблагодарная тварь!… изрублю собаку… не с папенькой… обворовал… – и т. д.
Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитой кровью в глазах, за шиворот вытащил Митеньку, ногой и коленкой с большой ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»
Митенька стремглав слетел с шести ступеней и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митенька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митеньки, знали спасительную силу этой клумбы.)
Жена Митеньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.
Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо них и пошел в дом.
Графиня узнавшая тотчас через девушек о том, что произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой сказал ему:
– А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митенька рассказал все.
«Я знал, подумал Николай, что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».
– Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
– Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И что сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.
– Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми но не знал, как поправить это) – Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я…
– Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.
«Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, думал он. Еще от угла на шесть кушей я понимал когда то, но по странице транспорт – ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.
– А вот как, – отвечал Николай. – Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! – и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.


Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко красными островами посреди ярко зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время. Собаки горячего, молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть собакам и 16 сентября итти в отъезд, начиная с дубравы, где был нетронутый волчий выводок.
В таком положении были дела 14 го сентября.
Весь этот день охота была дома; было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. 15 сентября, когда молодой Ростов утром в халате выглянул в окно, он увидал такое утро, лучше которого ничего не могло быть для охоты: как будто небо таяло и без ветра спускалось на землю. Единственное движенье, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканной грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками. Чернопегая, широкозадая сука Милка с большими черными на выкате глазами, увидав хозяина, встала, потянулась назад и легла по русачьи, потом неожиданно вскочила и лизнула его прямо в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно бросилась к крыльцу и подняв правило (хвост), стала тереться о ноги Николая.
– О гой! – послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё таки был его человек и охотник.
– Данила! – сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы.