Ученик дьявола

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Ученик дьявола (пьеса)»)
Перейти к: навигация, поиск
Ученик дьявола
The Devil's Disciple

Афиша 1937 года
Жанр:

мелодрама

Автор:

Джордж Бернард Шоу

Язык оригинала:

английский

Дата написания:

1896

Предыдущее:

«Поживём — увидим»

Следующее:

«Цезарь и Клеопатра»

Текст произведения в Викитеке

«Ученик дьявола» — мелодрама Бернарда Шоу, написанная в 1896 году. Входит в цикл из трёх пьес, которые автор иронически назвал «Пьесы для пуритан» (другие две пьесы цикла: «Цезарь и Клеопатра» и «Обращение капитана Брассбаунда»). Премьерная постановка Ричарда Мэнсфилда[en] в Америке (1897 год) имела большой успех и утвердила имя Шоу как выдающегося драматурга.

Действие пьесы происходит в конце XVIII века в североамериканских колониях во время их войны за независимость. «Ученик дьявола», как и многие другие пьесы Шоу, посвящена теме «христианство и человек». Форму мелодрамы Шоу использует для пародирования и высмеивания театральных штампов. Главный герой, которого окружающие, да и он сам, считают бунтарём и безбожником, оказывается в итоге, как подчёркивает Шоу в предисловии к пьесе, истинным христианином, готовым пожертвовать собой, чтобы спасти ближнего.





История написания и постановки

Шоу давно собирался написать мелодраму, и подходящий случай представился в 1896 году, когда его приятель актёр Уильям Террис[en] планировал кругосветное турне и попросил Шоу написать для него новую пьесу. Шоу работал над «Учеником дьявола» всего два месяца, сентябрь—октябрь 1896 года. Первая постановка с триумфальным успехом состоялась в США (1897 год, Нью-Йорк). Шоу получил из Америки 3000 фунтов гонорара и впервые в жизни обрёл финансовую независимость. В частности, он смог оставить надоевший и утомительный труд критика[1].

Террис не успел выступить в этой пьесе, он трагически погиб в декабре 1897 года. Первое английское представление состоялось в сентябре 1899 года в кеннингтонском «Театре принцессы Уэльской», а спустя год пьеса пошла в лондонском театре «Коронет». Английская публика приняла драму доброжелательно, но такого триумфа, как в Америке, не было[1]. В России пьеса была впервые представлена публике в Воронеже (1906 год), причём вызывающее название было заменено на «Мятежник»[2].

Действующие лица

  • Ричард (Дик) Даджен — отличается язвительностью и независимым характером, постоянно провоцирует окружающих на конфликт, любит шокировать их своим поведением. «Лоб и рисунок губ изобличают непреклонность духа поистине удивительную, а глаза горят фанатическим огнём». В отличие от других, фанатизм Ричарда выражается в совершении добра — он берёт под защиту затравленную сестру Эсси, благородно жертвует собой ради спасения Андерсона от казни. Хескет Пирсон назвал Ричарда «воинствующим святым», прообразом будущей героини пьесы о Жанне д'Арк[1].
  • Антони Андерсон — священник. Характеристика Шоу: «Человек трезвого ума, живого нрава и приветливого склада. Ему лет пятьдесят… Без сомнения — превосходный пастырь духовный, но вместе с тем человек, способный взять лучшее и от здешнего мира и чувствующий некоторую неловкость от сознания, что уживается он с этим миром легче, чем подобало бы доброму пресвитерианину».
  • Джудит Андерсон — жена священника, очень красивая женщина. Добра, порывиста, легко поддаётся своим чувствам.
  • Миссис Даджен — мать Ричарда. Пожилая женщина, считает себя ярой христианкой и в силу своего особого понимания религиозных идеалов портит жизнь всем окружающим. Ненавидит своего «беспутного» сына Ричарда. Шоу даёт ей саркастическую характеристику:

Миссис Даджен и в лучшие минуты своей жизни кажется угрюмой и мрачной от суровых складок на лице, которые говорят о крутом нраве и непомерной гордости, обуздываемых окаменелыми догмами и традициями отжившего пуританства. Она уже немолода, но жизнь, полная трудов, не принесла ей ничего, кроме полновластия и одиночества в этом неуютном доме да прочной славы доброй христианки среди соседей, для которых пьянство и разгул всё ещё настолько заманчивее религии и нравственных подвигов, что добродетель представляется им попросту самобичеванием. А так как от самобичевания недалеко и до бичевания других, то с понятием добродетели стали связывать вообще всё неприятное. Поэтому миссис Даджен, будучи особой крайне неприятной, почитается крайне добродетельной.

  • Кристофер Даджен (Кристи) — младший брат Дика, «толстый придурковатый парень лет двадцати двух, белобрысый и круглолицый». По словам Ричарда, «благочестивая матушка так потрудилась над его воспитанием, что не оставила ему ни разума, ни соображения».
  • Эсси — девушка 16 лет, сирота, двоюродная сестра Ричарда, робкая и запуганная. Ричард взял её под своё покровительство, от него Эсси впервые увидела доброе отношение.
  • Майор Суиндон — типичный служака. Не отличается особым умом, предпочитает идти напролом и слепо исполнять предписания. Презирает всех американских повстанцев.
  • Генерал Бэргойн — историческое лицо, аристократ. Очень умён, трезво разбирается в положении вещей. Ко всем окружающим относится с высокомерием и надменностью и даже на своего «коллегу» Суиндона поглядывает явно свысока. Как и майор, презирает повстанцев, однако в общении с ними гораздо более вкрадчив и обходителен. Любит критиковать и саркастически отзываться обо всём, от окружающих до своего командования: «Английский солдат, майор, может устоять против кого угодно, кроме британского военного министерства».

Сюжет

Действие пьесы происходит в США во время войны за независимость. В одном из американских городков умирает глава большого семейства Тимоти Даджен. После его смерти выясняется, что свой дом он, к удивлению всей родни, завещал своему сыну Ричарду, слывшему в набожной семье «чёрной овцой» — к числу его грехов родственники приписывали общение с подозрительными личностями, тягу к постоянным авантюрам и занятие контрабандой. Дик, желая подразнить свою набожную родню, объявляет, что с этого дня этот дом будет домом дьявола.

Присутствовавший при чтении завещания пастор Антони Андерсон приглашает Дика Даджена к себе, желая предупредить его об опасности, так как не без основания полагает, что вошедшие в город англичане могут вздёрнуть Даджена на виселице (как наиболее свободномыслящую личность) для устрашения остальных. Однако разговор был внезапно прерван, так как Андерсона вызывают на исповедь к умирающей. Даджен остаётся в доме с женой священника Джудит, считающей его грешником и богохульником. В это время в дом входят английские солдаты и заявляют, что они намерены арестовать священника Андерсона как бунтовщика, призывавшего население города бороться против законного короля Георга Третьего. Дик Даджен, дав знак Джудит молчать, называет себя Антони Андерсоном и следует за конвоем. Вернувшись домой, священник узнаёт о происшедшем от жены, и, быстро одевшись и сев на лошадь, скрывается в неизвестном направлении.

На следующий день военный суд во главе с генералом Бэргойном и майором Суиндоном приговаривают мнимого священника к смерти. Джудит Андерсон, желая спасти молодого человека, к которому за его благородство она уже испытывает симпатию, рассказывает правду, однако английские офицеры оставляют приговор в силе.

Казнь прерывает приезд парламентёра из соседнего городка Спрингтаун, в котором накануне вспыхнуло восстание против англичан. К общему удивлению, все узнают в вожде восставших бывшего священника, а ныне капитана освободительной армии Антони Андерсона. Понимая, что положение английской армии безнадёжно, Бэргойн вынужден согласиться на выдвинутые Андерсоном условия —- освобождение Ричарда Даджена и вывод из города английских войск.

Идейно-художественные мотивы

В одном из писем Бернард Шоу объяснил: «„Ученик дьявола“ — мелодрама, состряпанная из всех сценических трюков театра Адельфи — чтение завещания, героическое самопожертвование, военный трибунал, казнь, помилование осуждённого в последнюю минуту»[2]. Все перечисленные типовые компоненты бесчисленных развлекательных пьес Шоу подверг озорной переделке. Вместо несправедливо обиженной матери, в развлекательных пьесах вызывающей сочувствие зрителей, Шоу вывел омерзительную фанатичную пуританку миссис Даджен, которая считает своим религиозным долгом изгнать из жизни естественные человеческие удовольствия, а любовь и доброту заменить жестокостью и страхом наказания. В качестве злодея и нечестивца семья рассматривает Ричарда, который и сам не прочь высмеять как предрассудки ханжескую мораль родственников, но в финале именно Ричард оказывается способным на благородное самопожертвование во имя ближнего[3].

Понимание персонажами своего настоящего религиозно-нравственного долга составляет один из основных мотивов драмы. Пастор Андерсон, неожиданно для себя, обнаруживает, что создан не для мирных молитв, а для сражений во имя народной свободы. Ричард Даджен, всю жизнь противостоявший религии в её извращённо-обывательском понимании, оказывается, как пишет автор, подлинно верующим, «пуританином из пуритан»[4].

Критики отмечают, что по своему интеллектуальному уровню и серьёзности пьеса во много раз выше любой мелодрамы, так что вернее её рассматривать как драматическую сатиру с элементами пародии на мелодраму[5].

Постановки в СССР и России

Экранизации

Напишите отзыв о статье "Ученик дьявола"

Примечания

  1. 1 2 3 Хескет Пирсон, 1997, Глава «Художество для художника».
  2. 1 2 Аникст А. А., комментарии к тому 2, 1979, с. 665.
  3. Аникст А. А., комментарии к тому 2, 1979, с. 666.
  4. Предисловие к «Пьесам для пуритан», 1979, с. 24.
  5. Эмрис Хьюз, 1968, Глава 8.
  6. [www.eugene-leonov.ru/chrono.html Евгений Павлович Леонов, хронология творчества]. Проверено 18 июня 2015.
  7. Гарон Лана. [www.strast10.ru/node/2450 Он никогда не будет старым]. Проверено 18 июня 2015.
  8. [mp3-kniga.ru/rds2/shaw-diavol.htm Бернард Шоу. Ученик дьявола, радиоспектакль]. Проверено 18 июня 2015.

Литература

  • Аникст А. А. Комментарии к «Ученику дьявола» // Бернард Шоу. Полное собрание пьес в шести томах. — М.: Искусство, 1979. — Т. 4. — 704 с.
  • Балашов П. Художественный мир Бернарда Шоу. — М.: Художественная литература, 1982.
  • Деннингхаус Ф. Театральное призвание Бернарда Шоу. — М.: Прогресс, 1978.
  • Морозов М. М. [az.lib.ru/m/morozow_m_m/text_0350.shtml Драматургия Бернарда Шоу] // Шекспир, Бернс, Шоу. — М.: Искусство, 1967.
  • Пирсон, Хескет. Бернард Шоу. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. — 544 с. — (След в истории). — ISBN 5-222-00176-8.
  • Ромм А. С. Джордж Бернард Шоу : 1856-1950. — М.—Л.: Искусство, 1965. — 249 с. — (Классики зарубежной драматургии).
  • Хьюз, Эмрис. Бернард Шоу. — М.: Молодая гвардия, 1968. — 288 с. — (Жизнь замечательных людей).
  • Бернард Шоу. [www.showbernard.net.ru/mib-al-bks-503/ Предисловие к «Пьесам для пуритан»] // Полное собрание пьес в шести томах. — М .: Искусство, 1979. — Т. 4. — С. 7—36.

Ссылки

  • [www.theatre-library.ru/files/sh/shaw_bernard/shaw_bernard_19.html Текст пьесы в русском переводе]. Проверено 18 июня 2015.

Отрывок, характеризующий Ученик дьявола

– Так то вот и доживаю свой век… Умрешь, – чистое дело марш – ничего не останется. Что ж и грешить то!
Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом всё, что он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду.
– Что же вы не служите, дядюшка?
– Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, это чистое дело марш! Отворите ка дверь то, – крикнул он. – Что ж затворили! – Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл очевидно какой нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее.
– Это у меня мой Митька кучер… Я ему купил хорошую балалайку, люблю, – сказал дядюшка. – У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку.
– Как хорошо, право отлично, – сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки.
– Как отлично? – с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. – Не отлично, а это прелесть, что такое! – Ей так же как и грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести.
– Еще, пожалуйста, еще, – сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять молодецки задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову на бок с чуть заметной улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настраивали и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолке.
– Изволите слушать, – сказала она Наташе, с улыбкой чрезвычайно похожей на улыбку дядюшки. – Он у нас славно играет, – сказала она.
– Вот в этом колене не то делает, – вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. – Тут рассыпать надо – чистое дело марш – рассыпать…
– А вы разве умеете? – спросила Наташа. – Дядюшка не отвечая улыбнулся.
– Посмотри ка, Анисьюшка, что струны то целы что ль, на гитаре то? Давно уж в руки не брал, – чистое дело марш! забросил.
Анисья Федоровна охотно пошла своей легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару.
Дядюшка ни на кого не глядя сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд, и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню: По у ли и ице мостовой. В раз, в такт с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало всё существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть чуть что то смеялось в его лице с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что то.
– Прелесть, прелесть, дядюшка; еще, еще, – закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. – Николенька, Николенька! – говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: что же это такое?
Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях и из за ней еще другие лица… «За холодной ключевой, кричит: девица постой!» играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами.
– Ну, ну, голубчик, дядюшка, – таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, – один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
– Ну, племянница! – крикнул дядюшка взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движение плечами и стала.
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею.
Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке.
– Ну, графинечка – чистое дело марш, – радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. – Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, – чистое дело марш!
– Уж выбран, – сказал улыбаясь Николай.
– О? – сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливой улыбкой утвердительно кивнула головой.
– Еще какой! – сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. Что значила улыбка Николая, когда он сказал: «уж выбран»? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы всё понял. Где он теперь? подумала Наташа и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. – Не думать, не сметь думать об этом, сказала она себе и улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что нибудь.
Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотническую песню.
Как со вечера пороша
Выпадала хороша…
Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев – так только, для складу. От этого то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне.
В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали где они и крепко беспокоились, как сказал посланный.
Петю снесли и положили как мертвое тело в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно новой нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать в брод, и велел с фонарями ехать вперед охотникам.
– Прощай, племянница дорогая, – крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша».
В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом.
– Что за прелесть этот дядюшка! – сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу.
– Да, – сказал Николай. – Тебе не холодно?
– Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, – с недоумением даже cказала Наташа. Они долго молчали.
Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи.
Что делалось в этой детской, восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это всё укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и наконец поймала.
– Поймала? – сказал Николай.
– Ты об чем думал теперь, Николенька? – спросила Наташа. – Они любили это спрашивать друг у друга.
– Я? – сказал Николай вспоминая; – вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку всё бы еще держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, всё бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? – Ну а ты?
– Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала… Нет, ничего больше.
– Знаю, верно про него думала, – сказал Николай улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса.
– Нет, – отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. – А еще я всё повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хорошо выступала, хорошо… – сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех.
– А знаешь, – вдруг сказала она, – я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь.
– Вот вздор, глупости, вранье – сказал Николай и подумал: «Что за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж, всё бы с ней ездили!»
«Экая прелесть этот Николай!» думала Наташа. – А! еще огонь в гостиной, – сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи.


Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его всё не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого, родового Ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля всё таки были полны народом, за стол всё так же садилось больше человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер – музыкант с женой, Иогель – танцовальный учитель с семейством, старушка барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же 50 лошадей и 15 кучеров на конюшне, те же дорогие подарки в именины, и торжественные на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду.
Граф, как в огромных тенетах, ходил в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутался и с каждым шагом всё более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, каким он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство – женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда, и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев.
Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что всё будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву.