Фемистокл

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фемистокл
греч. Θεμιστοκλῆς
Бюст Фемистокла
Род деятельности:

афинский стратег

Дата рождения:

около 524 года до н. э.

Место рождения:

Афины

Гражданство:

до 471 года до н. э. — Афины
469—459 гг. до н. э. — империя Ахеменидов

Дата смерти:

459 до н. э.(-459)

Место смерти:

Магнесия-на-Меандре в империи Ахеменидов

Отец:

Неокл

Фемисто́кл (др.-греч. Θεμιστοκλῆς; ок. 524 до н. э. — 459 до н. э.) — афинский государственный деятель, один из «отцов-основателей» афинской демократии[1], полководец периода Греко-персидских войн (500449 гг. до н. э.).

С 493/492 гг. неоднократно занимал высшие должности — архонта и стратега. Его политические реформы (487—486) способствовали дальнейшей демократизации афинского государственного строя[2] (ввёл выборы архонтов по жребию[3], предоставил возможность всадникам занимать эту должность, освободил коллегию стратегов от контроля ареопага)[4].

Будучи вождём так называемой морской партии, отражавшей интересы торгово-ремесленных слоёв и бедноты[5], Фемистокл, в противовес своему главному политическому конкуренту Аристиду, выступавшему за наращивание сухопутного военного потенциала, стремился превратить Афины в морскую державу. Среди преобразований, предпринятых Фемистоклом накануне вторжения персидского царя Ксеркса в 480 году до н. э., важнейшее значение имели укрепление гавани Пирей и наращивание боевого потенциала афинского военного флота с 70 до 200 триер.

Фемистокл играл важную роль в организации общегреческими силами сопротивления персам. При приближении персидской армии принял решение оставить Афины, понимая, что одержать победу он мог только на море. Афинский флот под руководством Фемистокла одержал ряд решающих побед над персами (в том числе при Саламине в 480 году до н. э.), за что ему были возданы почести даже в Спарте. После разгрома персов стал инициатором создания в 478/477 году до н. э. Делосского союза, добился строительства Афинами Длинных стен, соединяющих город с портом Пирей[6].

В 471 году до н. э. в результате происков афинской аристократии Фемистокл был подвергнут остракизму, позднее обвинён в дружбе с персами (мидизме), в тайной связи со спартанским полководцем Павсанием и осуждён. После долгих скитаний бежал к персидскому царю Артаксерксу I, получил от него в управление ряд городов Малой Азии.

Умер в 459 г. до н. э. в Магнесии-на-Меандре в Малой Азии.





Ранние годы. Семья

Фемистокл родился в Афинах около 524 года до н. э.[7] Его отцом был афинянин из не очень знатного рода Неокл. Матерью Фемистокла, согласно Плутарху, была либо фракиянка Абротонон, либо женщина родом из Галикарнаса Эвтерпа[8][9]. Независимо от того, из какого города происходила мать Фемистокла, её сын был незаконнорожденным. В связи с этим ему предписывались некоторые ограничения. В частности, он должен был посещать гимнасий за городскими воротами на Киносарге. Уже в детстве Фемистокл проявил хитрость, которая уничтожила одно из отличий между незаконнорожденными и полноправными гражданами. Подружившись с детьми аристократов, он сумел уговорить их заниматься гимнастическими упражнениями в Киносарге[8].

В дальнейшем происхождение Фемистокла обусловило и его гражданскую позицию. Большинство афинских знатных родов имело родственные и/или дружественные отношения с другими государствами. Фемистоклу были чужды подобные пристрастия. Он склонялся к опоре на внутренние силы, без заключения тесных союзов с другими государствами. Он стремился к афинскому изоляционизму[10].

В юные годы, во время отдыха, в отличие от других детей Фемистокл обдумывал и сочинял речи. В них он либо обвинял, либо защищал кого-либо из сверстников. Учитель будущего афинского стратега, согласно Плутарху, предположил, что «Из тебя мальчик, не выйдет ничего посредственного, но что-нибудь очень великое, — или доброе, или злое!»[11].

В юные годы, согласно ряду античных авторов, Фемистокл вёл разгульный образ жизни. Из-за этого отец даже лишил его наследства[9][12]. Плутарх подтверждает наличие таких слухов, при этом опровергает их[13]. Сам же Плутарх в конце своего произведения «Фемистокл» рассказывает о 10 детях Фемистокла, из которых только трое (Архентол, Полиевкт и Клеофант) были от первой жены Архиппы[14].

Ситуация в Афинах перед началом политической деятельности Фемистокла

Фемистокл рос в условиях частых смен власти в Афинах. После смерти тирана Писистрата в 527 г. до н. э. власть перешла к его сыновьям Гиппарху и Гиппию[15]. После убийства Гиппарха в 514 г. до н. э. оставшийся в живых Гиппий окружил себя наёмниками, с помощью которых надеялся сохранить власть[16]. В 510 г. до н. э. спартанский царь Клеомен предпринял военный поход против Афин, в результате которого тиран был свергнут. В Афины вернулся представитель рода Алкмеонидов Клисфен. Ему была поручена подготовка новых законов. Осуществлённые им нововведения сделали Афины демократией (др.-греч. δημοκρατία)[17]. Также им был введён остракизм — изгнание из города путём голосования выдающихся граждан, которые угрожали демократии[18]. Нововведения Клисфена не нравились представителям афинской аристократии — эвпатридам. Сумев избрать архонтом своего представителя Исагора, они изгнали Клисфена и отменили его реформы. Исагор и его сторонники поддерживались спартанцами. Народ воспротивился этой перемене и сумел изгнать как Исагора, так и спартанцев из Афин[19].

После изгнания из Афин тиранов могущество города стало возрастать. Как писал Геродот[20]:

«освободившись от тирании, они заняли безусловно первенствующее положение. Поэтому, очевидно, под гнетом тиранов афиняне не желали сражаться как рабы, работающие на своего господина; теперь же после своего освобождения каждый стал стремиться к собственному благополучию».

Новая политическая система открыла путь к власти людям, которые ранее были лишены возможности её достичь. Среди них был и незаконнорожденный Фемистокл. Для участия в новых политических реалиях Афин требовались умения убеждать, выступать перед народным собранием, быть постоянно на виду — те черты, которыми обладал молодой афинский политик[21]. Также он снискал популярность у народа благодаря своей памяти — он называл каждого гражданина по имени — и потому, что оказывался беспристрастным судьёй в делах частного характера[22].

Так, согласно Плутарху, когда знаменитый древнегреческий поэт Симонид Кеосский попросил у Фемистокла чего-то незаконного, то получил отказ. Афинский стратег ответил, что, как он, Симонид, не был бы хорошим поэтом, если бы в своих стихах не соблюдал законов стихосложения, так и он, Фемистокл, не был бы хорошим правителем, если бы в угоду кому-нибудь поступал противозаконно[22].

Архонтство

В 494 г. до н. э. Фемистокл занял весьма высокую и почётную должность архонта[21]. На волне своей популярности в следующем 493 г. до н. э. он стал архонтом-эпонимом[23] — главой исполнительной власти древних Афин[21]. Во время его архонтства Фемистокл стал проводить ряд реформ, которые в будущем обеспечили грекам победу над персами и возвышение Афин над другими древнегреческими государствами. Архонт приложил максимальные усилия для того, чтобы сделать Афины сильным морским государством. Для этого он начал строительство нового порта в Пирее. Старый порт в Фалере, хоть и располагался значительно ближе к центру города, был непригоден для содержания большого флота[21]. Сооружение Пирея стало краеугольным камнем будущего величия Афин[24].

Нововведения Фемистокла по усилению морской мощи Афин имели долгосрочное значение, не только в контексте греко-персидских войн, но также и политического устройства государства[21][25]. По свидетельству Плутарха[26]:

«Этим он усилил демос против аристократии и придал ему смелости, так как сила перешла в руки гребцов, келевстов и рулевых. По этой причине и трибуну на Пинксе, устроенную так, что она была обращена к морю, тридцать тиранов впоследствии повернули лицом к земле: они думали, что господство на море рождает демократию, а олигархией меньше тяготятся земледельцы».

От битвы при Марафоне до второго вторжения персов в Элладу

В 490 г. до н. э. войско персов под командованием Датиса и Артаферна высадилось неподалёку от Афин на равнине под городом Марафон. В ходе произошедшей битвы персы потерпели сокрушительное поражение. Главнокомандующим афинян был полководец Мильтиад. Победа при Марафоне пробудила честолюбие у Фемистокла, который также захотел добиться военных успехов. С тех пор он часто повторял «Лавры Мильтиада не дают мне спать»[13]. Данная фраза впоследствии стала крылатой[27].

Через год Мильтиад потерпел поражение и был серьёзно ранен при осаде острова Парос. Воспользовавшись недееспособностью полководца, представители знатного рода Алкмеонидов привлекли его к суду. Афинские аристократы завидовали славе и влиянию Мильтиада. По обвинению в «злоупотреблении доверием народа» Мильтиад был приговорён к громадному по тем временам штрафу в 50 талантов и заключён в тюрьму. Через несколько недель знаменитый полководец скончался[28].

После смерти Мильтиада Фемистокл, используя своё влияние на беднейшие слои населения, стал одним из самых влиятельных политиков в Афинах[28]. Его соперником был Аристид, вокруг которого объединилась аристократия[29]. В противоположность Фемистоклу, он был честным, добродетельным и справедливым. Последователи Аристида дали ему прозвище «Справедливый». Плутарх, со ссылкой на философа Аристона, пишет, что вражда Аристида и Фемистокла началась ещё в молодости на почве привязанности обоих к некоему выходцу с острова Кеоса Стесилаю[13]. Когда Аристиду было поручено наблюдение за общественными доходами, он уличил многих влиятельных лиц, в том числе и Фемистокла, в громадных хищениях. Фемистоклу удалось не только выпутаться из сложившейся ситуации, но и выиграть суд против Аристида, найдя в его отчётах незначительные несоответствия[30]. Афиняне возмутились, и проигравший суд Аристид «Справедливый» вновь был назначен на прежнюю должность. Согласно Плутарху:

«На этот раз, делая вид, будто раскаивается в прежнем своём поведении, он выказал куда большую снисходительность и пришёлся по душе расхитителям казны, которых он теперь не изобличал и не допекал расследованиями, так что они, набив кошельки общественными деньгами, рассыпались в похвалах Аристиду, с немалым рвением убеждая народ переизбрать его ещё раз. Перед самым началом голосования Аристид обратился к афинянам с таким упрёком: „Когда я управлял вами добросовестно и честно, меня опозорили, а теперь, когда я позволил ворам поживиться немалой толикой общественного добра, меня считают отличным гражданином. Но сам я больше стыжусь нынешней чести, чем тогдашнего осуждения, а об вас сожалею: вы охотнее одобряете того, кто угождает негодяям, нежели охраняющего государственную казну“».

Фемистокл продолжал свою политику по созданию в Афинах мощного флота[29]. У афинян был обычай делить между собою доходы от серебряных рудников в Лаврионе[31]. Собственником этих рудников было государство. В Афинах после падения тиранов государственное имущество стало считаться собственностью всех граждан. Если после покрытия всех государственных потребностей в кассах оставались значительные суммы, то этот излишек делился между всеми гражданами[32]. Фемистокл предложил направить получаемые средства на постройку кораблей. Предложение было воспринято весьма неоднозначно. Принимая его, каждый афинянин лишался хоть и небольшого, но верного денежного пособия, предоставляемого государством[33]. Готовя корабли для войны с персами, Фемистокл понимал, что афиняне не согласятся с его предложением, так как не считают разбитых под Марафоном варваров серьёзной угрозой. Поэтому он убедил сограждан, что новые корабли и мощный флот необходимы для войны с Эгиной — островом, который вёл непрерывную войну с Афинами[34][35][36]. Этим планам противостояла аристократия во главе с Аристидом. Внедрение в жизнь планов Фемистокла по созданию 200 кораблей привело к увеличению поденной платы, а также удорожанию жизни[37]. Разногласия между двумя партиями — аристократической и народной — накалились настолько, что было принято решение провести процедуру остракизма, чтобы восстановить спокойствие в городе[33]. Во время процедуры голосования, согласно Плутарху, Аристид вновь оправдал своё прозвище «Справедливого»[38]:

Рассказывают, что когда надписывали черепки, какой-то неграмотный, неотёсанный крестьянин протянул Аристиду — первому, кто попался ему навстречу, — черепок и попросил написать имя Аристида. Тот удивился и спросил, не обидел ли его каким-нибудь образом Аристид. „Нет, — ответил крестьянин, — я даже не знаю этого человека“, но мне надоело слышать на каждом шагу „Справедливый“ да „Справедливый“!..» Аристид ничего не ответил, написал своё имя и вернул черепок.

После удаления из города Аристида (в 484 или 483 г. до н. э.[39]) Фемистокл, в преддверии нашествия войска Ксеркса, стал главным политиком Афин.

Вторжение персов в Элладу

В 481 г. до н. э. состоялся конгресс 30 древнегреческих государств, на котором было принято решение сообща отражать предстоящее вторжение персов[40]. В данном союзе наибольшей военной мощью обладали Афины и Спарта[41]. При этом спартанцы имели сильное сухопутное войско, а афиняне морской флот, созданный вследствие проведённых ранее Фемистоклом реформ и нововведений. Коринф и Эгина, другие греческие государства с сильным флотом, отказались передавать его под командование афинян[42]. В качестве компромисса командование над морскими силами было возложено на Спарту и её военачальника Еврибиада[43]. Конгресс собрался вновь весной 480 года до н. э. Представители из Фессалии предложили грекам сделать попытку остановить войско Ксеркса в узком ущелье Темпе (англ.) на границе Фессалии и Македонии[44]. В Фессалию морем было направлено 10 тысяч гоплитов для защиты ущелья. Симпатизировавший грекам Александр, царь Македонии, которая до этого признала верховную власть персидского царя, предупредил войско греков о наличии обходного пути. Через несколько дней греки отплыли обратно[45]. Вскоре после этого Ксеркс со своей армией переправился через Геллеспонт.

После этого афинским стратегом Фемистоклом был предложен другой план действий[46]. Путь в южную Грецию (Беотию, Аттику и Пелопоннес) проходил через узкое Фермопильское ущелье. В нём греческое войско могло удерживать превосходящие по численности силы противника. Для предотвращения обхода ущелья с моря афинским и союзным кораблям следовало контролировать узкий пролив между островом Эвбея и материковой Грецией (впоследствии, практически одновременно с Фермопильским сражением, там состоялась морская битва при Артемисии). Данная стратегия была одобрена общегреческим конгрессом[47], хотя представители некоторых пелопоннесских городов были не согласны с таким решением. Они считали, что лучшим будет все силы направить на защиту коринфского перешейка, соединяющего Пелопоннесский полуостров с материком[48]. Женщин и детей из оставленных Афин они предлагали эвакуировать в другие города[49].

Битва при Артемисии

Согласно Геродоту, в проливе между островом Эвбея и материком, около мыса Артемисий, собрался 271 греческий корабль[50]. Во время этой битвы погодные условия для греков оказались крайне благоприятными. По пути к Артемисию персидский флот попал в сильный шторм, во время которого разбилось много кораблей. Когда эллины увидели огромный флот противника, то они устрашились и решили бежать[51]. Фемистокл выступил резко против этого предложения. Он сумел убедить эллинов обождать следующим образом. Жители острова Эвбея просили подождать с отплытием, так как им было необходимо переправить женщин и детей в безопасное место. Отплытие же греческого флота означало скорое разграбление острова персами. Фемистокл взял у них 30 талантов[51][52], из которых отдал Еврибиаду 5, а военачальнику коринфян Адиманту 3[53]. Плутарх упоминает также об 1 таланте, выданном триерарху одного из афинских судов, требовавшего немедленного отплытия[54]. Остальные деньги Фемистокл оставил себе[53].

Видя перед собой небольшой греческий флот, варвары считали свою победу неоспоримой. Для того, чтобы не допустить бегство греков, они решили отправить 200 кораблей в обход Эвбеи[55]. Планы персов стали известны грекам от перебежчика[56]. Не дожидаясь окружения, союзный флот эллинов неожиданно для персов напал на их основные силы и нанёс им существенный урон[57]. С наступлением темноты начался шторм, в результате которого находившиеся в открытом море 200 персидских кораблей, плывших для окружения греков, разбились о прибрежные скалы[58].

Греки продолжали 2 дня успешно атаковать персидский флот, пока не получили сообщение о гибели царя Леонида и 300 спартанцев в Фермопильском сражении. После этих печальных для эллинов новостей они стали отступать[59].

После начала отступления Фемистокл предпринял следующую хитрость, направленную на то, чтобы либо отколоть от персидского войска родственных афинянам ионян, либо посеять к ним недоверие со стороны персов. Он во время отступления на быстроходном корабле заходил во все бухты, где была пресная вода, и оставлял на камнях надписи[60]:

Ионяне! Вы поступаете несправедливо, идя войной на своих предков и помогая поработить Элладу. Переходите скорей на нашу сторону! Если же это невозможно, то по крайней мере хоть сами не сражайтесь против нас и упросите карийцев поступить так же. А если не можете сделать ни того, ни другого, если вы скованы слишком тяжёлой цепью принуждения и не можете её сбросить, то сражайтесь как трусы, когда дело дойдёт до битвы. Не забывайте никогда, что вы произошли от нас и что из-за вас первоначально пошла у нас вражда с персидским царём.

Битва при Саламине

После поражения греков под Фермопилами путь на Афины и Пелопоннес для персов был открыт[61]. Воины из пелопоннесских городов стали в спешном порядке собираться на Коринфском перешейке и укреплять его[62]. От Артемисии союзные корабли отплыли к острову Саламину. У Фемистокла возник план действий, который в конечном итоге обеспечил победу греков над персами. Чтобы воплотить его в жизнь, ему пришлось проявить всю свою хитрость и ораторский дар.

Незадолго до вступления персов на территорию Аттики афиняне отправили послов в Дельфы, чтобы спросить у оракула о дальнейших событиях. Пророчество оказалось самым мрачным и предвещало неминуемую гибель[63]. Такой ответ оракула глубоко опечалил послов. Они решили вернуться к оракулу в качестве «умоляющих бога о защите». Следующее прорицание пифии оказалось не намного лучше. Однако оракул содержал фразы, которые затем успешно использовал Фемистокл для того, чтобы убедить афинян переселиться на расположенный рядом с Афинами остров Саламин[63]:

Лишь деревянные стены даёт Зевес Триптогенее
Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам
Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жён ты погубишь

Фемистокл сумел на народном собрании убедить афинян, что «деревянные стены» — афинские корабли[64], а «гибель сыновей» относится к персам, так как в ином случае оракул сказал бы «несчастный Саламин», а не «божественный». В 1960 году была найдена и опубликована табличка с декретами Фемистокла. Её содержание во многом совпадает с записями античных классиков. В ней говорится о мобилизации всего мужского населения, об эвакуации женщин, стариков и детей на остров Саламин и в Трезен, о возвращении изгнанных из Афин граждан для общей борьбы[65][66].

Во время всеобщей неразберихи из храма пропала как священная змея, так и драгоценная эгида Афины. Фемистокл и эти события сумел использовать для воплощения своих планов. Он объяснил пропажу змеи тем, что богиня покинула город и указывает афинянам путь к морю[67]. Для поиска драгоценности Фемистокл приказал обыскивать поклажу граждан и изымать чрезмерное количество денег, которые убегающие из города жители увозили с собой. Эти средства переходили в общественное пользование, и ими выплачивалось жалованье экипажам кораблей[68].

Плутарх весьма подробно описывает колебания греков за несколько дней до битвы. Главным начальником флота был спартанец Еврибиад. Он хотел сняться с якоря и плыть к Коринфскому перешейку, на котором находилось сухопутное войско пелопоннесцев. Фемистокл понимал, что узкие проливы нивелируют численное превосходство флота Ксеркса. Соответственно он возражал Еврибиаду. Во время их спора были сказаны фразы, ставшие впоследствии крылатыми[69][70]:

Еврибиад сказал ему: «Фемистокл, на состязаниях бьют того, кто бежит раньше времени». — «Да, — ответил Фемистокл, — однако и того, кто остаётся позади, не награждают венком». Еврибиад поднял палку, чтоб его ударить, а Фемистокл сказал: «Бей, но выслушай» […] Фемистокл стал повторять своё прежнее предложение, но тут кто-то сказал, что человеку, не имеющему своего города, не следует уговаривать тех, у кого он есть, оставить и бросить отечество на произвол судьбы. Тогда Фемистокл обратился к нему и сказал: «Негодяй! Да, мы оставили дома и стены, не желая быть рабами из-за бездушных вещей, а город у нас есть, больше всех городов в Элладе, — двести триер, которые теперь стоят здесь, чтобы помогать вам, если вы хотите искать своего спасения; а если вы уйдёте вторично и измените нам, то сейчас же кое-кто из эллинов узнает, что афиняне приобрели и свободный город и землю не хуже той, какую потеряли».

Своими доводами Фемистокл смог на несколько дней отсрочить отплытие союзного флота. Однако, когда неприятельский флот подошёл к Фалерской гавани, а на берегу появилось громадное персидское войско, греки решили бежать. Фемистокл, недовольный тем, что эллины упустят возможность воспользоваться выгодами местоположения и узких проливов, решился на беспрецедентную для мировой истории хитрость. Он отправил одного из своих доверенных рабов, Сикинна, перса по национальности, к Ксерксу с сообщением[71][72]:

Афинский военачальник Фемистокл переходит на сторону царя, первый извещает его о том, что эллины хотят бежать, и советует не дать им убежать, а напасть на них, пока они находятся в тревоге по случаю отсутствия сухопутного войска, и уничтожить их морские силы.

Ксеркс повелел созвать военный совет и обсудить планы дальнейшего завоевания Греции. Большинство военачальников советовало дать грекам сражение в узких проливах около Саламина[73]. Лишь сопровождавшая войско персов царица Артемисия советовала отказаться от сражения. Согласно Геродоту, приводимые ею доводы были весьма схожими со словами Фемистокла. Она просила передать Ксерксу, что, согласно её мнению, греческий флот долго сопротивляться не сможет и эллины вскоре разбегутся по своим городам. Продвижение в сторону Пелопоннеса и Коринфского перешейка принесёт армии персов безоговорочную победу[74]. Ксеркс решил последовать мнению большинства военачальников и навязать эллинам сражение. Пока военачальники эллинов продолжали жаркий спор, варвары начали их окружение[74]. Во время этих споров с Эгины прибыл Аристид, с трудом избежав преследования персидских сторожевых кораблей[75]. Когда греки поняли, что их окружили, то им уже ничего не оставалось, кроме как готовиться к сражению[76]. Согласно Плутарху, со ссылкой на историка Фания, перед сражением один из жрецов потребовал от Фемистокла принесения человеческих жертв. В жертву Дионису Оместу были принесены трое персидских пленных юношей[77]. В результате битвы греки, используя узость проливов, смогли разбить превосходящие силы персов[78].

Битва при Саламине стала поворотным событием в греко-персидских войнах[79]. Многие историки называют битву при Саламине одним из самых важных сражений истории[80][81]. Греки, ранее уступавшие персам как в сухопутных, так и морских силах, получили преимущество на море. Согласно Геродоту, Ксеркс испугался, что греческие корабли поплывут к Геллеспонту и преградят ему путь обратно[76]. Согласно Плутарху, после сражения между греческими военачальниками состоялся совет. Фемистокл предложил разрушить мосты в Геллеспонте, чтобы «захватить Азию в Европе»[82]. Аристид оппонировал ему[83]:

Теперь мы воевали с варваром, преданным неге; а если мы запрём его в Элладе и человека, имеющего под своей властью такие силы, страхом доведём до последней крайности, то уж он не будет больше сидеть под золотым балдахином и спокойно смотреть на сражение, а пойдёт на всё, сам, пред лицом опасности, станет участвовать во всех действиях, исправит упущения и примет лучшие меры для спасения всего в целом. Поэтому, Фемистокл, — прибавил он, — не следует нам разрушать существующий мост, а если можно, построить ещё второй и поскорее выбросить этого молодца из Европы.

Фемистокл согласился с Аристидом и для того, чтобы поскорее изгнать Ксеркса из Греции, предпринял очередную хитрость. Он отправил к царю лазутчика с сообщением о том, что греки хотят разрушить мосты. Испуганный Ксеркс стал поспешно отступать[83].

От битвы при Саламине до ссылки

Один из главных военачальников Ксеркса Мардоний обратился к царю с просьбой оставить ему часть сухопутного войска для дальнейшей войны. После недолгих раздумий Ксеркс согласился[84]. Мардоний со своей армией остановился на зимние квартиры в Фессалии и Беотии, а афиняне смогли вернуться в разграбленный город[85]. Зимой греческие союзники вновь собрались в Коринфе для празднования победы и обсуждения дальнейших военных действий[84].

На собрании было решено определить самого доблестного военачальника путём тайного голосования. Большинство военачальников первый камешек подали за самих себя, а второй за Фемистокла. В результате он получил вторую награду[86]. Спартанцы же по достоинству оценили вклад Фемистокла в победу над персами при Саламине и оказали ему большие почести. Согласно Плутарху, они привезли его в Спарту, где вручили венок из маслины в награду за ум, подарили лучшую колесницу и послали эскорт в 300 спартанцев проводить его до границы[87].

По приезде из Лакедемона в Афины один из врагов Фемистокла начал его критиковать, говоря, что дарами спартанцев тот обязан только Афинам, но не себе. На это стратег, согласно Геродоту, ответил[88]:

Будь я бельбинитом, спартанцы не оказали бы мне столь высоких почестей, но тебя, человече, они не почтили бы, хотя бы ты и был афинянином

Несмотря на столь внушительные заслуги Фемистокла перед афинянами, он был отстранён от верховного командования над войсками. Так, руководителем сухопутных сил стал Аристид, а морских — Ксантипп[89]. В античных источниках отсутствуют свидетельства о деятельности Фемистокла, вплоть до битвы при Платеях[90]. Битва при Платеях закончилась сокрушительным поражением персов[91].

После победы над Ксерксом Фемистокл заложил основу будущего возвышения Афин. После битв при Марафоне и Саламине слава афинян среди других греческих государств значительно возросла. Также Афины обладали наиболее мощным флотом. Предвидя возможные разногласия и вражду в будущем с Афинами, спартанцы запретили жителям возводить вокруг своего города стены. Согласно Плутарху, со ссылкой на историка Феопомпа, и Корнелию Непоту за разрешение вопроса взялся Фемистокл[92][93]. Политик приказал гражданам строить стену максимально быстро, не щадя ни частных, ни общественных владений, а сам отправился в Спарту. В Лакедемоне он не спешил с визитом к официальным лицам — эфорам. Узнав, что укрепления почти окончены, Фемистокл явился к лакедемонским эфорам, обладавшим верховной властью, и стал уверять их, что полученные ими сведения ложны и поэтому необходимо отправить в Афины послов, которые подтвердили бы его правоту. Спартанцы отправили послов из числа высших должностных лиц. Они, по предварительному приказу Фемистокла, были задержаны афинянами. После этого эфоров предупредили о том, что заложников отпустят только тогда, когда Фемистокл прибудет обратно в Афины[93].

Фемистокл положил начало образованию Делосского морского союза, в который вошли приморские и островные греческие полисы; Афины в этом союзе играли решающую роль[94]. Данный союз во времена Перикла и Пелопоннесской войны во многом обеспечивал мощь Афин. Когда эллинский флот после отступления Ксеркса вошёл в гавань неподалёку от Афин и остановился на зимовку, Фемистокл в одной своей речи перед народным собранием сказал, что у него есть план, полезный и спасительный для афинян, но что нельзя говорить о нём при всех. Афиняне предложили ему сообщить этот план одному Аристиду и, если тот одобрит его, привести его в исполнение. Фемистокл сообщил Аристиду, что он задумал поджечь эллинский флот на его стоянке. Аристид заявил в народном собрании, что нет ничего полезнее, но в то же время бесчестнее того, что задумал Фемистокл. После этого афиняне отказались от предложения Фемистокла[95].

Деятельность Фемистокла вызывала нарекания среди городов, с которых он собирал дань. Так, по словам Геродота, требуя денег от жителей Андроса, он получил от них в ответ следующие слова. Он говорил, что привёз с собою двух богов, Убеждение и Принуждение; а те отвечали, что у них есть две великие богини, Бедность и Нужда, которые мешают им давать ему деньги[96]. Также его упрекали за решение многих вопросов за взятки[97]. Афиняне из зависти верили наветам на спасителя своего города и всей Эллады от персов. Также, согласно Плутарху, в конечном итоге он надоел согражданам частыми напоминаниями о своих заслугах[98]. В результате он был подвергнут остракизму и изгнан на 10 лет из города[99].

Изгнание

После остракизма Фемистокл некоторое время жил в Аргосе. В это время у победителя битвы при Платеях спартанского регента Павсания возникли серьёзные разногласия с эфорами. Он начал секретные переговоры с персами. Видя опалу Фемистокла, военачальник пригласил его участвовать в измене. Фемистокл отказался от сотрудничества, однако не выдал планы спартанского регента, с которым у него были хорошие взаимоотношения. Когда заговор Павсания был раскрыт, среди его документов были найдены письма, в которых упоминался Фемистокл. Бывший военачальник, сыгравший знаковую роль в победе над персами, был заочно осуждён в Афинах[100]. За ним послали гонцов в Аргос[101].

Фемистокл не стал дожидаться казни и бежал на Керкиру, жителям которой он когда-то оказал услугу в их споре с Коринфом. Оттуда, преследуемый спартанцами и афинянами, он перебрался в Эпир, которым правил царь Адмет, а затем в Сиракузы. После того, как тиран Сиракуз Гиерон отказал Фемистоклу, тот отправился в Азию[102]. Персидский царь Артаксеркс до этого обещал за голову человека, сыгравшего значительную роль в поражении армии его отца Ксеркса, весьма большую сумму в 200 талантов[103]. Однако в империи Ахеменидов Фемистокл оказался в большей безопасности, чем у себя на родине. С помощью своих друзей он был доставлен к царю и пал перед ним ниц[104]. Удивлённый царь, видя преклонённого перед ним некогда самого знакового врага персов, не только сохранил ему жизнь, но и пожаловал в управление несколько городов — Магнесия-на-Меандре, Лампсак, Миунт, а по свидетельству Фания, ещё и Перкоту (англ.) c Палескепсисом[105].

Некоторое время Фемистокл спокойно жил в одном из пожалованных ему городов. Однако, по свидетельству Плутарха, царь повелел ему исполнить ранее данные обещания и возглавить войну против греков. Согласно Плутарху, Фемистокл, получив данные распоряжения, принял яд[106]. Впрочем, скорее всего, он умер от старости[107].

Политическое и военное наследие

Наибольшим достижением Фемистокла является полная победа греков над армией Ксеркса. Несмотря на подавляющее численное превосходство армии империи Ахеменидов, Греция выстояла[108]. Доктрина морского могущества Афин, превращение их в одну из сильнейших античных держав имели ряд важных исторических последствий. В 478 г. до н. э., вскоре после победы над персами, союз эллинов был создан вновь, но уже без пелопоннеских городов-государств. В новом, Делосском союзе Афины играли ведущую роль[109]. Под руководством Перикла Делосский союз превратился в Афинскую империю. Входящие в союз острова были обязаны выплачивать афинянам дань и не имели возможности вести самостоятельную внешнюю политику[110]. Возвышение Афин, вследствие деятельности Фемистокла, привело вначале к ухудшению отношений с другими греческими городами-государствами, в частности со Спартой, что вылилось в длительную Пелопоннесскую войну.

Образ Фемистокла, как человека, сыгравшего ключевую роль в победе над противником, а затем вынужденного просить у него же приюта, был использован Наполеоном. Французский император в своём письме к англичанам о капитуляции сравнивает себя с Фемистоклом, отдающимся на милость бывшего врага[111].

Образ Фемистокла в искусстве

Древнегреческому стратегу посвящена одноимённая опера Иоганна Кристиана Баха. События происходят в 470 году до н. э. Фемистокл бежал из Греции и оказался в Сузах, при дворе персидского царя. Опера была написана в 1772 году в Мангейме.

В фильме 1962 года «300 спартанцев» роль Фемистокла играет Ральф Ричардсон.

В фильме «300 спартанцев: Расцвет империи» 2014 года роль Фемистокла исполнил Салливан Степлтон.

Древнегреческому стратегу посвящены несколько исторических романов, в частности «Герой Саламина» Л. Воронковой[112] и «Фемистокл» В. Поротникова.

Напишите отзыв о статье "Фемистокл"

Примечания

  1. Суриков И. Е. Фемистокл: Homo novus в кругу старой знати // Античная Греция : политики в контексте эпохи. — М.:: Наука, 2008. — С. 140. — 383 с. — ISBN 978-5-02-036984-9.
  2. Ставнюк, 1988, с. 14.
  3. Суриков, 2008, p. 159.
  4. Ставнюк, 1988, с. 17.
  5. Ставнюк, 1988, с. 13.
  6. [www.livius.org/th/themistocles/themistocles.html Themistocles] (англ.). сайт www.livius.org. Проверено 30 октября 2011. [www.webcitation.org/64vpfFmAb Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  7. Hornblower Simon, Spawforth Anthony. Themistocles // The Oxford Classical Dictionary. — Oxford University Press. — 1996. — ISBN 9780198661726.
  8. 1 2 Плутарх. Фемистокл и Камилл (Фемистокл I) // Избранные жизнеописания. — М.:: "Правда", 1987. — Т. 1. — С. 215—216. — 592 с. — 500 000 экз.
  9. 1 2 Корнелий Непот. Фемистокл. 1
  10. Суриков, 2008, p. 153.
  11. Плутарх. Фемистокл II
  12. Либаний. Речи IX—X
  13. 1 2 3 Плутарх. Фемистокл III
  14. Плутарх. Фемистокл XXXII
  15. Holland, Tom. Persian Fire. — Abacus, 2005. — P. 122. — ISBN 978-0-349-11717-1.
  16. Holland, 2005, p. 126—128.
  17. Holland, 2005, p. 128—131.
  18. Остракизм // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  19. Исагора // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  20. Геродот. История. V. 78
  21. 1 2 3 4 5 Holland, 2005, p. 164—167.
  22. 1 2 Плутарх. Фемистокл V
  23. Ставнюк В. В. [elar.uniyar.ac.ru/jspui/handle/123456789/2174 Социально-политическая деятельность Фемистокла]. — М.:: Автореферат на соискание учёной степени кандидата исторических наук, 1988. — С. 9—10.
  24. Курциус, 2002, p. 240.
  25. Суриков, 2008, p. 166.
  26. Плутарх. Фемистокл XIX
  27. Серов Вадим. [bibliotekar.ru/encSlov/11/1.htm Лавры Мильтиада не дают мне спать]. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. Проверено 29 августа 2011. [www.webcitation.org/64vpfrwJq Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  28. 1 2 Holland, 2005, p. 214—217.
  29. 1 2 Holland, 2005, p. 217—219.
  30. Плутарх. [lib.ru/POEEAST/PLUTARH/plutarkh4_9.txt Аристид и Марк Катон. Аристид IV]. сайт lib.ru. Проверено 29 августа 2011. [www.webcitation.org/64vpgj0j2 Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  31. Ставнюк, 1988, с. 19.
  32. Курциус Э. История Древней Греции. — Мн.:: Харвест, 2002. — Т. 2. — С. 237—238. — 416 с. — 3000 экз. — ISBN 985-13-1119-7.
  33. 1 2 Holland, 2005, p. 219—222.
  34. Плутарх. Фемистокл IV
  35. Курциус, 2002, p. 238.
  36. Суриков, 2008, p. 165.
  37. Курциус, 2002, p. 240—242.
  38. Плутарх. Аристид VII
  39. Курциус, 2002, p. 244.
  40. Геродот. История VII. 145
  41. Геродот. История VII. 161
  42. Holland, 2005, p. 226.
  43. Holland, 2005, p. 258.
  44. Holland, Tom. Persian Fire: The First World Empire and the Battle for the West. — New York: Doubleday, 2006. — P. 47—55. — ISBN 0385513119.
  45. Геродот. VII. 173
  46. Курциус, 2002, p. 279.
  47. Holland 2006, p. 255—257.
  48. Connolly P. [www.roman-glory.com/02-01-06 Греко-персидские войны: Начало]. сайт www.roman-glory.com (27 ноября 2006). Проверено 22 августа 2011. [www.webcitation.org/64vphEiEX Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  49. Геродот. VIII. 40
  50. Геродот. История VIII. 1
  51. 1 2 Геродот. История VIII. 4
  52. Курциус, 2002, p. 283—284.
  53. 1 2 Геродот. История VIII. 5
  54. Плутарх. Фемистокл VII
  55. Геродот. История VIII. 7
  56. Геродот. История VIII. 8
  57. Геродот. История VIII. 11
  58. Геродот. История VIII. 13
  59. Плутарх. Фемистокл IX
  60. Геродот. История VIII. 22
  61. Геродот. История VIII. 50
  62. Геродот. История VIII. 71
  63. 1 2 Геродот. История VII. 140
  64. Суриков, 2008, p. 167—168.
  65. Лекция 8: Греко-персидские войны. // [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000002/st08.shtml История Древнего Мира] / Под редакцией И.М. Дьяконова, В. Д. Нероновой, И.С. Свенцицкой. — 2-е. — М.:: Издательство «Наука», 1983. — Т. 2. Расцвет Древних обществ.
  66. Суриков, 2008, с. 168—170.
  67. Курциус, 2002, p. 287.
  68. Плутарх. Фемистокл X
  69. Плутарх. Фемистокл XI
  70. Серов, Владимир. [bibliotekar.ru/encSlov/2/37.htm Бей, но выслушай]. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. Проверено 4 сентября 2011. [www.webcitation.org/64vpi8NZJ Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  71. Курциус, 2002, p. 293.
  72. Плутарх. Фемистокл XII
  73. Геродот. История VIII. 69
  74. 1 2 Геродот. История VIII. 68
  75. Геродот. История VIII. 81
  76. 1 2 Геродот. История VIII. 83
  77. Плутарх. Фемистокл XIII
  78. Lazenby, J. F. The Defence of Greece 490–479 BC. — Aris & Phillips Ltd, 1993. — P. 190. — ISBN 0-85668-591-7.
  79. Lazenby, 1993, p. 197.
  80. Hanson, Victor Davis. Carnage and Culture: Landmark Battles in the Rise of Western Power. — DoubleDay, 2001. — P. 12—60. — ISBN 0-385-50052-1..
  81. Holland, 2005, p. 399.
  82. [war1960.narod.ru/anc/grec_pers.html Греко-Персидские войны]. сайт war1960.narod.ru. Проверено 30 октября 2011. [www.webcitation.org/64vpidZp5 Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  83. 1 2 Плутарх. Фемистокл XVI
  84. 1 2 Геродот VIII. 100—102
  85. Holland, 2005, p. 327—329.
  86. Геродот VIII. 123
  87. Плутарх. Фемистокл XVII
  88. Геродот VIII. 125
  89. Holland, 2005, p. 332—335.
  90. Lazenby, 1993, p. 209.
  91. Connolly P. [www.roman-glory.com/02-01-09 Греко-персидские войны: Битва при Платее]. сайт www.roman-glory.com. Проверено 10 октября 2011. [www.webcitation.org/64vpjqhp8 Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  92. Плутарх. Фемистокл. XIX
  93. 1 2 Корнелий Непот. Фемистокл 6
  94. [hrono.ru/biograf/bio_f/femistokl.html Фемистокл]. сайт hrono.ru. Проверено 10 октября 2011. [www.webcitation.org/64vpls4Ps Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  95. Плутарх. Фемистокл XX
  96. Геродот VIII. 111
  97. Плутарх. Фемистокл XXI
  98. Плутарх. Фемистокл XXII
  99. Перфилова Т. Б. ISBN 5-87555-434-7. [www.yspu.yar.ru/hreader/2/?in=2b Субъективные причины: политика Фемистокла, Кимона, Эфиальта]. Афинская демократия (середина V в. до н.э.).. сайт www.yspu.yar.ru (2003). Проверено 10 октября 2011. [www.webcitation.org/64vpnN5Co Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  100. Суриков, 2008, p. 181—184.
  101. Плутарх. Фемистокл XXIII
  102. Плутарх. Фемистокл XXIV
  103. Плутарх. Фемистокл XXVI
  104. Плутарх. Фемистокл XXVIII
  105. Плутарх. Фемистокл XXIX
  106. Плутарх. Фемистокл XXXI
  107. Суриков, 2008, с. 185.
  108. Holland, 2005, p. XVI–XVII.
  109. Holland, 2005, p. 362–365.
  110. Butler, Howard. The Story of Athens. — Kessinger Publishing, 2005. — P. 195. — ISBN 1-4179-7092-8.
  111. [www.antmir.ru/html/f/femistokl.html Фемистокл]. Современный словарь-справочник: Античный мир. Сост. М.И.Умнов. М.: Олимп, АСТ (2000). Проверено 10 октября 2011. [www.webcitation.org/64vpo4ocX Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  112. Воронкова Л. Ф. [lib.ru/HIST/WORONKOWA_L/03_salamin.txt Герой Саламина]. сайт lib.ru. Проверено 30 октября 2011. [www.webcitation.org/64vBtSdxq Архивировано из первоисточника 24 января 2012].

Античные источники

  • [ancientrome.ru/antlitr/nepot/themistocles-f.htm Корнелий Непот «Фемистокл»]
  • [lib.ru/POEEAST/PLUTARH/plutarkh4_4.txt Плутарх «Фемистокл и Камилл»]
  • [hronologia.narod.ru/fukidid.html Фукидид «История»]
  • [www.vehi.net/istoriya/grecia/gerodot/index.shtml Геродот «История»]

Ссылки

В Викицитатнике есть страница по теме
Фемистокл
  • [www.echo.msk.ru/programs/vsetak/517566-echo/ Фемистокл - спаситель и изгнанник Афин. Программа «Эха Москвы» из цикла «Всё так»]




Отрывок, характеризующий Фемистокл



31 го декабря, накануне нового 1810 года, le reveillon [ночной ужин], был бал у Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.
На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда.
Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались шапки.
– Государь?… Нет, министр… принц… посланник… Разве не видишь перья?… – говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.
Уже одна треть гостей приехала на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одевания.
Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и не устроится всё так, как было нужно.
Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтобы они все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны a la grecque [по гречески].
Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
– Не так, не так, Соня, – сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. – Не так бант, поди сюда. – Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
– Позвольте, барышня, нельзя так, – говорила горничная, державшая волоса Наташи.
– Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
– Скоро ли вы? – послышался голос графини, – уж десять сейчас.
– Сейчас, сейчас. – А вы готовы, мама?
– Только току приколоть.
– Не делайте без меня, – крикнула Наташа: – вы не сумеете!
– Да уж десять.
На бале решено было быть в половине одиннадцатого, a надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду.
Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из под которой виднелись бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.
Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко поднятой руке всё дымковое платье.
– Мавруша, скорее, голубушка!
– Дайте наперсток оттуда, барышня.
– Скоро ли, наконец? – сказал граф, входя из за двери. – Вот вам духи. Перонская уж заждалась.
– Готово, барышня, – говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, что она держала.
Наташа стала надевать платье.
– Сейчас, сейчас, не ходи, папа, – крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный.
– Ах, папа, ты как хорош, прелесть! – сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки.
– Позвольте, барышня, позвольте, – говорила девушка, стоя на коленях, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.
– Воля твоя! – с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, – воля твоя, опять длинно!
Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
– Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, – сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней.
– Ну длинно, так заметаем, в одну минутую заметаем, – сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу.
В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье.
– Уу! моя красавица! – закричал граф, – лучше вас всех!… – Он хотел обнять ее, но она краснея отстранилась, чтоб не измяться.
– Мама, больше на бок току, – проговорила Наташа. – Я переколю, и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки.
– Боже мой! Что ж это такое? Я ей Богу не виновата…
– Ничего, заметаю, не видно будет, – говорила Дуняша.
– Красавица, краля то моя! – сказала из за двери вошедшая няня. – А Сонюшка то, ну красавицы!…
В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду.
Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, и так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых.
Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.


Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей.
В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах – музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла всё то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И эта то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.
Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул голосов, шагов, приветствий – оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: «charme de vous voir», [в восхищении, что вижу вас,] так же встретили и Ростовых с Перонской.
Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?
– Charmante! [Очаровательна!] – сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.
В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее.
«Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас» – подумала она.
Перонская называла графине самых значительных лиц, бывших на бале.
– Вот это голландский посланик, видите, седой, – говорила Перонская, указывая на старичка с серебряной сединой курчавых, обильных волос, окруженного дамами, которых он чему то заставлял смеяться.
– А вот она, царица Петербурга, графиня Безухая, – говорила она, указывая на входившую Элен.
– Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются и молодые и старые. И хороша, и умна… Говорят принц… без ума от нее. А вот эти две, хоть и нехороши, да еще больше окружены.
Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивой дочерью.
– Это миллионерка невеста, – сказала Перонская. – А вот и женихи.
– Это брат Безуховой – Анатоль Курагин, – сказала она, указывая на красавца кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы через дам глядя куда то. – Как хорош! неправда ли? Говорят, женят его на этой богатой. .И ваш то соusin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят, миллионы. – Как же, это сам французский посланник, – отвечала она о Коленкуре на вопрос графини, кто это. – Посмотрите, как царь какой нибудь. А всё таки милы, очень милы французы. Нет милей для общества. А вот и она! Нет, всё лучше всех наша Марья то Антоновна! И как просто одета. Прелесть! – А этот то, толстый, в очках, фармазон всемирный, – сказала Перонская, указывая на Безухова. – С женою то его рядом поставьте: то то шут гороховый!
Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого то.
Наташа с радостью смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового, как называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее, отыскивал в толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров.
Но, не дойдя до них, Безухой остановился подле невысокого, очень красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с каким то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим.
– Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? – сказала Наташа, указывая на князя Андрея. – Помните, он у нас ночевал в Отрадном.
– А, вы его знаете? – сказала Перонская. – Терпеть не могу. Il fait a present la pluie et le beau temps. [От него теперь зависит дождливая или хорошая погода. (Франц. пословица, имеющая значение, что он имеет успех.)] И гордость такая, что границ нет! По папеньке пошел. И связался с Сперанским, какие то проекты пишут. Смотрите, как с дамами обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, – сказала она, указывая на него. – Я бы его отделала, если бы он со мной так поступил, как с этими дамами.


Вдруг всё зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять раздвинулась, и между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей музыки, вошел государь. За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро, кланяясь направо и налево, как бы стараясь скорее избавиться от этой первой минуты встречи. Музыканты играли Польской, известный тогда по словам, сочиненным на него. Слова эти начинались: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас…» Государь прошел в гостиную, толпа хлынула к дверям; несколько лиц с изменившимися выражениями поспешно прошли туда и назад. Толпа опять отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь, разговаривая с хозяйкой. Какой то молодой человек с растерянным видом наступал на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед. Мужчины стали подходить к дамам и строиться в пары Польского.
Всё расступилось, и государь, улыбаясь и не в такт ведя за руку хозяйку дома, вышел из дверей гостиной. За ним шли хозяин с М. А. Нарышкиной, потом посланники, министры, разные генералы, которых не умолкая называла Перонская. Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись итти в Польской. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней в числе меньшей части дам, оттесненных к стене и не взятых в Польской. Она стояла, опустив свои тоненькие руки, и с мерно поднимающейся, чуть определенной грудью, сдерживая дыхание, блестящими, испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе. Ее не занимали ни государь, ни все важные лица, на которых указывала Перонская – у ней была одна мысль: «неужели так никто не подойдет ко мне, неужели я не буду танцовать между первыми, неужели меня не заметят все эти мужчины, которые теперь, кажется, и не видят меня, а ежели смотрят на меня, то смотрят с таким выражением, как будто говорят: А! это не она, так и нечего смотреть. Нет, это не может быть!» – думала она. – «Они должны же знать, как мне хочется танцовать, как я отлично танцую, и как им весело будет танцовать со мною».
Звуки Польского, продолжавшегося довольно долго, уже начинали звучать грустно, – воспоминанием в ушах Наташи. Ей хотелось плакать. Перонская отошла от них. Граф был на другом конце залы, графиня, Соня и она стояли одни как в лесу в этой чуждой толпе, никому неинтересные и ненужные. Князь Андрей прошел с какой то дамой мимо них, очевидно их не узнавая. Красавец Анатоль, улыбаясь, что то говорил даме, которую он вел, и взглянул на лицо Наташе тем взглядом, каким глядят на стены. Борис два раза прошел мимо них и всякий раз отворачивался. Берг с женою, не танцовавшие, подошли к ним.
Наташе показалось оскорбительно это семейное сближение здесь, на бале, как будто не было другого места для семейных разговоров, кроме как на бале. Она не слушала и не смотрела на Веру, что то говорившую ей про свое зеленое платье.
Наконец государь остановился подле своей последней дамы (он танцовал с тремя), музыка замолкла; озабоченный адъютант набежал на Ростовых, прося их еще куда то посторониться, хотя они стояли у стены, и с хор раздались отчетливые, осторожные и увлекательно мерные звуки вальса. Государь с улыбкой взглянул на залу. Прошла минута – никто еще не начинал. Адъютант распорядитель подошел к графине Безуховой и пригласил ее. Она улыбаясь подняла руку и положила ее, не глядя на него, на плечо адъютанта. Адъютант распорядитель, мастер своего дела, уверенно, неторопливо и мерно, крепко обняв свою даму, пустился с ней сначала глиссадом, по краю круга, на углу залы подхватил ее левую руку, повернул ее, и из за всё убыстряющихся звуков музыки слышны были только мерные щелчки шпор быстрых и ловких ног адъютанта, и через каждые три такта на повороте как бы вспыхивало развеваясь бархатное платье его дамы. Наташа смотрела на них и готова была плакать, что это не она танцует этот первый тур вальса.
Князь Андрей в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в чулках и башмаках, оживленный и веселый, стоял в первых рядах круга, недалеко от Ростовых. Барон Фиргоф говорил с ним о завтрашнем, предполагаемом первом заседании государственного совета. Князь Андрей, как человек близкий Сперанскому и участвующий в работах законодательной комиссии, мог дать верные сведения о заседании завтрашнего дня, о котором ходили различные толки. Но он не слушал того, что ему говорил Фиргоф, и глядел то на государя, то на сбиравшихся танцовать кавалеров, не решавшихся вступить в круг.
Князь Андрей наблюдал этих робевших при государе кавалеров и дам, замиравших от желания быть приглашенными.
Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку.
– Вы всегда танцуете. Тут есть моя protegee [любимица], Ростова молодая, пригласите ее, – сказал он.
– Где? – спросил Болконский. – Виноват, – сказал он, обращаясь к барону, – этот разговор мы в другом месте доведем до конца, а на бале надо танцовать. – Он вышел вперед, по направлению, которое ему указывал Пьер. Отчаянное, замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор на окне и с веселым выражением лица подошел к графине Ростовой.
– Позвольте вас познакомить с моей дочерью, – сказала графиня, краснея.
– Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, – сказал князь Андрей с учтивым и низким поклоном, совершенно противоречащим замечаниям Перонской о его грубости, подходя к Наташе, и занося руку, чтобы обнять ее талию еще прежде, чем он договорил приглашение на танец. Он предложил тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.
«Давно я ждала тебя», как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, своей проявившейся из за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя Андрея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Князь Андрей был одним из лучших танцоров своего времени. Наташа танцовала превосходно. Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастия. Ее оголенные шея и руки были худы и некрасивы. В сравнении с плечами Элен, ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки; но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили, и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо.
Князь Андрей любил танцовать, и желая поскорее отделаться от политических и умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее разорвать этот досадный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия государя, пошел танцовать и выбрал Наташу, потому что на нее указал ему Пьер и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижной стан, и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко ему, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих.


После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел и тот танцор адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцовать целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, что занимало всех на этом бале. Она не только не заметила, как государь долго говорил с французским посланником, как он особенно милостиво говорил с такой то дамой, как принц такой то и такой то сделали и сказали то то, как Элен имела большой успех и удостоилась особенного внимания такого то; она не видала даже государя и заметила, что он уехал только потому, что после его отъезда бал более оживился. Один из веселых котильонов, перед ужином, князь Андрей опять танцовал с Наташей. Он напомнил ей о их первом свиданьи в отрадненской аллее и о том, как она не могла заснуть в лунную ночь, и как он невольно слышал ее. Наташа покраснела при этом напоминании и старалась оправдаться, как будто было что то стыдное в том чувстве, в котором невольно подслушал ее князь Андрей.
Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке. Он особенно нежно и бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее, разговаривая с ней о самых простых и ничтожных предметах, князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию. В то время, как Наташу выбирали и она с улыбкой вставала и танцовала по зале, князь Андрей любовался в особенности на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа, окончив фигуру, еще тяжело дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять пригласил ее. Она устала и запыхалась, и видимо подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею.
«Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами всё это понимаем», и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер оставил ее, Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур.
«Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине.
«Какой вздор иногда приходит в голову! подумал князь Андрей; но верно только то, что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует здесь месяца и выйдет замуж… Это здесь редкость», думал он, когда Наташа, поправляя откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него.
В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не ответила и только улыбнулась такой улыбкой, которая с упреком говорила: «как можно было спрашивать об этом?»
– Так весело, как никогда в жизни! – сказала она, и князь Андрей заметил, как быстро поднялись было ее худые руки, чтобы обнять отца и тотчас же опустились. Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне доверчив и не верит в возможность зла, несчастия и горя.

Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем положением, которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и рассеян. Поперек лба его была широкая складка, и он, стоя у окна, смотрел через очки, никого не видя.
Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его.
Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия.
– Как весело, граф, – сказала она, – не правда ли?
Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, что ему говорили.
– Да, я очень рад, – сказал он.
«Как могут они быть недовольны чем то, думала Наташа. Особенно такой хороший, как этот Безухов?» На глаза Наташи все бывшие на бале были одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы.


На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но не на долго остановился на нем мыслями. «Да, очень блестящий был бал. И еще… да, Ростова очень мила. Что то в ней есть свежее, особенное, не петербургское, отличающее ее». Вот всё, что он думал о вчерашнем бале, и напившись чаю, сел за работу.
Но от усталости или бессонницы (день был нехороший для занятий, и князь Андрей ничего не мог делать) он всё критиковал сам свою работу, как это часто с ним бывало, и рад был, когда услыхал, что кто то приехал.
Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление как платье – по моде, но которые по этому то кажутся самыми горячими партизанами направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания государственного совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. «Государь прямо сказал, что совет и сенат суть государственные сословия ; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала . Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны», рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза.
– Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, – заключил он.
Князь Андрей слушал рассказ об открытии государственного совета, которого он ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся, что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихой насмешкой слушал восторженный рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: «Какое дело мне и Бицкому, какое дело нам до того, что государю угодно было сказать в совете! Разве всё это может сделать меня счастливее и лучше?»
И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у Сперанского «en petit comite«, [в маленьком собрании,] как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать.
В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный, небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого домика, отличавшегося необыкновенной чистотой (напоминающей монашескую чистоту) князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов собравшееся всё общество этого petit comite, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот – хохот, похожий на тот, каким смеются на сцене. Кто то голосом, похожим на голос Сперанского, отчетливо отбивал: ха… ха… ха… Князь Андрей никогда не слыхал смеха Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно поразил его.
Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом жилете и высоком белом галстухе, в которых он был в знаменитом заседании государственного совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский.
Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.
– Очень рад вас видеть, князь, – сказал он. – Минутку… обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. – У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни слова про дела. – И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.
Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Всё, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.
За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто то другой заявил свою готовность рассказать что то, что было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.
Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своей фальшивой нотой почему то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.
Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.
Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, всё было остроумно и могло бы быть смешно; но чего то, того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.
После обеда дочь Сперанского с своей гувернанткой встали. Сперанский приласкал дочь своей белой рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею.
Мужчины, по английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли.
Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: «нынче хорошее винцо в сапожках ходит», отдал слуге и встал. Все встали и также шумно разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.
– Ну, теперь декламация! – сказал Сперанский, выходя из кабинета. – Удивительный талант! – обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.
– Куда вы так рано? – сказал Сперанский.
– Я обещал на вечер…
Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.
Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось всё что касалось сущности дела. Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой.


На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание.
Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. «Да, это добрые, славные люди, думал Болконский, разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!»
Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.
После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не об чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?… О своих надеждах на будущее?… Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противуположность между чем то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противуположность томила и радовала его во время ее пения.
Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, что она делает.
Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажжа свечку, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтобы он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. «Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?» говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собою, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. «Мне надо пользоваться своей свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости, говорил он сам себе. Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», думал он.


В одно утро полковник Адольф Берг, которого Пьер знал, как знал всех в Москве и Петербурге, в чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперед височками, как носил государь Александр Павлович, приехал к нему.
– Я сейчас был у графини, вашей супруги, и был так несчастлив, что моя просьба не могла быть исполнена; надеюсь, что у вас, граф, я буду счастливее, – сказал он, улыбаясь.
– Что вам угодно, полковник? Я к вашим услугам.
– Я теперь, граф, уж совершенно устроился на новой квартире, – сообщил Берг, очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно; – и потому желал сделать так, маленький вечерок для моих и моей супруги знакомых. (Он еще приятнее улыбнулся.) Я хотел просить графиню и вас сделать мне честь пожаловать к нам на чашку чая и… на ужин.
– Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество каких то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения. – Берг так ясно объяснил, почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего нибудь дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что Пьер не мог отказаться и обещался быть.
– Только не поздно, граф, ежели смею просить, так без 10 ти минут в восемь, смею просить. Партию составим, генерал наш будет. Он очень добр ко мне. Поужинаем, граф. Так сделайте одолжение.
Противно своей привычке опаздывать, Пьер в этот день вместо восьми без 10 ти минут, приехал к Бергам в восемь часов без четверти.
Берги, припася, что нужно было для вечера, уже готовы были к приему гостей.
В новом, чистом, светлом, убранном бюстиками и картинками и новой мебелью, кабинете сидел Берг с женою. Берг, в новеньком, застегнутом мундире сидел возле жены, объясняя ей, что всегда можно и должно иметь знакомства людей, которые выше себя, потому что тогда только есть приятность от знакомств. – «Переймешь что нибудь, можешь попросить о чем нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье быть вашим мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол заворотившегося ковра). И чем я приобрел всё это? Главное умением выбирать свои знакомства. Само собой разумеется, что надо быть добродетельным и аккуратным».
Берг улыбнулся с сознанием своего превосходства над слабой женщиной и замолчал, подумав, что всё таки эта милая жена его есть слабая женщина, которая не может постигнуть всего того, что составляет достоинство мужчины, – ein Mann zu sein [быть мужчиной]. Вера в то же время также улыбнулась с сознанием своего превосходства над добродетельным, хорошим мужем, но который всё таки ошибочно, как и все мужчины, по понятию Веры, понимал жизнь. Берг, судя по своей жене, считал всех женщин слабыми и глупыми. Вера, судя по одному своему мужу и распространяя это замечание, полагала, что все мужчины приписывают только себе разум, а вместе с тем ничего не понимают, горды и эгоисты.
Берг встал и, обняв свою жену осторожно, чтобы не измять кружевную пелеринку, за которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ.
– Одно только, чтобы у нас не было так скоро детей, – сказал он по бессознательной для себя филиации идей.
– Да, – отвечала Вера, – я совсем этого не желаю. Надо жить для общества.