Фессалия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фессалия
греч. Περιφέρεια Θεσσαλίας
Флаг
Страна

Греция

Статус

Периферия

Включает

4 нома

Административный центр

Лариса

Население (2011)

732 762 (3-е место)

Плотность

52,2 чел./км² (7-е место)

Площадь

14 037 км²
(5-е место)

Часовой пояс

UTC+1

Код ISO 3166-2

GR-E

[www.thessalia.gr Официальный сайт]
Координаты: 39°36′00″ с. ш. 22°12′00″ в. д. / 39.60000° с. ш. 22.20000° в. д. / 39.60000; 22.20000 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=39.60000&mlon=22.20000&zoom=12 (O)] (Я)

Фесса́лия[1] (греч. Θεσσαλία, Тессалия[2]) — исторический регион на северо-востоке Эллады на побережье Эгейского моря. Горный хребет Пинд, идущий с Севера на Юг, делит Северную Грецию на восточную и западную части. Фессалия занимает наиболее крупные и плодородные долины восточной части, расположенные вдоль реки Пиньос и её притоков. На Запад от Фессалии, за горами Пинд расположен Эпир. С севера естественной границей Фессалии служит гора Олимп, которую древние греки считали обителью богов. К северу от Фессалии, за Олимпом — Македония. С юга Фессалия ограничена горами Отрис, за которыми расположено множество земель и государств Центральной Греции. С Востока Фессалия омывается водами Эгейского моря и его заливов, но выходы к морю ограничены горами Олимп и Оса на Севере и Пилион на Юге. Расположение Фессалии на морских путях далеко не самое выгодное и её жители не отличились в мореплавании. Земли Фессалии одни из лучших в Греции для занятий земледелием и животноводством. По своему положению Фессалия — крайний форпост Греции со стороны европейского континента и столбовая дорога для различного рода вторжений. В состав Фессалии входили области: Гестиотида, Пеласгия, Фессалиотида, Фтиотида. В отдельные моменты истории к ней относились и сопредельные области: Магнесия — на юго-востоке, Долопия — на юго западе, Эта и Мелида на юге.





История и мифы

Неолит

На территории Фессалии известны памятники неолита, относящиеся к 6—3 тысячелетию до н. э. Археологических памятников более древних эпох на территории Греции не известно. Фессалия и Крит — два основных очага неолитической культуры в Греции, создавшие основу для эгейской культуры эпохи бронзы. Создателями этой культуры были земледельцы-общинники, использовавшие каменные полированные орудия труда и те преимущества, которые давала эта территория для занятий земледелием. В 4 тысячелетии до н. э. сформировалась развитая археологическая культура Сескло. Сохранились остатки круглых в плане домов и самых старых домов типа мегарон. Керамические сосуды различной формы изготавливались от руки, но полировались, окрашивались в разные цвета, либо покрывались геометрическим орнаментом. К концу 4 — началу 3 тысячелетия до н. э. относятся памятники культуры Димини. От предыдущей культуры их отличало укрепление поселений концентрическими стенами и появление домов с абсидальным завершением. В орнаменте керамических сосудов развитие идёт в сторону меандра и спиралей. С начала 3 тысячелетия до н. э. всё большее значение приобретает торговля. Интенсивное развитие идёт в районах благоприятствующих мореплаванию. Фессалия не имела таких возможностей, поэтому в её развитии наблюдается застой. После 2500 года до н. э. здесь впервые на Балканах появились пришельцы, говорящие на одном из диалектов греческого языка.

Мифологическая история

Фессалия считалась прародиной эолийских племен. В соответствии с греческой мифологией Девкалион, сын титана Прометея и, следовательно, один из первых людей, порождённых бессмертными, спасся при всемирном потопе благодаря своему благочестию. Его сын Эллин был родоначальником всех греков, а сын Эллина и внук Девкалиона Эол воцарился в том районе, который позднее назывался Фессалией, и назвал живущих там эолийцами.
«Женившись на Энарете, дочери Деимаха, он произвел на свет семерых сыновей — Кретея, Сизифа, Афаманта, Салмонея, Деиона, Магнета, Периера и пять дочерей — Канаку, Алкиону, Пейсидику, Калику, Перимеду».

Аполлодор, Мифологическая библиотека, I 7, 3.

Из детей Эола Кретей последовал отцу и основал город Иолк, расположенный на юго-востоке Фессалии между горой Пелион и Пагасийским заливом. Остальные дети отправились в другие края, что, возможно, отражает переселения племен и народов из Фессалии. Сисиф основал Коринф, который тогда назывался Эфирой. Афамант царствовал в Беотии, Деион — в Фокиде. Салмоней вначале жил в Фессалии, позднее основал в Элиде город Салмону. Периер овладел Мессенией. Магнет жил на острове Серифе[3]. Внук Эола, Эндимион, сын Калики и Аэтлия заселил Элиду, приведя эолийцев из Фессалии[4].

Кретей взял на воспитание племянницу, дочь Салмонея, Тиро и позднее женился на ней, имея от неё сыновей Эсона (отца Ясона), Амифаона и Ферета, основателя фессалийского города Феры. Тиро также тайно родила от Посейдона близнецов Пелия и Нелея, которых воспитал пастух[5]. Миф, таким образом, называет главным центром Фессалии Иолк, это косвенно подтверждается археологическими данными, по которым в Иолке был крупный центр эгейской культуры эпохи бронзы. Хотя миф называет Эола и Кретея царями Фессалии, их власть скорее ограничивалась одним городом, возможно, самым развитым.

Пелий сверг законного наследника престола Эсона и содержал его как узника во дворце. Когда жена Эсона родила сына Ясона, его удалось тайно переправить к кентавру Хирону на гору Пелион, который и вырастил ребёнка не только отличным бойцом, но и обучив многим искусствам, например, врачеванию.

Когда Ясон вырос, он потребовал вернуть ему власть. Стремясь избавиться от него, Пелий обещал вернуть власть добровольно, если Ясон привезёт золотое руно из Колхиды. История плавания аргонавтов за золотым руном и последующие приключения Ясона и Медеи были одними из центральных сюжетов всей греческой культуры. Во время плавания Ясона Пелий расправился с его отцом Эсоном, матерью и малолетним братом. По возвращении Медее удалось обманом убить Пелия. Но Ясон и Медея вынуждены были покинуть Иолк, власть в котором досталась Акасту, сыну Пелия.

Сын Зевса Мирмидонэпоним жившего в Фессалии, точнее во Фтии, ахейского племени мирмидонов. Он был женат на дочери Эола Пейсидике и был царём Фтии. Власть над Фтией унаследовал его сын Актор, а затем и внук Эвритион. У него во Фтии нашёл убежище Пелей, бежавший с острова Эгина после убийства своего брата Фока. Эвритион очистил его от скверны убийства и женил на своей дочери Антигоне, дав в приданое треть царства. Во время Калидонской охоты Пелей нечаянно убил Эвритиона и вновь бежал — на этот раз в Иолк, где был принят Акастом, соратником Пелея по походу аргонавтов, и вновь очищен от убийства. В Иолке в Пелея влюбилась жена Акаста, Астидамия. Когда Пелей отверг её, она смогла оклеветать Пелея. В результате жена Пелея Антигона повесилась, а Акаст задумал его убийство, но не решился сделать это явно и бросил спящего Пелея без оружия в местности, полной свирепых кентавров — на Пелионе. Но мудрый кентавр Хирон спас Пелея. Позднее Пелей воцарился во Фтии, вместе с Ясоном и Диоскурами разгромил Иолк, женился на богине Фетиде и родил с ней героя троянской войны Ахиллеса. Свадьба Пелея с Фетидой проходила на горе Пелион с участием олимпийских богов.

Фессальская область Фтия в греческой мифологии рассматривалась как владения легендарного героя Илиады Ахиллеса. В Илиаде при перечислении союзных греческих отрядов, отправившихся на Трою, Фессалия не упоминается, вместо неё перечисляются отдельные отряды и города, территориально принадлежащие Фессалии или соседним областям, видимо в это время представление о Фессалии как единой территории ещё отсутствовало.

Фессалия в поэме Гомера «Илиада»

Некоторое представление о Фессалии до прихода туда фессалов можно составить по списку греческих военных отрядов, приведённых во второй песне «Илиады». Конечно, поэма была записана намного позднее описываемых событий, время и фактические ошибки автора могли наложить свой отпечаток. Определённую путаницу вносит и то, что в Древней Греции многие географические названия повторялись неоднократно.

Ахиллес возглавлял племена мирмидонов, ахеян и эллинов. Название «эллины» тогда относилось к конкретному племени.

Ныне исчислю мужей, в пеласгическом Аргосе живших,
Алое кругом населявших, и Алоп удел, и Трахину,
Холмную Фтию, Элладу, славную жен красотою,
Всех — мирмидонов, ахеян и эллинов имя носящих;
Сих пятьдесят кораблей предводил Ахиллес знаменитый.

— Ст. 681—685.

Трахина расположена южнее Фессалии в Малиде, название Алоп носили два близко расположенных города — на северном и южном берегу Малиейского залива. Какой из них имеется в виду, понять невозможно. «Холмная Фтия» может следует понимать как отличие от равнинной, отряды из которой возглавлял Протесилай.

Отряд с Западного берега Пагассийского залива, с восточной части территории, которая позднее называлась Фтией возглавлял легендарный Протесилай, сын Ификла и внук Филака, эпонима Филаки, одного из наиболее крупных городов Фессалии в историческую эпоху. Протесилай был первым греком, убитым под стенами Трои.

В Филаке живших мужей, населявших Пираз цветущий,
Область Деметры любимую, матерь овец Итонею,
Травами тучный Птелей и Антрон, омываемый морем, -
Сих ополчения Протесилай предводил браноносный
В жизни своей; но его уже чёрная держит могила.
В Филаке он и супругу, с душою растерзанной, бросил,
Бросил и дом полуконченный: пал, пораженный дарданцем,
Первый от всех аргивян с корабля соскочивший на берег.
Рать не была без вождя, но по нем воздыхали дружины;
Их же к сражениям строил Подаркес, Ареева отрасль,
Сын Филакида Ификла, владетеля стад среброрунных,
Брат однокровный героя, бесстрашного Протесилая,
Но летами юнейший; и старше его и сильнее
Протесилай воинственный был; потерявши героя,
Рать не нуждалась в вожде, но о нём воздыхали, о храбром;
Сорок за ним кораблей, под дружиной, примчалося черных.

— Ст. 695—710.

Гомер упоминает города Филаку и Итонею (Итону), находившиеся в глубине материка и города Птелей и Антрон, находившиеся на берегу моря. Птелей в устье Пагасийского залива, а Антрон на берегу пролива, отделявшем северную оконечность острова Эвбея.

Отряд из мест, расположенных вокруг горы Пелион и Бебеидского озера, расположенного к северу от неё, возглавлял Эвмел, сын Адмета.

В Ферах живущих и вкруг при Бебеидском озере светлом,
Беб населявших, Глафиры и град Ияолк предводил же Эвмел их,
Сын Адмета любимый, который рожден им с Алкестой,
Дивной женою, прекраснейшей всех из Пелиевых дщерей.

— Ст. 711—715.

Гомер называет города известные в историческую эпоху и лежащие на границе Фтии и Магнесии. Феры расположены западнее Пелиона, Глафира на северных склонах Пелиона на южном берегу озера, Беб — на северном берегу озера, Иолк на южных склонах недалеко от Пагасийского залива.

Следующий отряд состоял из жителей городов, довольно-таки далеко разбросанных по Эгейскому побережью Магнесии.

Живших в Мефоне, и окрест Фавмакии нивы пахавших,
Чад Мелибеи, и живших в полях Олизона суровых,-
Сих племена Филоктет предводитель, стрелец превосходный,
Вел на семи кораблях; пятьдесят воссидело на каждом
Сильных гребцов и стрелами искусных жестоко сражаться.

— Ст. 716—720.

Два города расположены на полуострове Магнесия, то есть южнее Пелиона и Бебейского озера: на южной оконечности полуострова — Олизон, отделенный узким проливом от северного края острова Эвбея, Мефона расположена несколько севернее на западном берегу полуострова, значит на восточном берегу Пагасийского залива. Но Мелибея расположена значительно севернее Бебейского озера на восточных склонах горы Осса. Таким образом, можно предположить, что их жители не имели общей компактной территории проживания и их присутствие в одном отряде объясняется другими причинами, скорее всего этническим родством.

Отряд с запада Фессалии возглавляли лекари Махаон и Подалирий, дети Асклепия, легендарного врачевателя, который после смерти был принят в сонм богов.

Триккой владевший народ, и Ифомой высокоутесной,
И обитавший в Эхалии, граде владыки Эврита,
Два извели воеводы, Асклепия мудрые чада,
Славные оба данаев врачи, Подалир и Махаон.
Тридцать за ними судов принеслися, красивые строем.

— Ст. 729—733.

Трикка и Ифома — города в западной части Фессалии, в области позднее названной Гестиеей. Но Эврит — горный хребет в северной части Этолии, а Эхалия — город к северу от Эврита. Между Гестиеей и Этолией позднее лежала целая область Долопия. Поэтому тут также нет речи о единой территории и государстве.

В следующем фрагменте удалось найти только гору Титан, расположенную в центре Фессалии на стыке территорий, которые получили название Гестиеи, Фессалиотиды и Пеласгиотиды.

Живших в Ормении храбрых мужей, у ключа Гипереи,
В власти имевших Астерий и белые главы Титана,-
Сих предводил Эврипил, блистательный сын Эвемонов;
Сорок за ним кораблей, под дружиною, черных примчалось.

— Ст. 734—737.

Отряд с северо-востока Фессалии, где располагались города Гиртона и Олооссон, возглавлял Полипет, сын Пирифоя, прославившегося в битвах с кентаврами.

В Аргиссе живших мужей и кругом населявших Гиртону,
Орфу, широкий Элон, белокаменный град Олооссон,-
Сих предводил Полипет, воеватель бесстрашнейший в битвах,
Ветвь Пирифоя, исшедшего в мир от бессмертного Зевса,
Сын, Пирифою рождённый женой Ипподамией славной,
В самый тот день, как герой покарал чудовищ косматых:
Сбил с Пелиона кентавров и гнал до народов эфиков.
Он предводил не один, но при нём Леонтей бранодушный,
Отрасль Ареева, чадо Кенея, Коронова сына.
Сорок за ними судов, под дружиной, примчалося черных.

— Ст. 738—747.

Гуней возглавлял эниан и перребов. С перребами связана область в Эпире к востоку от Додоны и Север Фессалии, в верховьях реки Титаресий, крупный приток Пенея.

Но из Кифа Гуней с двадцатью и двумя кораблями
Плыл, предводя эниан и воинственных, сильных перребов,
Племя мужей, водворившихся окрест Додоны холодной,
Земли пахавших, по коим шумит Титаресий веселый,
Быстро в Пеней устремляющий пышно катящиесь воды,
Коих нигде не сливает с Пенеем сребристопучинным,
Но всплывает наверх и подобно елею струится:
Он из ужасного Стикса, из вод заклинаний исходит.

— Ст. 747—755.

Племя Магнетов, позднее давшее название Магнесии, в это время, похоже, не имело компактного проживания. Пеней — главная река Фессалии, Пелион — одна из гор. Данное описание определяет слишком обширную территорию. Тем более странно, что в окрестностях Пелиона уже формировался отряд.

Профоой, сын Тендредонов, начальствовал ратью магнетов.
Окрест Пенея и вкруг Пелиона шумного лесом
Жили они; предводил их в сражение Профоой быстрый:
Сорок за ним кораблей, под дружиною, черных примчалось.

— Ст. 756—759

Но вполне возможно, что в Фессалии были и союзники троянцев. У Гомера сказано:

Гиппофоой предводил племена копьеборных пеласгов,
Тех, что в Лариссе бугристой, по тучным полям обитали;
Гиппофоой предводил их и Пилей, Ареева отрасль,
Оба сыны пеласгийского Лефа, Тевталова сына.

— Ст. 840—843.

В это время пеласги, изгоняемые греческими племенами поселялись в самых различных местах региона. Некоторые исследователи считают, что имеются в виду пеласги, жившие в Малой Азии. Но, возможно, имеются в виду именно пеласги из Фессалии, обитавшие в городе Лариссе, будущем центре фессалийской области Пеласгиотиды. У них были причины выступить против греков, которые захватывали их земли. В этом контексте становится понятным и сведения о том, что один из греческих вождей Антиф, сын Фессала и внук Геракла, после победы над Троей захватил землю пеласгов и назвал её по имени отца Фессалией[6]. Это могла быть месть союзникам троянцев, а возможно и то, что в этих мифах так объяснялась справедливость захвата земель пеласгов.

Исторический период

Древнейшие обитатели Фессалии — пеласги. Около 1240 года до н. э. фессалы, народ говорящий на одном из эолийских диалектов, переселился из Эпира на восток — в Фессалию. Мифологическая традиция предполагает существование Фессала — героя-эпонима, давшего имя этой стране. Однако относительно происхождения этого героя мифы расходятся: по одной версии он был сыном Ясона и Медеи, по другой — Гемона (и внуком Зевса), по третьей — сыном Геракла, а название стране дал не он сам, а его сын, завоевавший страну пеласгов после троянского похода. Фессалы, по-видимому, сначала занимали горные области, но в VIIIVII веках до н. э. спустились в долины, поработив или вытеснив местное население. При этом вместо мелких царств, упоминаемых в «Илиаде», возникло четыре округа — Фессалиотида, Гистиеотида, Пеласгиотида и Фтиотида. Прежние местные жители оказались либо в зависимом положении периэков, либо на положении пенестов (положение которых более соответствует положению крепостных, нежели рабов). Ещё одной категорией неполноправного населения были фессалойкеты[7]. Фессалия была страной аристократического правления. Власть принадлежала крупным землевладельцам, на землях которых трудились бесправные пенесты. Плодородные земли позволяли иметь большие стада и хорошую конницу, которая была основной военной силой фессалийцев. Фессалия не представляла собой единого государства, но предводители отдельных городов избирали верховного вождя Фессалийского союза — тага. Обычно им пожизненно избирался властитель Лариссы из династии Алевадов. Важную роль в установлении единства играли общие религиозные празднества в святилище Афины Итонии близ города Фарсала. Фессалийская конница сыграла решающую роль в одном из первых крупных внутригреческих конфликтов (около 700 года до н. э.) на острове Эвбея, поспособствовав городу Халкиде одержать победу над городом Эретрия. Фессалийцы были одним из двенадцати греческих племён, входивщих в Совет амфиктионов, обеспечивающий защиту Дельфийскому оракулу. Когда греческий город Кирра выступил против Оракула, разразилась Первая Священная война в защиту оракула, в ходе которой Кирра была уничтожена (591 год до н. э.). Ведущую роль в этой войне играли фессалийцы, возглавляемые правителем Лариссы Эврилохом из рода Алевадов, и диктатор Сикиона Клисфен. Это сильно подняло авторитет фессалийцев в греческих делах. Эврилох учредил Пифийские игры в Дельфах. Фессалийцы поддерживали афинского тирана Гиппия в его борьбе с демократами.

Около 514 года до н. э. греческий поэт Анакреонт с Теоса жил в Фарсале при дворе царя Эхекратида, примерно в те же годы поэт Симонид с Кеоса жил при царях династии Скопадов в Кранноне. Во время греко-персидских войн Фессалия выступала на стороне персов, что сильно повредило их авторитету.

Справедливости ради надо отметить, что когда греки готовились к персидскому нашествию, фессалийцы были готовы примкнуть к ним при условии, что все греки будут защищать их землю. Греки и выдвинулись было на северные рубежи Фессалии, но не зная, по какому пути последуют персы, оступили к Фермопилам, оставив Фессалию без защиты. В этой ситуации у фессалийцев не было иного выхода, как признать власть персидского царя.

После персидских войн роль Фессалии в греческих делах падает. Тиран Фер Ясон к 372 году до н. э. смог объединить Фессалию, но в 370 году до н. э. был убит в результате аристократического заговора. В 369358 годах до н. э. Фессалию объединил его преемник тиран Александр Ферский. К этому времени ещё известен тиран Диний, сын Телесиппа, правивший в Кронноне. В 353352 годах до н. э. в ходе Третьей Священной войны фокидяне были разбиты и вытеснены из Фессалии в центральную Грецию, а Филипп II Македонский подчинил Фессалию. Окончательное подчинение Фессалии Филиппом произошло в 343 году до н. э., когда он ещё раз сменил там власть. После распада империи Александра Македонского Фессалия подчинялась Македонии. В 287 году до н. э. была захвачена Пирром, царём Эпира. В 197 году до н. э. на территории Фессалии произошла битва при Киноскефалах, в которой македонский царь Филипп V был разбит римлянами, и все греческие территории попали под римскую власть. В 148 году до н. э. завоёвана римлянами, в 27 году до н. э. включена в состав римской провинции Ахайя.

После раздела Римской империи, как и вся Греция, входила в состав Византийской империи. С 1393 года завоёвана турками. После получения Грецией независимости в 1833 году в результате переговоров, которые вёл Александрос Кумундурос, лишь незначительная часть отошла к Греции, остальная присоединена в 1881 году и образует номы Трикала, Лариса.

Фессалия в настоящее время

В настоящее время Фессалия — крупный сельскохозяйственный район Греции. Крупнейшие города: Лариса, Волос и Трикала, возле которого находятся скальные православные монастыри Метеоры.

Напишите отзыв о статье "Фессалия"

Примечания

  1. Словарь географических названий зарубежных стран / отв. ред. А. М. Комков. — 3-е изд., перераб. и доп. — М. : Недра, 1986. — С. 391.</span>
  2. Инструкция по передаче на картах географических названий Греции. — М., 1964. — С. 15.
  3. Аполлодор, I 9.
  4. Аполлодор, I 7, с. 5.
  5. Аполлодор, I 9, с. 8-11.
  6. Аполлодор, Эпитома, с. 15.
  7. Анри Валлон, 1936, с. 11.
  8. </ol>

Литература

  • Аполлодор. Мифологическая библиотека.
  • Анри Валлон. [politazbuka.info/knigi/anri_vallon_istoriya_rabstva_v_antichnom_mire_gretsiya_politazbuka.ru.pdf История рабства в античном мире. Греция] / Подготовил: Дмитрий Грач. — Государственное социально-экономическое издательство, 1936. — 15 000 экз.
  • Гомер. Илиада / Пер. Н. Гнедича.
  • Грант М. (англ.) Греческий мир в доклассическую эпоху. — М.: «Терра», 1998.

Отрывок, характеризующий Фессалия

– Вам, я думаю, неинтересно?
– Ах, напротив, очень интересно, – повторил Пьер не совсем правдиво.
С флеш они поехали еще левее дорогою, вьющеюся по частому, невысокому березовому лесу. В середине этого
леса выскочил перед ними на дорогу коричневый с белыми ногами заяц и, испуганный топотом большого количества лошадей, так растерялся, что долго прыгал по дороге впереди их, возбуждая общее внимание и смех, и, только когда в несколько голосов крикнули на него, бросился в сторону и скрылся в чаще. Проехав версты две по лесу, они выехали на поляну, на которой стояли войска корпуса Тучкова, долженствовавшего защищать левый фланг.
Здесь, на крайнем левом фланге, Бенигсен много и горячо говорил и сделал, как казалось Пьеру, важное в военном отношении распоряжение. Впереди расположения войск Тучкова находилось возвышение. Это возвышение не было занято войсками. Бенигсен громко критиковал эту ошибку, говоря, что было безумно оставить незанятою командующую местностью высоту и поставить войска под нею. Некоторые генералы выражали то же мнение. Один в особенности с воинской горячностью говорил о том, что их поставили тут на убой. Бенигсен приказал своим именем передвинуть войска на высоту.
Распоряжение это на левом фланге еще более заставило Пьера усумниться в его способности понять военное дело. Слушая Бенигсена и генералов, осуждавших положение войск под горою, Пьер вполне понимал их и разделял их мнение; но именно вследствие этого он не мог понять, каким образом мог тот, кто поставил их тут под горою, сделать такую очевидную и грубую ошибку.
Пьер не знал того, что войска эти были поставлены не для защиты позиции, как думал Бенигсен, а были поставлены в скрытое место для засады, то есть для того, чтобы быть незамеченными и вдруг ударить на подвигавшегося неприятеля. Бенигсен не знал этого и передвинул войска вперед по особенным соображениям, не сказав об этом главнокомандующему.


Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25 го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров – солдатских кухонь.
Как ни тесна и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.
Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления все, что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, – говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня – ясной мысли о смерти. – Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество – как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. «Любовь!.. Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. О милый мальчик! – с злостью вслух проговорил он. – Как же! я верил в какую то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. А все это гораздо проще… Все это ужасно просто, гадко!
Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет – и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».
Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было… чтобы все это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров – все вокруг преобразилось для него и показалось чем то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.
За сараем послышались голоса.
– Кто там? – окликнул князь Андрей.
Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка.
Князь Андрей поспешно встал, выслушал то, что по службе имели передать ему офицеры, передал им еще некоторые приказания и сбирался отпустить их, когда из за сарая послышался знакомый, пришепетывающий голос.
– Que diable! [Черт возьми!] – сказал голос человека, стукнувшегося обо что то.
Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.
– А, вот как! – сказал он. – Какими судьбами? Вот не ждал.
В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость – была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.
– Я приехал… так… знаете… приехал… мне интересно, – сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». – Я хотел видеть сражение.
– Да, да, а братья масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? – сказал князь Андрей насмешливо. – Ну что Москва? Что мои? Приехали ли наконец в Москву? – спросил он серьезно.
– Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.


Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.
– Так ты понял все расположение войск? – перебил его князь Андрей.
– Да, то есть как? – сказал Пьер. – Как невоенный человек, я не могу сказать, чтобы вполне, но все таки понял общее расположение.
– Eh bien, vous etes plus avance que qui cela soit, [Ну, так ты больше знаешь, чем кто бы то ни было.] – сказал князь Андрей.
– A! – сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. – Ну, как вы скажете насчет назначения Кутузова? – сказал он.
– Я очень рад был этому назначению, вот все, что я знаю, – сказал князь Андрей.
– Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая де Толли? В Москве бог знает что говорили про него. Как вы судите о нем?
– Спроси вот у них, – сказал князь Андрей, указывая на офицеров.
Пьер с снисходительно вопросительной улыбкой, с которой невольно все обращались к Тимохину, посмотрел на него.
– Свет увидали, ваше сиятельство, как светлейший поступил, – робко и беспрестанно оглядываясь на своего полкового командира, сказал Тимохин.
– Отчего же так? – спросил Пьер.
– Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть, или сенца там, или что. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? – обратился он к своему князю, – а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали…
– Так отчего же он запрещал?
Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.
– А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, – злобно насмешливо сказал князь Андрей. – Это очень основательно; нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас и что у них больше сил. Но он не мог понять того, – вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, – но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать… Ну, у отца твоего немец лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности; нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец…
– Однако, говорят, он искусный полководец, – сказал Пьер.
– Я не понимаю, что такое значит искусный полководец, – с насмешкой сказал князь Андрей.
– Искусный полководец, – сказал Пьер, – ну, тот, который предвидел все случайности… ну, угадал мысли противника.
– Да это невозможно, – сказал князь Андрей, как будто про давно решенное дело.
Пьер с удивлением посмотрел на него.
– Однако, – сказал он, – ведь говорят же, что война подобна шахматной игре.
– Да, – сказал князь Андрей, – только с тою маленькою разницей, что в шахматах над каждым шагом ты можешь думать сколько угодно, что ты там вне условий времени, и еще с той разницей, что конь всегда сильнее пешки и две пешки всегда сильнее одной, a на войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты. Относительная сила войск никому не может быть известна. Поверь мне, – сказал он, – что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них… Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
– А от чего же?
– От того чувства, которое есть во мне, в нем, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате.
Князь Андрей взглянул на Тимохина, который испуганно и недоумевая смотрел на своего командира. В противность своей прежней сдержанной молчаливости князь Андрей казался теперь взволнованным. Он, видимо, не мог удержаться от высказывания тех мыслей, которые неожиданно приходили ему.
– Сражение выиграет тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, – и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там незачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. «Проиграли – ну так бежать!» – мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, бог знает что бы было. А завтра мы этого не скажем. Ты говоришь: наша позиция, левый фланг слаб, правый фланг растянут, – продолжал он, – все это вздор, ничего этого нет. А что нам предстоит завтра? Сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого; а то, что делается теперь, – все это забава. Дело в том, что те, с кем ты ездил по позиции, не только не содействуют общему ходу дел, но мешают ему. Они заняты только своими маленькими интересами.
– В такую минуту? – укоризненно сказал Пьер.
– В такую минуту, – повторил князь Андрей, – для них это только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку. Для меня на завтра вот что: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти двести тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. И хочешь, я тебе скажу, что, что бы там ни было, что бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!
– Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, – проговорил Тимохин. – Что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку, пить: не такой день, говорят. – Все помолчали.
Офицеры поднялись. Князь Андрей вышел с ними за сарай, отдавая последние приказания адъютанту. Когда офицеры ушли, Пьер подошел к князю Андрею и только что хотел начать разговор, как по дороге недалеко от сарая застучали копыта трех лошадей, и, взглянув по этому направлению, князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицем, сопутствуемых казаком. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующие фразы:
– Der Krieg muss im Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben, [Война должна быть перенесена в пространство. Это воззрение я не могу достаточно восхвалить (нем.) ] – говорил один.
– O ja, – сказал другой голос, – da der Zweck ist nur den Feind zu schwachen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privatpersonen in Achtung nehmen. [О да, так как цель состоит в том, чтобы ослабить неприятеля, то нельзя принимать во внимание потери частных лиц (нем.) ]
– O ja, [О да (нем.) ] – подтвердил первый голос.
– Да, im Raum verlegen, [перенести в пространство (нем.) ] – повторил, злобно фыркая носом, князь Андрей, когда они проехали. – Im Raum то [В пространстве (нем.) ] у меня остался отец, и сын, и сестра в Лысых Горах. Ему это все равно. Вот оно то, что я тебе говорил, – эти господа немцы завтра не выиграют сражение, а только нагадят, сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассуждения, не стоящие выеденного яйца, а в сердце нет того, что одно только и нужно на завтра, – то, что есть в Тимохине. Они всю Европу отдали ему и приехали нас учить – славные учители! – опять взвизгнул его голос.
– Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно? – сказал Пьер.
– Да, да, – рассеянно сказал князь Андрей. – Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, – начал он опять, – я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите.
– Да, да, – проговорил Пьер, блестящими глазами глядя на князя Андрея, – я совершенно, совершенно согласен с вами!
Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения. Все, что он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (latente), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти.
– Не брать пленных, – продолжал князь Андрей. – Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокой. А то мы играли в войну – вот что скверно, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность – вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и так далее. Все вздор. Я видел в 1805 году рыцарство, парламентерство: нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего – убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и идти на смерть! Кто дошел до этого так, как я, теми же страданиями…
Князь Андрей, думавший, что ему было все равно, возьмут ли или не возьмут Москву так, как взяли Смоленск, внезапно остановился в своей речи от неожиданной судороги, схватившей его за горло. Он прошелся несколько раз молча, но тлаза его лихорадочно блестели, и губа дрожала, когда он опять стал говорить:
– Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стоит того идти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так война. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Всё в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война – это любимая забава праздных и легкомысленных людей… Военное сословие самое почетное. А что такое война, что нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества? Цель войны – убийство, орудия войны – шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия – отсутствие свободы, то есть дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И несмотря на то – это высшее сословие, почитаемое всеми. Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают большую награду… Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, а потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много люден (которых число еще прибавляют), и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как бог оттуда смотрит и слушает их! – тонким, пискливым голосом прокричал князь Андрей. – Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла… Ну, да не надолго! – прибавил он. – Однако ты спишь, да и мне пера, поезжай в Горки, – вдруг сказал князь Андрей.
– О нет! – отвечал Пьер, испуганно соболезнующими глазами глядя на князя Андрея.
– Поезжай, поезжай: перед сраженьем нужно выспаться, – повторил князь Андрей. Он быстро подошел к Пьеру, обнял его и поцеловал. – Прощай, ступай, – прокричал он. – Увидимся ли, нет… – и он, поспешно повернувшись, ушел в сарай.
Было уже темно, и Пьер не мог разобрать того выражения, которое было на лице князя Андрея, было ли оно злобно или нежно.
Пьер постоял несколько времени молча, раздумывая, пойти ли за ним или ехать домой. «Нет, ему не нужно! – решил сам собой Пьер, – и я знаю, что это наше последнее свидание». Он тяжело вздохнул и поехал назад в Горки.
Князь Андрей, вернувшись в сарай, лег на ковер, но не мог спать.
Он закрыл глаза. Одни образы сменялись другими. На одном он долго, радостно остановился. Он живо вспомнил один вечер в Петербурге. Наташа с оживленным, взволнованным лицом рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в большом лесу. Она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и разговоры с пчельником, которого она встретила, и, всякую минуту прерываясь в своем рассказе, говорила: «Нет, не могу, я не так рассказываю; нет, вы не понимаете», – несмотря на то, что князь Андрей успокоивал ее, говоря, что он понимает, и действительно понимал все, что она хотела сказать. Наташа была недовольна своими словами, – она чувствовала, что не выходило то страстно поэтическое ощущение, которое она испытала в этот день и которое она хотела выворотить наружу. «Это такая прелесть был этот старик, и темно так в лесу… и такие добрые у него… нет, я не умею рассказать», – говорила она, краснея и волнуясь. Князь Андрей улыбнулся теперь той же радостной улыбкой, которой он улыбался тогда, глядя ей в глаза. «Я понимал ее, – думал князь Андрей. – Не только понимал, но эту то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту то душу ее, которую как будто связывало тело, эту то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которой он не удостоил связать свою судьбу. А я? И до сих пор он жив и весел».