Философия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Филосо́фия (др.-греч. φιλοσοφία, дословно — «любомудрие», «любовь к мудрости») — особая форма познания мира, вырабатывающая систему знаний о наиболее общих характеристиках, предельно-обобщающих понятиях и фундаментальных принципах реальности (бытия) и познания, бытия человека, об отношении человека и мира[2][3][4]. К задачам философии на протяжении её истории относились как изучение всеобщих законов развития мира и общества, так и изучение самого процесса познания и мышления, а также изучение нравственных категорий и ценностей. К числу основных философских вопросов, например, относятся вопросы «Познаваем ли мир?», «Существует ли Бог?», «Что такое истина?», «Что такое хорошо?», «Что есть Человек?», «Что первично — материя или сознание?» и другие [5][6].

Хотя иногда философию определяют более узко, в качестве науки с определённым предметом изучения,[6] такой подход встречает возражения современных философов, настаивающих на том, что философия представляет собой скорее мировоззрение, общий критический подход к познанию всего сущего, который применим к любому объекту или концепции.[7][8] В этом смысле каждый человек хотя бы изредка занимается философией [7][прим. 1].

Философия фактически существует в виде множества различных философских учений, которые противостоят друг другу, но при этом и дополняют друг друга[9].

Философия включает в себя множество предметных областей, от метафизики, эпистемологии, этики, эстетики, политической философии и философии науки до философии дизайна (англ.) и философии кино (англ.).

Те области познания, для которых удаётся выработать ясную и работоспособную методологическую парадигму, выделяются из философии в научные дисциплины, как, например, в своё время из философии выделились физика, биология и психология [7][10].





Содержание

Сущность философии

... все другие науки более необходимы, чем она, но лучше нет ни одной

Аристотель, «Метафизика»

Каждый социализированный нормальный человек обладает жизненно-практическим миропониманием[11]. Как правило, оно складывается стихийно, опираясь на опыт предыдущих поколений. Однако бывает, что человек сталкивается с проблемами, с которыми это его мировоззрение не справляется. Для их решения может оказаться нужным более высокий, критико-рефлексивный уровень мировоззрения. На этом уровне находится философия.

Точное определение философии является само по себе открытым философским вопросом [8]. Это связано с тем, что и предмет изучения в философии конкретно не определён — философия изучает всё, в том числе и саму методологию познания (в рамках эпистемологии). В рамках учений разных философских школ, образовавшихся за время существования философии, можно дать разные определения того, что есть философия. Поэтому в определённом смысле точное определение философии менялось с течением времени [12].

С другой стороны, у философии существует важный объединяющий принцип — любое философское рассуждение, какими бы неожиданными ни были его посылки, тем не менее строится рационально: осмысленно, в соответствии с некими принципами мышления, например, логикой. Рациональность рассуждения отличает философское мышление от мифологического мышления и религиозного мышления, в котором подразумевается супранатурализм и сверхъестественное, то есть иррациональное [13][14][15]. Это, однако, не означает, что философия не может существовать параллельно, например, с религией. Напротив, распространены ситуации, когда какая-нибудь религия принималась в качестве предпосылки философской системы, и рациональный философский аппарат использовался далее для развития тех областей знания, которые не были покрыты каноном этой религии [16]. Например, древнеиндийская философия истолковывала Веды, а средневековые философы Европы (Блаженный Августин, Фома Аквинский и другие) истолковывали Библию. Распространены также случаи, когда философское мышление использовалось для попыток доказать справедливость какой-нибудь религии или же, в более общем смысле, доказать существование Бога. Например, апологеты старались рационально обосновать христианство.

Помимо логики ещё один приём философского мышления обеспечивает целостность философии. Каждое новое течение в философии, новая идея или новая философская школа соотносит себя с предшествующими философскими концепциями, предоставляя критический анализ (англ.) этих концепций в рамках своей новой парадигмы [17]. Например, знаменитая работа Иммануила Канта, «Критика чистого разума» содержит критический анализ концепций рационализма и эмпиризма. Таким образом, логика и критический анализ являются столпами философского мышления и обеспечивают целостность философии.

Вместе с этим расплывчатость определения философии является её характерной особенностью и отделяет философию от наук. Если философам в какой-то области удаётся совершить прорыв, обнаружив эффективную методологию познания, то эта область обычно отделяется от философии в самостоятельную дисциплину. Так, успешное применение научного метода познания к различным классам природных объектов окончательно отделило от философии часть натурфилософии, которая впоследствии распалась на вереницу естественных наук [7][18]. Например, Исаак Ньютон написал свою фундаментальную работу «Математические начала натуральной философии», будучи, по его собственным представлениям, философом, а в настоящее время известен как физик и математик. Вся англоязычная наука до сих пор сохраняет следы своего родства с философией, например, в том, что во всех её дисциплинах высшая учёная степень носит название «Доктор философии» (англ. Ph.D.) [19].

По мнению Ленина, высказанному в его труде «Материализм и эмпириокритицизм», «...за гносеологической схоластикой эмпириокритицизма нельзя не видеть борьбы партий в философии, борьбы, которая в последнем счёте выражает тенденции и идеологию враждебных классов современного общества. Новейшая философия так же партийна, как и две тысячи лет тому назад. Борющимися партиями по сути дела… являются материализм и идеализм»[20].

Сегментация философии

Дальнейшая конкретизация определения философии переходит к описанию её различных отделов [8]. Философия подразделяется по двум основным измерениям: по предметам изучения и по «типам», то есть по различным школам и концепциям.

Первое измерение выделяет области применения философии [⇨]. Разумеется, провести такое деление можно по-разному [21]. Одной из наиболее крупных таких сегментаций является разделение философии на метафизику (вопросы бытия, существования), эпистемологию (вопросы познания) и аксиологию (вопросы ценностей и морали) [12]. Иначе, в более классическом варианте, помимо трёх областей, перечисленных выше, в отдельные предметы выделяются также логика (совершенствование рационального философского аппарата) и история философии (критический анализ (англ.) философских концепций прошлого) [8]. К Аристотелю восходит разделение философии на теоретическую, практическую и поэтическую (творческую) [22].

Второе измерение выделяет различные философские школы и методологии [⇨]. Наиболее крупным таким разделением является, например, выделение в отдельный сегмент всей западной философии, то есть совокупности античной философии и всех философских школ и направлений, впоследствии возникших в Западной Европе и в США, включая, например, немецкую классическую философию, французскую философию и др. Исторически, вследствие языковых и пространственных барьеров, различные философские школы оказывались локализованными внутри конкретных стран и народов, как, например, древнегреческая философия, китайская философия или немецкая философия. Начиная с ХVII века с постепенным развитием глобализации национальные и географические различия стали играть меньшую роль, и различные философские течения, становясь интернациональными, стали получать названия, не привязанные к географии и к культуре, как, например, марксизм, экзистенциализм, и другие. Вместе с этим на сегодняшний день сохраняются некоторые культурно-языковые различия, формирующие различные философские направления. Одним из важнейших таких разделений является разделение современной философии на континентальную философию, включающую в себя главным образом работы французских и немецких современных философов, и аналитическую философию, которая преимущественно развивается в англоязычных странах.[23]

Начиная с античности, философия получает универсальное значение особого жизненного пути, принадлежность к разным философским школам требует от адептов приверженности разным жизненным стилям[24].

Предмет изучения

Логика

Поскольку философия состоит из рациональных рассуждений, логика является первичным атрибутом философии. Для анализа различных философских концепций, для их сопоставления друг с другом необходимо проведение критического анализа (англ.) различных философских утверждений и теорий. В связи с тем, что человеческое мышление формулируется текстуально, логика тесно связана с анализом текстов и языков. Логика формализует текстуальное рассуждение и определяет его формы, которые приемлемы для анализа. Первым шагом к логической формализации рассуждения послужило выявление силлогизмов, или рассуждений вида:

(1) все животные смертны; (2) слон — это животное; следовательно (3) слон смертен.

Корректное использование силлогизмов открывает дорогу для доказательных рассуждений в философии, в математике, в естественных науках или для формализации дедуктивного мышления.[25]

При всей своей кажущейся простоте выделение силлогизмов из обычной человеческой речи произошло не сразу и не везде.[прим. 2] Выделению силлогизмов как способа доказательства способствовало сочетание философии и математики, распространённое в Древней Греции. Первое формальное изложение понятия силлогизма и простейшей логической системы было сделано Аристотелем.[⇨] Логика Аристотеля оставалась неизменной две тысячи лет, до начала XX века, когда исследования в математике и аналитической философии открыли дорогу для развития логики.[⇨] Была формализована «логика первого порядка» или «логика предикатов», которая к настоящему моменту хорошо изучена. Однако, как оказалось, для полноценного анализа философской аргументации, а тем более естественной человеческой речи требуется применение модальной логики и логик более высоких порядков, в частности логики второго порядка. Кроме этого взаимосвязь формального символического языка и естественной речи исследуют логическая семантика и семиотика. Эти дисциплины в совокупности с модальной логикой более высоких порядков продолжают оставаться областью активных междисциплинарных исследований. Современная логика состоит из нетривиальных, глубоко математических концепций, которые изучаются философами, математиками, лингвистами, а в последнее время ещё и программистами и специалистами в области теории решений и искусственного интеллекта. Логика, таким образом, является как одной из самых древних, так и одной из самых современных дисциплин.[26][27][28]

Теоретическая философия

Метафизика

Метафизика представляет собой самый абстрактный раздел философии, изучающий наиболее фундаментальные, т. н. «вечные» вопросы, связанные с реальностью. Среди этих фундаментальных вопросов в отдельный класс выделяются вопросы, связанные с бытием, и эта часть метафизики называется «онтология». К вопросам бытия в первую очередь относятся такие: «Что в действительности существует?», «Что означает существование?», «Что делает существование возможным?». Более прикладные вопросы бытия включают в себя: «Почему существует мир?», «Существует только один мир?», «Что такое пространство?», «Что такое время?» и др. Хотя понятия онтология и метафизика иногда используются как синонимы, существуют классы метафизических вопросов, которые не связаны с бытием напрямую. К таким проблемам относятся вопросы взаимоотношения между целым и частями, вопросы взаимосвязи между причинами и следствиями, вопросы, связанные сo свободой воли и др. Такие вопросы скорее относятся к метафизике, но обычно не к онтологии.[29][30]

Нередко философская система строится вокруг определённого догмата, который она пытается рационализировать. Например, в рамках христианской философии, исламской философии предпринимались попытки доказать существование Бога. Раздел онтологии, который стремится таким образом рационализировать религию называется рациональной или естественной теологией. Аналогично, рациональной психологией (нем.) называется часть онтологии, которая выстраивается вокруг убеждения в существовании души отдельно от материального мира. В более общем случае, рационализация любой космологии, называется «рациональной космологией».[29][31]

Некоторые философские течения в ХХ веке поставили под сомнение необходимость занятия чистой метафизикой. Например, с точки зрения позитивистов, в особенности логических позитивистов, а также с точки зрения многих представителей естественных наук изучать имеет смысл лишь те вопросы, для которых выполняется критерий верификации. Большинство «вечных вопросов» такому критерию не удовлетворяет, и, следовательно, в чистом виде их рассмотрение бессмысленно. С другой стороны, постструктуралисты, имеющие прямо противоположные представления о науке и верификации, также критикуют осмысленность метафизики, продолжая традицию Хайдеггера и Ницше, считая и метафизику, и философию целиком, и естественные науки лишь «временной аберрацией западного сознания».[32][33][34]

Такой сильный разброс позиций критиков оставляет метафизике широкое пространство для манёвра, и в целом в течение последних ста лет интерес к метафизике нарастает.[32][33] Метафизические исследования идут внутри разных областей философии, например, внутри философии науки, философии языка, философии культуры. Современная метафизика представляет собой высокоспециализированную дисциплину, в которой с использованием логики высоких порядков (англ.) происходят попытки отделения от «вечных» вопросов каких-либо разрешимых частей.[29][30]

Философия природы и теория познания

Теоретическая философия включает в себя познание природы и познание самого познания. К первой категории традиционно относится натурфилософия, однако, значительная её часть в XVII—XVIII вв. с концептуализацией научного метода выделилась из философии в естественные науки — физику, химию, астрономию, биологию. Тем не менее, часть природы, связанной с природой самого человека, по-прежнему остаётся в рамках философских исследований, так как ясной парадигмы подхода к этим вопросам в настоящее время не существует. Поэтому философия сознания, философия языка и семиотика в качестве дисциплин философии продолжают поиск понимания процессов, происходящих в человеческом мозге и связанных с человеческим мышлением, которое, главным образом, выражает себя посредством естественных языков.[35][18]

Вторая категория разделов теоретической философии изучает сам процесс познания. Главной областью философии, которая задаётся вопросом «Как мы что-либо знаем?» и «Действительно ли мы это знаем?», является эпистемология (иногда ещё называющаяся «гносеологией»). В настоящее время её основным разделом, сосредоточившим основную исследовательскую деятельность, является философия науки, которая анализирует практику научного метода и пытается ответить на вопросы «Как именно работает научный метод?», «Можно ли формализовать научный метод?», «Действительно ли работает научный метод?».[36] Основные положения философии науки в рамках континентальной философии[⇨] в настоящий момент сильно разнятся с аналогичными положениями в рамках аналитической философии.[⇨] Философия науки, в свою очередь, разделяется на философию математики, философию физики, философию биологии, философию экономики и пр.[37]

Ещё одним важным аспектом изучения самого процесса познания является изучение самой философии. Одним из отличий философии от типичной науки является возможность выхода в мета-позицию по отношению к себе же. Дисциплина метафилософии изучает саму философию со стороны, важнейшей и более разработанной дисциплиной такого рода является метаэтика, которая занимает стороннюю позицию относительно этики.[38]

Практическая философия. Аксиология

Практическая философия фактически представляет собой различные аспекты этики. Этика в самом широком смысле в первую очередь исследует место человека в мире, пытается ответить на вопросы, что такое человеческое счастье, и каким образом оно достижимо. Этика исследует вопросы добра и зла, понятие справедливости, ищет смысл жизни человека. Из этой общей задачи выделяются более конкретные дисциплины.[39][40]

Политическая философия исследует различные существующие политические системы и изобретает новые, философия права исследует в самом широком смысле последствия тех или иных законодательных принципов. Философия истории изучает историю на предмет выявления в ней каких-либо общих принципов, которые можно было бы использовать для совершенствования мира, наконец эстетика стремится понять, что такое прекрасное. Более частные дисциплины включают в себя аксиологию — выработку базовых человеческих ценностей, философию религии — изучение религий по отношению к человеку, философию техники — анализ влияния технического прогресса на человечество, философию образования — вопросы совершенствования образования и т. д.[41]

В некоторых уголках земного шара практическая философия развивалась значительно раньше, чем теоретическая философия, метафизика или логика. Например, древнекитайская философия почти целиком изучала только вопросы этики и политической философии,[⇨] при возникновении собственной философии в России интерес русских мыслителей также касался в первую очередь практической философии.[⇨]

История философии

Зарождение философии

Зарождение философии, формирование рационального философского мышления началось примерно одновременно в VII—VI вв. до н. э. на разных концах земного шара: в Китае, в Индии и в средиземноморских греческих колонияхК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1451 день]. Возможно, что другие цивилизации этого или более раннего периода уже практиковали философское мышление, однако их философские работы остаются неизвестными. Отдельные исследователи-нефилософы[уточнить (не указан комментарий)] иногда причисляют к древнейшей философии сборники пословиц и афоризмов, оставшиеся от цивилизаций Древнего Египта и Месопотамии,[42] однако такое включение не поддерживается в философской литературе. Вместе с этим культурное влияние этих цивилизаций на греческую цивилизацию в целом, и в частности на мировоззрение ранних греческих философов несомненно,[43][44] однако не оно послужило зарождению самостоятельной философской древнегреческой мысли[45]. Занимавшийся проблемой возникновения философии А. Н. Чанышев выделяет три её источника: мифологию, науку и «обобщения обыденного сознания»[46].

Общим элементом возникновения и развития философии явилось формирование философских школ, состоящих из последователей определённого учения, причём во всех регионах вклад последователей зачастую приписывался основателю школы или школе в целом. Становление индийской философии и греческой философии проходило по схожей схеме, однако индийская философия развивалась значительно медленнее.[47] Китайская философия, развитие которой сдерживал консерватизм общественно-политического устройства общества, развивалась в целом ещё медленнее, хорошо проработанными её областями стали только этика и политическая философия.[43][48]

Древнегреческая философия

Ранняя греческая философия

Греческая философия берёт своё начало в VI веке до н. э. Корни западной философии, истоки рационального мышления и само возникновение слова «философия» связаны с несколькими мыслителями и их школами, которые появились в Греции в этот период. Собирательно все эти философы именуются досократиками, то есть предшествующими Сократу и в теоретическом, и во временном смысле. Среди самых известных досократиков Фалес, Демокрит, Пифагор и Зенон. Досократики ставили перед собой метафизические вопросы вида «Что такое бытие?», «Существуют ли в реальности границы между объектами?» или «Меняются ли объекты в реальности?», а также создали несколько противоречащих друг другу моделей мира, частично отвечающих на эти вопросы. Главная ценность этих моделей заключалась в новом способе получения знания: рациональное теоретизирование в связке с эмпирическими наблюдениями.[49][50]

Фалес был первым из философов, который использовал редукционизм — попытался выделить внутри сложного окружающего мира какие-либо простые законы или составляющие. Этот метод был в течение следующих 200 лет повторён многими из досократиков, в частности Демокритом и Левкиппом — авторами концепции атомизма, которая оказалось очень ценной философской, а впоследствии и научной концепцией, применяемой и по сей день.[51] Заслуга досократиков также заключается в совершествовании логики, которая ими отрабатывалась не только на философском, но и на математическом материале. Неслучайно, многие достижения элементарной математики и геометрии тоже связаны с именами досократиков.[52] Досократики заложили основу классической античной философии.[53] Пифагор был первым, кто начал использовать слово «философия», хотя ещё в более общем смысле, а не в качестве термина.[50]

Более поздняя группа древнегреческих философов, софисты, проявляла скептицизм в отношении досократиков, искавших истинные ответы на свои вопросы.[54] Софисты верили в релятивизм, в относительность истины и брались красноречиво и убедительно отстаивать любую точку зрения, а также обучали этому своих учеников. Хотя софисты многократно критиковались более поздними греческими философами, они внесли ценный вклад в развитие логики и риторики. Философия в последующие этапы своего развития неоднократно возвращалась к релятивизму в других контекстах.[55][56]

Классическая греческая философия

Классическая греческая философия оказала огромное влияние на мировую культуру. Эта философия в основном связана с именами трёх людей: Сократа, его ученика Платона, и в свою очередь ученика Платона — Аристотеля. Вклад Сократа в основном связан с его методом, который заключался в представлении философского вопроса в виде диалога двух сначала не соглашающихся друг с другом философов, один из которых в конце концов, исчерпав аргументы против, соглашается со своим оппонентом. Метод Сократа являлся прелюдией к формальному критическому анализу (англ.) иной философской концепции и использовался Платоном, который публиковал свои сочинения в виде диалогов.[57][58]

В свою очередь Платон и Аристотель оказались в числе самых влиятельных людей на Земле.[59][60][61] Основная заслуга Платона заключается в его теории идей (англ.), которая сформулирована в его самом известном диалоге «Государство». В теории идей Платон противопоставляет материальные объекты идеальным «формам» или «идеям» этих объектов, которые существуют где-то в возвышенном мире. В философии Платона материальные объекты — лишь ущербные подобия идеальных форм, ниспосланных свыше, подобно теням реальных объектов из Мифа о пещере.[62] Таким образом Платон сформировал важнейшее направление в философии, которое позже назовут идеализмом.[63] Богатство идей, изложенных в трудах Платона, в совокупности с формированием направления идеализма сделали философию Платона настолько значительной, что один из философов ХХ века, Альфред Уайтхед даже назвал всю остальную западную философию «чередой примечаний к Платону».[прим. 3] Философия Платона получила название «платонизм» и несколько веков развивалась как самостоятельное направление, перейдя впоследствии в неоплатонизм.

Заслуги Аристотеля перед мировой культурой носят несколько иной характер. Аристотель систематизировал накопленные в Греции философские знания в новой форме, которая заложила стандарты научной литературы. Его труды включали последовательное изложение логики, метафизики, этики, риторики, а также греческой натурфилософии: космологии, физики, зоологии и др. Работы Аристотеля явились квинтэссенцией греческой философии, появившейся на закате древнегреческой цивилизации, и стали стандартом в некоторых областях знаний на века, а в некоторых — на тысячелетия.[64] Аристотель ввёл в обращение сопутствующую терминологию, которая впоследствии вошла почти во все языки, включающая такие понятия: «категория», «Определение (дефиниция)», «силлогизм», «посылка» и «вывод», «субстанция», «вид» и «род», «аналитический», «диалектика» и другие.[65][66] Аристотель многие века пользовался незыблемым авторитетом и в Европе, и на Ближнем Востоке, где его называли просто «Учитель».[67]

Параллельно с систематизацией материала Аристотель изложил свою собственную философскую парадигму, выраженную, в частности, в учении о четырёх причинах (англ.) и теории универсалий (англ.), которая отличалась от философии Платона большей привязкой к материальному миру. В частности, «универсалии» Аристотеля порождались самими материальными объектами, в отличие от «идей» Платона, «ниспосланных свыше». Аристотель полагал, что знания можно получить с помощью наблюдений и опыта, а Платон вслед за Сократом считал, что все знания уже существуют, и человек их «вспоминает», а не приобретает. Философия Аристотеля получила название аристотелизма и многие века практиковалась в Европе и на Ближнем Востоке.[68]

Эллинистическая философия

После Платона и Аристотеля в Греции, а затем в Римской империи продолжали своё развитие несколько философских школ и течений, основанных на греческой философии, включая неопифагореизм, платонизм, а также перипатетиков,[прим. 4] продолжающих философию Аристотеля.[69] Скептики выражали и развивали идеи софистов о невозможности приобретения истинных знаний о мире.[70] Среди новых течений этого периода выделялся стоицизм — этическая концепция, схожая с китайским даосизмом, отождествляющая источник гармонии в мире с принятием естественного порядка вещей и, соответственно, рекомендующая стоически переносить все повороты судьбы.[71][72] Наконец, ещё одним важным течением этого периода стал неоплатонизм. Известный философ этого периода идеолог неоплатонизма Плотин (III век н. э.) возражал против антропоморфности Бога, утверждая, что таким образом у Бога, который должен быть всемогущим, в результате человекоподобия появлялись бы границы возможностей. Как следствие, в неоплатонизме происходит сближение между монотеистическим всемогущим богом и миром идей или форм Платона, что сделало возможным частичную интеграцию идей Платона в христианство и другие монотеистические религии.[73]

Древнеиндийская философия

Древнеиндийская философия зародилась из традиции толкования Вед, древнейших текстов традиции индуизма. Время зарождения индийской философии небесспорно. Часть исследователей соотносят начало древнеиндийской философии с VIII—VI вв. до н. э. — с написанием Упанишад, раннего сборника комментариев к Ведам, считая Упанишады уже философским произведением.[74] Более консервативный подход относит начало собственно философии в Индии к V—IV вв. до н. э., к так называемому «шраманскому периоду».[75][76][77] В этот период странствующие монахи, шраманы, стали подвергать сомнению авторитет Вед, что спровоцировало религиозную полемику и привело к возникновению различных философских течений. Среди наиболее известных критиков индуизма выделяются, в первую очередь, Будда, а также его современник Аджита Кесакамбала, в наследии которого прослеживается материализм, выраженный ещё более отчётливо, чем у Демокрита,[78] и Пакудха Каччаяна (англ.), учивший своих последователей редукционизму и реализму,[79] который впоследствии стал свойственен многим древнеиндийским философам.[80]

В древнеиндийской традиции прослеживается течение софистов, «Локаята», полемическая традиция которых способствовала появлению множества «философских кружков».[81] В дальнейшем (IV в. до н. э. — II в. н. э.) в Индии формируются даршаны — философские школы, которые разбиваются на те, которые считают Веды авторитетом, и на те, которые отрицают их авторитет. К первой группе относятся в первую очередь шесть классических школ философии индуизма: санкхья, йога, ньяя, вайшешика, миманса и веданта. Ко второй группе относятся локаята, школы раннего буддизма (англ.), школа джайнизма (англ.) и другие.[82] Характерной общей особенностью индийской философии была приверженность многих школ ярко выраженному реализму в сочетании с интересом к эпистемологии, к достоверности средств познания.[83]

Древнеиндийская философия в своём становлении проходила те же первые этапы, что и греческая, однако происходило это значительно медленнее, что предположительно может быть связано с тем, что логика рассуждений индийских философов была привязана к лингвистике, а не к математике, как у досократиков.[84][85] Древнеиндийский силлогизм обычно состоял из пяти и более ступеней, против классических трёх ступеней,[80] и рассуждения рассматривались как стратегии убеждения, а не как доказательства.[86] Древнеиндийская философия проработала многие вопросы логики,[87] ввела понятие, собственно, философии,[прим. 5] а в некоторых аспектах раннего буддизма приступила к проработке философских вопросов, к которым европейская философия подошла только к периоду нового времени.[88] Вместе с этим в Индии логика философского рассуждения не достигла уровня Аристотеля вплоть до начала XX века,[89] и в Индии даже в традициях развитого буддизма не были созданы тексты, аналогичные платоновским и аристотелевским, которые могли бы стать ядром более зрелых философских школ, аналогичных античным школам,[90] и, таким образом, индийская философия прошла приблизительно лишь половину пути, пройденного древнегреческой философией.[91] Последующее в Индии доминирование уже канонизированных буддизма и джайнизма, возможно, послужило причиной значительного снижения разнообразия школ индийской философии и сказалось на темпах её развития.[92]

Древнекитайская философия

Лао-цзы, гравюра Чжан Лу (англ.), период династии Мин

Хотя китайские классические тексты описывают период «ста философских школ», которым приписывается зарождение философии в Китае,[93] исторические и лингвистические данные свидетельствуют о том, что в реальности этих школ было значительно меньше, причём учение Конфуция возникло первым, в VI—V вв. до н. э., а остальные школы, самые известные из которых — даосизм и легизм, зарождались и развивались, формулируя свои учения уже по отношению к конфуцианству.[48][94] В частности, тексты легендарного основателя даосизма Лао-цзы возникли после Конфуция.[95]

Отличительной особенностью китайской философии является абсолютное преобладание в ней практической философии, в особенности этики и политической философии. Китайские философы в первую очередь задавались вопросами, каким должен быть идеальный гражданин и идеальный правитель, что требуется для поддержания гармонии и порядка в государстве и обществе, а полемика между различными школами вращалась вокруг истинного источника гармонии в мире и обществе.[96][97] По большому счёту это связано, с одной стороны, с тем, что китайское общество этого периода только что пережило ряд политических потрясений и старалось переосмыслить политическую конфигурацию государства,[93][94] а, с другой стороны, с тем, что грамотность, а, как следствие, и возможность заниматься философией находилась в Китае в зависимости от строгой иерархии общества. Философы, таким образом, оказывались приближенными к политикам и чиновникам, но изолированными от других слоёв общества.[98]

В период становления китайской философии ряд философских школ ставили вопросы метафизики, эпистемологии и натурфилософии, что в особенности относится к моистам и инь ян цзя, однако серьёзного продолжения эта работа не получила. С одной стороны, философы в Китае подверглись серьёзным гонениям, а, с другой стороны, в Китае возобладала философия Конфуция, которая уделяла наибольшее внимание вопросам этики, а в вопросах бытия опиралась на традиционную китайскую мифологию, причём постулировала наилучшим источником знания древние тексты. Более того, в период династии Хань, с III в до н. э., конфуцианству был предан де-факто статус религии, и философия в Китае была вынуждена развиваться относительно конфуцианского канона.[48][98][99]

Мировая философия в IV—XVI вв.

Относительно прошедшего и последующих периодов развитие философии в мире в IV—XVI вв. происходило медленно. В Европе и на Ближнем Востоке это было отчасти связано с канонизацией текстов Аристотеля и Платона, а отчасти с доминированием в этих регионах монотеистических религий.[100] Формула католического монаха XI века Петра Дамиани «Философия есть служанка теологии»[101] стала крылатой среди современных характеристик развития философии этого периода, подчёркивая очень узкие рамки возможного философского новаторства.[102] В Индии развитие философской мысли никогда не происходило высокими темпами, а широкое распространение буддизма к концу III в. н. э. негативно повлияло на разнообразие философских концепций.[⇨] Наконец, в Китае развитию философии мешали гонения на философов, распространение буддизма и канонизация текстов Конфуция.[98] По большому счёту, на срок, превышающий целое тысячелетие, философия огромного пространства цивилизованного мира оказалась под практически полным влиянием мировоззрений всего шести персоналий: Платона, Аристотеля, Конфуция, Будды, Мухаммеда и Христа.

Характерно также, что и философия Европы, и философия Китая проделали в этот период своеобразный круг. Европейская философия, оттолкнувшись от античной философии, надолго приросла к христианской теологии,[⇨] только затем, чтобы вернуться обратно к античной философии в эпоху Возрождения.[⇨] Аналогично философия Китая ещё быстрее возвращается к конфуцианству после многовекового «увлечения» буддизмом.[⇨] В Индии же в этот период философия просто очень медленно прогрессирует, почти не изменившись со времён своего эпического периода II в. до н. э. — II в. н. э.[⇨]

Христианская философия

Философия в регионах, где практиковалось христианство, развивалась медленно, в связи с тем, что была подчинена определённой доктрине.[103] Первоначальный период христианской философии (до IV века) характеризуется попытками рационально обосновать христианство, придать ему дополнительный вес. Этот период философии называется «патристикой», а его наиболее яркой фигурой считается Блаженный Августин, который провёл интеграцию неоплатонизма и христианства, устранив из неоплатонизма всё, что противоречило Библии. Более поздний период христианской философии называется «схоластикой», которая характеризуется формированием философских школ при церковных организациях, которые выполняли различные поручения церкви. Самым известным философом этого периода является Фома Аквинский, который, выполняя такое поручение, объединил христианство с аристотелизмом. Философия Фомы Аквинского по сей день является «официальной» философией Католической церкви, преподаваемой в её колледжах и семинариях. Фома Аквинский также известен своими пятью доказательствами существования Бога (англ.).[66][104]

Философия на Ближнем Востоке

Зарождение исламской философии относится к VIII—IX вв. Один из первых известных философов ислама, Аль-Кинди, познакомился с трудами Аристотеля и Платона, дал «неоплатоническое» определение Аллаха как абсолютного и трансцендентного сущего, а затем стал приверженцем аристотелизма. Попытки одновременной интеграции в ислам и неоплатонизма, и аристотелизма были характерны для последователей Аль-Кинди, среди которых наиболее известными были Авиценна и Ибн Рушд.[105] Характерно, что работы Аристотеля лучше сохранились в арабских переводах на Востоке, чем в средневековой Европе, и некоторые трактаты сохранились благодаря переводам с арабского на латынь.[67]

Одной из основных проблем исламской философии, растянувшейся на несколько веков, было противостояние между каноном ислама и мистическими исламскими сектами. Многие исламские философы предпринимали попытки рационально поддержать канон, однако основное мистическое направление — суфизм — к XIII веку выделилось в отдельное направление ислама. Суфизм во многом приближается к неоплатонизму и содержит элементы теософии. Наконец, в XVI веке персидский философ мулла Садра провёл интеграцию аристотелизма, неоплатонизма и ислама, и его философия стала наиболее влиятельной концепцией в исламе вплоть до настоящего времени.[106][107]

Становление философии иудаизма проходило, с одной стороны, под влиянием исламской философии, а, с другой стороны, под влиянием аристотелизма и неоплатонизма. Несколько мыслителей из последователей иудаизма попытались адаптировать эти концепции к иудаизму, включая Саадия бен Йосефа, который предпринял попытку создать еврейский калам по аналогии с исламскими каламами, и Маймонида.[108]

Философия в Индии и на Дальнем Востоке

Развитие философии в Индии всегда происходило относительно медленно. Усугубляющим фактором стало широкое распространение к III в. н. э. в Индии буддизма, в концепциях которого не приветствуются категоричные ответы на поставленные вопросы, что отрицательно сказывалось на развитии философской логики.[109] Однако вторжение в Индию мусульман в VIII веке и ренессанс индуизма в XIII веке обострили как теологические, так и философские дискуссии, и к XVI веку в Индии насчитывалось уже около 600 текстов, которые можно считать философскими. Прослеживаются параллели в обсуждаемых философских вопросах и вариантов ответов на них между философами Индии и их современниками из Европы — христианскими философами-схоластами.[110]

Распространение буддизма в Китае в III—V вв. привело к появлению отдельной китайской ветви буддизма — чань-буддизма, которая сочетала в себе близкие философии одной из традиционных индийских буддийских школ, Махаяны, и китайского даосизма.[111] Именно чань-буддизм распространяется в Японию, в Корею, во Вьетнам и в другие страны Дальнего Востока, где получает название «дзэн-буддизм». В Японии комбинация конфуцианства и дзэн-буддизма ложится в основу философии самураев. Буддизм принёс в Китай намного более развитый логический и категориальный аппарат, чем тот, каким пользовались древнекитайские философы, однако к XI веку влияние философии буддизма в Китае снижается, и наблюдается возврат к слегка модифицированному конфуцианству, которое получает название «неоконфуцианство».[111]

Философия эпохи Возрождения

Основой философии Возрождения явился гуманизм — уходящая корнями в итальянский проторенессанс концепция, ставящая человека в центр философской системы «мир-человек». Гуманисты, которые не были «профессиональными философами», получающими учёные степени в европейских католических университетах, полагали, что философия не может обслуживать только божественное, а должна интересоваться делами земными, прежде всего человеком. Вместе с этим гуманисты не столько создавали собственную философию, сколько, выступая против «схоластизированного» Аристотеля, закреплённого католической церковью в качестве единственного авторитета, предлагали вернуться к неоплатонизму и к другим античным философским течениям.[112][113] В числе первых известных философов-гуманистов были Николай Кузанский и Мишель Монтень. Поначалу гуманисты выступали именно против схоластики, а не против церкви, однако эволюция философской мысли Возрождения в Европе быстро приходила в противоречие с христианским догматом. Стремительное развитие эстетики, натурфилософии и науки, связанное, в частности, с именами Микеланджело, Леонардо да Винчи и Николая Коперника, в сочетании с характерным для этой эпохи безнравственным поведением римских пап девальвировало авторитет католической церкви у большой прослойки интеллектуалов. Оставаясь верующими христианами, многие интеллектуалы засомневались в авторитете Ватикана — во многих уголках Европы начиналась Реформация. Философы Возрождения перестали доверять официальной церковной философии и стали искать другие источники знания, обратившись в первую очередь к забытым философам античности.[114][115]

Философия Нового времени

Начиная с XVII века происходит стремительное развитие философии, и мир обогащает множество новых философских концепций и подходов. Священные тексты как основной источник знания отодвинуты в сторону, и философы вновь возвращаются к базовым философским вопросам, поднятым в древности. В Европе, начиная с эпохи Возрождения, переведены и систематизированы все сохранившиеся работы античных философов, и, опираясь на античную философию, философская мысль движется дальше. Параллельно начинаются революционные преобразования в натурфилософии, которые позже станут называться «революцией в науке». Фрэнсис Бэкон чётко формулирует идею эксперимента как источника знания, а Галилео Галилей закладывает основу методологии, которая станет фундаментом для всей науки, — методологии научного метода.[116]

Одновременно всё заметнее становятся результаты глобализации, и знания начинают свободно перемещаться по миру — начинается взаимная интеграция разных философий. Европа открывает для себя Индию и Китай во всей полноте, а Индия и Китай — Европу. Для западной философии столкновение с Китаем в первую очередь отразилось на этико-религиозных вопросах. Во-первых, сам факт существования древней китайской цивилизации, цивилизации, не упомянутой в Библии, которая хранила летописи со времён древнее «Всемирного» потопа,[прояснить] подорвал авторитет Библии. Во-вторых, цивилизованность китайцев и их представления об этике, восходящие к Конфуцию, поставили перед европейцами вопросы о связи между этикой и религией, возникла получившая продолжение во французском Просвещении[⇨] идея «естественной религии», то есть религии, не связанной со священными текстами.[117] Философия Индии была интегрирована в западную философию, главным образом, начиная с публикаций Артура Шопенгауэра.[118]

Французское Просвещение

В XVIII веке дело, начатое гуманистами, получило продолжение в развитии политической философии и этики во Франции. Французское государство этого периода было более репрессивным по сравнению с соседними Германией, Голландией или Англией, что спровоцировало аргументированный протест многих влиятельных французских философов, которые подвергли сомнению авторитет и церкви, и государства в вопросах этики и морали. Монтескьё опубликовал несколько работ по политической философии, где формально обосновал эффективность разделения властей, существующующего в Англии и описанного Джоном Локком. Вольтер критиковал христианство, а Жан-Жак Руссо в своей знаменитой работе «Про общественный договор, или принципы политического права (укр.)» развил идею общественного договора и изложил принципы прямой демократии. Труды этих философов оказали большое влияние на общественно-политическую жизнь: они составляли основную часть идеологии Французской революции, а также легли в основу Конституции США.[119][120]

Материализм и идеализм

Одним из ключевых вопросов философии является понимание характера взаимосвязи между нашим сознанием и окружающим миром. Две концепции, возникшие на заре философии — материализм и идеализм, получают в Новое время свои названия и формальное изложение и начинают дальнейшее развитие. Материализм, прослеживающийся у атомистов-досократиков и в древнеиндийской локаята, в виде стройного изложения формулирует Томас Гоббс. Джон Локк, однако, заостряет внимание на том обстоятельстве, что человек не столько непосредственно контактирует с окружающим миром, сколько воспринимает его сквозь призму своих органов чувств. Джордж Беркли занимает позицию идеализма: он доводит аргументы Локка до абсолюта: человеческий мир состоит из его чувств и идей, а не из материальных объектов.[121]

Было также сформулировано несколько промежуточных концепций. Рене Декарт в своей философии пытался объяснить сосуществование идеального и материального мира. Его концепция, которая близко подходила к теории идей (англ.) Платона, получила название «дуализма» (англ.). С другой стороны, Спиноза считал, что весь мир состоит из первичной «субстанции», которая и есть «бог» и которая формирует и материальные объекты, и человеческое сознание с идеальными объектами. Таким образом, материальный и идеальный мир становились двумя проявлениями одной и той же сущности. Наконец, Лейбниц, который ввёл термин «идеализм» в философию, сформулировал на заре XVIII века концепцию, которая перекликается с современной физикой элементарных частиц. Лейбниц считал, что основой всех объектов являются не материальные атомы, а «монады» — частички активности или энергии.[122]

Эмпиризм и рационализм

Понимание того обстоятельства, что Библия более не является надёжным, а тем более единственно верным источником знания, послужило началом серьёзной эпистемологической полемики. «Откуда мы что-то знаем?» — задавали себе вопрос философы Нового времени, и этот вопрос был актуален с античных времён. Досократики, в большинстве своём рационалисты, полагали, что мир можно постичь размышлением. Размышляя достаточно долго и правильно, удаётся постигать настоящие и неопровержимые истины, например, что <math>2+2=4</math>, или теорему Пифагора. Ещё в античные времена рационалистам возражали скептики-софисты. Глубокое исследование рационализма провёл Рене Декарт, который с помощью концепции «злого демона» (англ.), существа, которое может обманывать все органы чувств человека, продемонстрировал, что единственная частичка знания об окружающем мире, которую можно добыть исключительно рациональным способом, — это «я думаю, значит, я существую». Все остальные выводы могут оказаться ложными.[123][124] Концепцию Декарта демонстрирует, например, популярный фильм «Матрица».

Спиноза и Лейбниц придерживались рационалистических взглядов, но Джон Локк и Джордж Беркли считали, что всё познание происходит лишь чувственно, эмпирически. Наибольший вклад в развитие эмпиризма внёс Дэвид Юм, который в своих работах показывает, что всё человеческое знание основывается на обобщении наблюдаемых явлений, строго говоря, на индуктивном мышлении. Юм развёрнуто сформулировал проблему индукции — понимание того, что индуктивное мышление, в отличие от дедуктивного, не несёт в себе рациональной основы. Иными словами, нет никаких рациональных оснований полагать, что Солнце взойдёт завтра, только потому, что это случалось во все предыдущие наблюдаемые дни.[125][126]

Иммануил Кант

По мнению многих, Иммануил Кант оказался в числе тех философов, которых ставят на один уровень с Платоном и Аристотелем.[127][128] Его философские работы, включающие одну из самых известных книг по философии — «Критику чистого разума», задали новые стандарты глубинного критического анализа (англ.) в философии. Философия Канта сначала как кантианство, а впоследствии как неокантианство оказала существенное влияние на европейское философское мышление.

В «Критике чистого разума» Кант обратился к проблеме рационализма и эмпиризма, изложил свою критику прежних подходов и выдвинул свою концепцию познания, объединяющую эмпиризм и рационализм. Вдохновлённый коперниковской революцией в астрономии, Кант намеревался совершить революцию в философии.[129] Кант разделил предметы познания на «феномены» и «вещи в себе» (лат. noumena). Утверждения о «вещах в себе» (например: «Бог существует»), по Канту, нельзя проверить опытным путём; Кант считал, что человеку не даны в опыте такие предметы, и поэтому он не в состоянии получить о них теоретическое знание. С другой стороны, согласно Канту, человек, используя разум, концептуализирует данные чувств: помещает их во время и пространство, категоризирует, придаёт феномену причинность. Таким образом, познание у Канта не ограничивается чистым восприятием, а представляет собой комбинацию эмпирического и рационального.[130][131]

Философия Канта подразумевает разрыв, который ещё нужно как-то преодолеть, между действительными объектами, которые во всей своей полноте есть «вещи в себе» и поэтому непостижимы, и их явлениями в человеческом сознании, которые концептуализированы через призму человеческого разума. Философия Канта оставляет открытым вопрос объективности познания, так как категоризация и концептуализация феномена может быть субъективной.[132][133] Этот вопрос лёг в основу раскола в современной философии, её сегментации на континентальную философию[⇨] и аналитическую философию.[⇨] Традиция континентальной философии на волне абсолютного идеализма Гегеля исходит из понимания мира как системы, выражаемой концепциями и категориями. В таком мире можно, например, усилиями воли с помощью различных, в том числе рациональных, рассуждений проводить рекатегоризации, реконцептуализации или деконструкции, порождая всё новые и новые философские концепции.[134][135] Традиция аналитической философии, поначалу продолжая философию британских эмпиристов, подразумевает поиск обратной связи между каждой выстроенной философской категоризацией и реальным миром. Аналитическая философия, таким образом, уделяет большее внимание строгости логики рассуждения и частично приближается к дисциплинам, использующим научный метод.[136]

Послекантовский немецкий идеализм

Преемники Канта в Германии — Фихте, Шеллинг и Гегель — развили философию в направлении абсолютного идеализма, полностью отвергнув существование кантовских вещей в себе. Окружающий мир у Гегеля — конкретное выражение категорий абсолютной идеи.[137] Послекантовский немецкий идеализм предложил рассматривать трансцендентальный субъект исторически, и в качестве субъекта у Гегеля предстала история человечества в целом как некий «объективный дух». Формы объективного духа суть развивающиеся исторические формы культуры.[138] Гегель, таким образом, трансформировал трансцендентальный идеализм Канта в метафизический идеализм.[133]

Континентальная философия

Континентальная философия берёт своё начало в концептуализациях, которые стали возможны в рамках философии Канта.[⇨] и Гегеля. Первоначально термин «континентальная философия» подразумевал противопоставление аналитической, тогда английской (то есть «островной») философии и философий Франции и Германии, которые были распространены на Европейском континенте. Oднако, последователи течений быстро смешались географически, и в настоящее время континентальную философию определяют набором относящихся к ней философских концепций. Эти концепции совершенно различны по своей сути и простираются от марксизма до постструктурализма, однако их объединяет полная свобода концептуализации, невозможная в пределах аналитической философии.[139][140][141] Абсолютный идеализм Гегеля подразумевает, что мир состоит из категорий, концепций, структур, не существующих в реальности, а придуманных человеком, поэтому становятся возможны любые рекатегоризации и деконструкции по какому-либо выбранному основанию.[134] Например, Ницше постулировал отсутствие моральных норм, Маркс был убеждён в скорой гегемонии пролетариата, а Камю в абсурдности жизни. Хотя многие из представителей континентальной философии, включая, например, Маркса или Кьеркегора, критиковали Гегеля, они, тем не менее, строили свою философию относительно Гегеля.[142][143][144]

Крупный сегмент современной континентальной философии, включающий в себя, как минимум, герменевтику и постструктурализм, относится к философии постмодернизма.

Критика континентальной философии

Многие критики указывают, что направлениям континентальной философии свойственен как моральный, так и методологический релятивизм, и, как следствие, отрыв от реальности окружающего мира. Например, представители аналитической традиции в философии критикуют континентальных философов за то, что мысль каждого из направлений внутри континентальной философии вращается внутри себя, без связи с окружающим миром, что не даёт возможности оценить ценность того или иного направления в общедисциплинарном контексте.[134] Известный представитель аналитической школы философии Бертран Рассел указывал на моральный релятивизм континентального мышления, который, следуя гегелевской диалектике, привёл к разрушительным для общества цепочкам «либеральной» философской мысли: БентамРикардоМарксСталин и ФихтеБайронКарлейльНицшеГитлер.[прим. 6] Некоторые учёные[кто?] также критикуют постмодернистскую континентальную школу за релятивизм и отсутствие каких-либо методологических рамок.

Марксизм

Один из последователей Гегеля, Карл Маркс подхватил мысль о трансформации мира с помощью мысли и считал философию не столько инструментом понимания мира, сколько средством его изменения. Суть марксистской философии сводилась к тому, что идеальное общество не должно быть сегментировано на классы, и это достижимо путём отмены частной собственности, в особенности на средств производства. Отмена частной собственности должна была стать результатом «классовой борьбы», когда многочисленный «пролетариат» ощутит свою силу и победит в ходе революции «буржуазию», установив свою диктатуру, которая будет промежуточным этапом на пути к идеальному «коммунистическому» обществу.[145] Попытка применения на деле положений теории Маркса была опробована в результате Революции 1917 года в России,[прим. 7] однако общество власти трудящихся в России построить не удалось[146].

Хотя почти все экономические прогнозы Маркса не сбылись,[147] его философские, в особенности ранние работы представляют интерес для неомарксистов — последователей «умеренного» марксизма в Европе ХХ — ХХI вв. Даже с учётом ошибочности ряда положений классического марксизма, марксистская философия углубляет понимание процессов, которые происходят в обществе. Необычность развития неомарксизма заключается в том, что его последователи последовательно пытались совместить марксизм с другими модными теориями. Сразу после войны неомарксисты скомбинировали марксизм с фрейдизмом и приняли непосредственное участие в формировании Франкфуртской школы, в 1970-е годы неомарксисты сочетали философию Маркса с модным в то время структурализмом, а в 1980-е годы попытались адаптировать марксизм под пришедших к власти во многих странах консерваторов. В настоящее время существуют гибриды марксизма и феминизма, марксизма и постструктурализма и др. Таким образом, неомарксизм в настоящее время ищет себя в комбинации с разнообразием той самой «буржуазной философии», которую сам Маркс в своё время решительно отвергал.[148]

Феноменология и герменевтика

Феноменология — направление в философии XX века, основанное немецким философом Эдмундом Гуссерлем. В основе феноменологии лежит выдвинутая учителем Гуссерля Францем Брентано идея интенциональности сознания. В феноменологии ставится задача выявления чистого сознания, или сущности сознания. С этой целью осуществляется так называемая феноменологическая редукция, в результате чего любой предмет должен рассматриваться только как коррелят сознания. Задачей феноменологии является не изучение свойств предмета, а исследование актов сознания, в которых формируется спектр значений, усматриваемых в предмете и его свойствах. Феноменологическая редукция включает в себя вынесение за скобки догматических установок сознания, которые в рамках феноменологического исследования не должны иметь значения.[149]

Отталкиваясь от феноменологии Гуссерля, Мартин Хайдеггер выдвинул идею «герменевтической феноменологии». В его концепции герменевтика из методологии гуманитарных наук превращается в учение о бытии. Предмет герменевтики — понимание — трактуется как фундаментальный способ человеческого бытия. Основы философской герменевтики изложил ученик Хайдеггера Ханс-Георг Гадамер в своей работе «Истина и метод» (1960). Вслед за Хайдеггером Гадамер указал на связь герменевтики с языком. Условием понимания, согласно Гадамеру, является предпонимание — предпосылка понимания, которая определяется традицией, связывающей историю и современность. Любая традиция тесно связана с языком, выражается в нём. С точки зрения философской герменевтики, язык определяет человека, оказываясь условием его познавательной деятельности.[149]

Нигилизм и анархизм

Ряд философов и писателей, обращаясь к теме внутренних ценностей человека, постулировали отсутствие каких-либо оснований для следования существующим моральным и культурным нормам, что получило название «нигилизм». Например, основываясь на своём понимании буддизма, нигилистическую картину мира нарисовал Шопенгауэр. Шпенглер и Ницше видели распространение нигилизма в окружающей их европейской культуре. Ницше считал нигилизм естественной логикой развития всей европейской культуры, корни которой он видел, в частности, в христианском постулировании априорной греховности человека. Хотя Шпенглер и Ницше скорее концептуализировали нигилизм и его причины, их самих часто причисляют к нигилистам. Сам термин «нигилизм», вероятно, впервые возник в России, где многие писатели, например Тургенев, неоднократно выводили образы нигилистов в художественной литературе.[150][151]

Положительно относились к нигилизму философы анархизма,[150] течения, которое предполагает отказ от государственных и, зачастую, церковных институтов. Анархисты декларируют свободу человека первоочередной ценностью, а все государственные институты рассматривают как препятствие. Идею анархизма можно проследить, начиная с некоторых досократиков, включая Зенона. Первым современным философом, который использовал термин «анархизм» и сформулировал его концепцию, был французский политик Пьер Прудон. Философия анархизма получила развитие в России, и два русских философа — Михаил Бакунин и Пётр Кропоткин — считаются одними из главных идеологов анархизма в мире.[152]

Экзистенциализм

Экзистенциализм уходит корнями в критику отдельных аспектов философии Гегеля, прозвучавшую со стороны Шопенгауэра и Кьеркегора. Это течение постулирует необходимость обратить философию в первую очередь на службу человека, философия должна помогать людям выжить в сложном мире. В этом аспекте экзистенциализм перекликается с прагматизмом, однако, в отличие от прагматизма, экзистенциализм постулирует абсурдность мира и иррациональность человека, которая находится в постоянном конфликте с этим миром, а также наличие экзистенциального кризиса. В результате люди испытывают ощущение внутренней пустоты и тревоги. Самый известный экзистенциалист ХХ века, Жан-Поль Сартр, будучи атеистом, полагал, что отсутствие Бога «обрекает человека на свободу», на существование без предопределённой цели, и каждый человек должен самостоятельно и ответственно выбирать смысл своего существования и свою ценностную систему. К экзистенциалистам относят многих писателей, в чьих произведениях затронута проблематика внутренней пустоты и тревоги человека, в первую очередь Камю, Достоевского, Кафку, Беккета.[153][154]

Семиотика и структурализм

 Собрание сочинений Соссюра

Семиотика — это дисциплина, которая выделяет знаки в окружающем мире и изучает их смысл и взаимосвязь. Элементы семиотики содержатся ещё в работах Платона и Аристотеля. Современная семиотика возникла внутри аналитической традиции: она была определена Джоном Локком, а концептуализирована философом Чарльзом Пирсом. Однако, в настоящее время наибольшее развитие получила семиотика континентальной традиции в определении лингвиста Фердинанда де Соссюра, как дисциплина, изучающая роль знаков в общественной жизни. Большая часть современных семиотических исследований ведётся в рамках антропологии и лингвистики. Фердинанд де Соссюр полагал, что, выделяя знаки в первую очередь в языке той или иной культуры, можно выделить в этой культуре крупные и глубокие структуры, которые являются определяющими для особенностей этой культуры. Это направление исследований получило название «структурализм», и, в основном, связано с трудами Леви-Стросса, который использовал этот метод в своих антропологических исследованиях.[155][156]

Постструктурализм

Понятие «постструктурализм» главным образом связано с именами французских философов Жака Деррида, Мишеля Фуко, Жиля Делёза, Жана Франсуа Лиотара и Жака Лакана. Название постструктурализм подразумевает критику структурализма, которая наиболее явно выражена в работах Деррида. Философия постструктурализма подразумевает, что провести определительную и исчерпывающую интерпретацию текстов невозможно, а, следовательно, структурная лингвистика и структурная антропология (укр.) не имеют смысла. Метод деконструкции Деррида демонстрирует выявление стереотипов (апорий) в любом тексте, которые заведомо сказываются на его смысле. Деррида провозглашает радикальный тезис: все есть дискурс (текст), в который изначально вписана любая философская позиция, а однозначная интерпретация текста практически невозможна. Фуко придерживался менее радикальных взглядов: он сомневался в существовании истинной интерпретации в социальных и гуманитарных науках, то есть считал, что социальные и естественные науки имеют фундаментально разную природу. В развитии гуманитарного знания и общественной жизни он видел смену дискурсов (эпистем), содержащих различные стереотипы, которые временно овладевают мышлением.[157][158]

Философия науки в континентальной традиции

До середины ХХ века философия науки в континентальной и в аналитической традициях развивалась параллельно. Например, философы обеих традиций считают важным вклад Эдмунда Гуссерля в философию математики. В 1960-е годы с развитием постструктурализма континентальная философия науки стала существенно отличаться от аналитической традиции. В современной континентальной традиции преобладает представление о релятивизме научного знания. Многие континентальные философы интерпретируют смену парадигм как смену дискурсов лишь под влиянием моды, а не как некий процесс, углубляющий познание реальности.[159] Таким образом, в континентальной традиции принято релятивисткое толкование знаменитой книги Куна «Структура научных революций», несмотря на то, что сам Кун возражал против такой интерпретации.[прим. 8] Ряд континентальных философов, например, Бруно Латур и Пол Фейерабенд считают научные теории социально сконструированными и не имеющими отношения к познанию реальности.[160][161] Эта позиция получила название «эпистемологический анархизм».

Аналитическая философия

В отличие от континентальной философии аналитическая философия определяется не своими течениями и концепциями, а своим подходом и методами. В более широком смысле аналитическую философию определяют как философскую деятельность, осмысленность которой можно обосновать, либо строго логически, либо посредством обратной связи с окружающим миром. Например, в рамках аналитической философии имеет смысл обсуждать либо лишь те утверждения, которые можно теоретически проверить эмпирическим путём, либо различные логические следствия таких утверждений. Аналитическая философия, таким образом, приближается к научной деятельности.[прим. 9] В таком широком смысле аналитическая философия включает в себя прагматизм и, в некоторых определениях, феноменологию Гуссерля.[162] В более узком смысле аналитическую философию определяют как совокупность методов для достижения вышеописанной цели, выдвинутых в начале ХХ века Расселом и Муром, которые в первую очередь включают в себя совершенствование математической логики и строгий лингвистический анализ, так называемую «философию обыденного языка».[163][164]

Критика аналитической философии

Аналитическую философию критикуют по трём основаниям: за излишнее сужение методологии, за излишнее сужение предмета и за присущий ей редукционизм. В первом случае объектом критики становится сциентизм, представление о научном мышлении как идеальном и попытки следовать за ним. Во втором случае, ссылаясь на текущую практику аналитической философии, критики обращают внимание на то, что в связи с ограниченностью допустимых методов аналитическая философия де-факто лимитирует своё приложение вопросами эпистемологии, философией науки, философией сознания, философией языка и некоторыми аспектами этики. Метафизические вопросы, вопросы, связанные со смыслом жизни, выпадают из анализа в нынешней аналитической философии.[165][166] Критика по третьему основанию отмечает, что в рамках аналитической философии, как и в точных науках, все методы сводятся к редукционизму, разделению вопросов на более частные, и, таким образом, не остаётся места для холизма, философии целостности.[162]

Прагматизм

Прагматизм — традиция американской философии, связанная главным образом с работами Чарльза Пирса, Уильяма Джеймса и Джона Дьюи. Философия прагматизма отрицает осмысленность метафизики и переопределяет истину в какой-то области знания как временный консенсус между людьми, которые эту область исследуют. Философия прагматизма не занимается поиском истин, а критически анализирует различные концепции на предмет их пригодности и применимости. Философские концепции, таким образом, в рамках прагматизма часто рассматриваются как инструменты, предназначенные для человеческой деятельности. Такой подход называется «инструментализмом». Соответственно, прагматисты часто занимаются очень прикладными вопросами. Например, Джон Дьюи известен своим вкладом в философию образования.[167]

Совершенствование логики

Вплоть до конца XIX века логика оставалась неизменной со времён Аристотеля, причём бытовало мнение, что усовершенствовать логику невозможно. Например, Кант утверждал, что логика Аристотеля совершенна. Однако, в середине XIX века появились исследования Буля и де Моргана, открывающие перспективы в развитии логики, и на рубеже XIX и XX веков независимо друг от друга немецкий математик Готлоб Фреге и английские философы аналитической традиции Бертран Рассел и Альфред Уайтхед опубликовали исследования, которые легли в основу намного более совершенных и функциональных логических систем: логики предикатов и модальной логики. Эти результаты позволили значительно усовершенствовать аксиоматизацию математики, а также стали отправной точкой для исследований Курта Гёделя, которые завершились его доказательством теоремы о неполноте — по многим оценкам, самого важного результата в области логики со времён Аристотеля. Теорема Гёделя о неполноте накладывает серьёзные ограничения на эпистемологическую систему — и научную, и философскую. Успехи в развитии логики предоставили аналитической философии новые инструменты анализа.[136]

Позитивизм

Идея позитивизма, предположения, что все общественные науки, включая философию, будут заменены точными науками, была сформулирована ещё в начале XIX века Огюстом Контом.[168] Сугубо логико-математический подход к аналитической философии достиг своего пика во время встреч Венского кружка, куда входили математики и известные философы, включая Карла Поппера и ученика Рассела, Людвига Витгенштейна. В результате своей деятельности кружок сформулировал доктрину «неопозитивизма» или «логического позитивизма» по отношению к философии, постулируя, что любое утверждение в философии должно удовлетворять критерию проверямости. Такой подход называется «верификационизмом». Однако, после долгих и бесплодных попыток применить верификационизм к философии, течение логического позитивизма ослабло. Серьёзные сомнения в эффективности логического позитивизма продемонстрировал в своих работах Уиллард Куайн. Отказался от своей прежней позиции и Витгенштейн.[169]

Философия науки в аналитической традиции

Философия науки является одной из самых больших областей исследования в аналитической философии и ярким примером различия в подходах между континентальной философией и аналитической. Аналитическая философия науки в целом пытается ответить на вопросы: «почему научный метод работает?», «как именно он работает?», в то время как континентальная философия науки объясняет, что на самом деле научный метод не работает.[136] Среди самых известных философов аналитической традиции Томас Кун, который ввёл в обращение термины «научная революция», «парадигма» и «смена парадигм», Карл Поппер, который явно сформулировал критерий фальсифицируемости научных теорий, и Уиллард Куайн, который известен своим вкладом в развитие математической логики и более строгой формулировкой принципов эмпиризма. Карл Поппер также применял критерий фальсифицируемости к общественным системам, например, в своей известной книге «Открытое общество и его враги». Многие вопросы в философии науки остаются открытыми и в настоящее время широко обсуждаются в специальной литературе.[170]

Философия языка и философия сознания

В рамках первоначальной концептуализации аналитической философии многие философы в первой половине ХХ века уделили большое внимание философии языка. И Фреге, и Рассела в процессе разработки математической логики занимали вопросы взаимосвязи между смыслом и языковым выражением. Были предприняты попытки редуцировать язык к наипростейшим частицам смысла и привязать их к разработанному логическому аппарату. Большой вклад в развитие философии языка внесли Джон Сёрль, Альфред Тарский и Дональд Дэвидсон, однако превратить лингвистику в точную науку не удалось. Вместо этого были обнаружены основания для скептицизма по поводу осмысленности применения редукции к языкам вообще.[136][171]

Хотя исследования в области философии языка продолжаются, со второй половины ХХ века фокус в аналитической традиции сместился в сторону философии сознания. Философия сознания главным образом пытается понять саму природу сознания, и многие нефилософы, включая биологов, психологов, специалистов в области искусственного интеллекта, работают в этом же направлении, каждый в рамках своей парадигмы. С философской точки зрения, главный вопрос, касающийся сознания, связан с оправданностью принципа дуализма, сформулированного Декартом. Большинство людей на Земле верят в этот принцип, в существование материального тела и одновременную нематериальность либо всего человеческого сознания, либо его части, например, «души». В то же время многие исследователи придерживаются теории тождества, полагая, что каждому психическому состоянию соответствует какое-то физическое состояние человеческого мозга. Среди философов, известных своим вкладом в философию сознания, Хилари Патнэм, Роджер Пенроуз, Дэниел Деннет и др.[136][172]

Космизм, трансгуманизм

Космизм, возникший в конце XIX — начале XX вв., обсуждает дальнейшее развитие человечества в контексте освобождения разума от биологических ограничений (то есть обретения бессмертия) и в контексте освобождения человека от вынужденного присутствия на Земле — расселения в космосе. С философской точки зрения, оба контекста увязываются с обобщением теории эволюции: в первом случае человек «метаэволюционирует» — самостоятельно модифицирует себя, превращая в более совершенный биологический или биотехногенный вид, а во втором случае зона действия эволюции дополняется новым, ещё не связанным с земной эволюцией пространством — космосом. В обоих случаях подразумевается переход эволюции в новую, управляемую человеком фазу. Первым сформулировал принципы космизма американский философ Джон Фиск (англ.), однако наибольшее развитие космизм сперва получил в России. Космизм в России в первую очередь связан с именами В. И. Вернадского, К. Э. Циолковского, Н. Ф. Фёдорова, А. Л. Чижевского и др.[173][174][175]

Со второй половины XX века космизм в мире обычно обсуждается под именем «трансгуманизма». Трансгуманизм ставит те же задачи, что и космизм, однако наибольший акцент делает на трансформации самого человека. В контексте новых технологий, связанных с развитием биологических наук и искусственного интеллекта, современное обсуждение трансгуманизма становится насущнее.[176][177] Космизм и трансгуманизм подразумевают пользу научно-технического прогресса и сциентизм, ожидают триумфа науки над самым главным препятствием человека — его смертностью.[176][175] Философия космизма и трансгуманизма продолжает формироваться, взгляды на идеологию космизма в континентальной Европе неоднозначны.[178] Трансгуманизм критикуется в связи с непредсказуемыми социальными последствиями,[179] его конечный продукт связывается со сверхчеловеком Ницше.[180] Срединная позиция декларирует трансгуманизм потенциально «очень опасным процессом», однако «наилучшим из возможных» и, вероятно, неизбежным.[181]

Философия в России

Знаменитые философские романы Герцена «Кто виноват?» и Чернышевского «Что делать?», которые сформулировали основные общественные вопросы России.
Рекламные проспекты лекции Кропоткина (Англия, 1900 г.) и чтений трудов Бакунина (США, 1975 г.)

Под «русской философией» может подразумеваться как особенная национальная философия, развивающаяся в пределах русской культуры,[182] так и совокупность деятельности различных философов, проживавших на территории России, а в историческом контексте — на территории всей Российской империи и СССР.[183] Здесь вопрос рассматривается во втором, наиболее широком понимании.

Собственно философская деятельность начинается в России с середины XVIII века. До реформ Петра I Российское государство было отделено как от наследия античной философии, так и от наследия западной философии. Весь период русской истории до середины XVIII века иногда называют «прологом к русской философии».[184][185][186] В XVIII веке, начиная с Киево-могилянской академии, в Россию проникает наследие мировой философии, и среди выпускников академии — первые российские философы: Феофан Прокопович и Григорий Сковорода.[187][188] Быстро развиваясь, к XIX веку философия в России расцветает и формирует самостоятельные философские течения. Середина ХIX века считается «золотым веком русской философии», а конец ХIX — начало XX века — «серебряным веком русской философии».[183]

Первой характерной особенностью философии в России является относительно позднее её становление, которое произошло уже не относительно античной философии, как в Европе, а по отношению к западной философии. Философия проникает в Россию параллельно с идеями секуляризации, характерными для философии Нового времени, и быстро порождает разделение русских философов на два лагеря: «западников», разделяющих эти идеи, и «славянофилов», которые призывают придерживаться самобытных русских, в первую очередь православных, традиций. Это разделение было характерно для всего XIX века, причём государство принимало участие в этом противостоянии, цензурируя «крамольные мысли» и ссылая неугодных философов в Сибирь. К западникам, например, относились П. Я. Чаадаев, М. А. Бакунин, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, В. Г. Белинский, Н. В. Станкевич, Т. Н. Грановский, Н. П. Огарёв, В. П. Боткин, Е. Ф. Корш, а к славянофилам — А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, В. С. Соловьёв, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин.[189][190][191]

Второй характерной особенностью философии в России является её антропоцентричность. В творчестве философов России — тема человека, его судьбы и свободы, его смысла жизни. Вопросы свободы человека имели особую актуальность в условиях российского самодержавия XVIII—XIX вв. Поэтому в российской философии этика, политическая философия, философия истории, философия религии значительно преобладают над исследованиями в области метафизики, эпистемологии и др. В этом смысле философия в России — как реалистичная, так и утопическая — всегда прагматична и часто увязана с намерениями изменить мир. Отсюда и неслучайно преобладание в российском философском дискурсе теорий, близких к социальной практике, таких как, например, марксизм или анархизм.[183][192]

К концу XIX — началу XX века философы России делают заметный во всём мире вклад в различные философские течения. В первую очередь это относится к анархизму (М. А. Бакунин, П. А. Кропоткин), марксизму (Г. В. Плеханов) и космизму (В. И. Вернадский, К. Э. Циолковский, Н. Ф. Фёдоров). В 30-е годы ХХ века с догматизацией «научного коммунизма» развитие философии в России (в СССР) прекращается, а многие философы были убиты или заключены в тюремные лагеря. Хотя «хрущёвская оттепель» принесла некоторое ослабление цензуры и дала возможность состояться таким философам как М. К. Мамардашвили и Э. В. Ильенкову, нормальное развитие философии в России не возобновляется до распада СССР. В настоящее время преподавание философии в России или публикация различных философских взглядов государством не ограничивается.[183][193]

Философия и общество

В обыденной жизни отношение к философам и к философии не всегда позитивно, а понимание предмета философии содержит множество ложных представлений.[194] Например, слово «философствовать» в русском языке имеет выраженный негативный оттенок: «мудрёно и беспочвенно рассуждать».[195] Вместе с этим влияние философии на общество трудно переоценить.[196]

С одной стороны, изучение философии оказывает благоприятное влияние на человека, способствует формированию ориентации на истину и доброту. Знание философии спасает человека от «узких рамок обыденного мышления», помогает найти общий язык с другими людьми.[197] По некоторым показателям изучение философии развивает мышление лучше всех остальных предметов. Например, исследование известного английского журнала «The Economist» показало, что студенты-бакалавры, заканчивающие именно философские факультеты, лидируют по средним баллам на стандартных вступительных тестах для специализированных высших медицинских школ (англ.), школ права и бизнес-школ.[198]

С другой стороны, философия оказывает большое влияние на человеческие общества. Например, философские концепции Конфуция и Лао-цзы на тысячелетия предопределили развитие Китая.[⇨] Войны и революции начинаются не с оружия, а с философии.[196] Например, распространение философии марксизма привело к революции в России в 1917 году,[⇨] философия французского просвещения привела к Великой французской революции и на этой же философии были основаны Соединённые Штаты Америки.[⇨] В настоящее время цветные революции, по многим оценкам К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1344 дня] спонсируемые Джорджем Соросом, являются прямым продолжением философии Карла Поппера — учителя Сороса в Лондонской школе экономики. Эта философия изложена в известной книге Поппера «Открытое общество и его враги».[прим. 10] Неслучайно, например, Ницше определил философа как «…странное взрывчатое вещество, перед которым все пребывает в опасности»,[199] а американский философ Ральф Эмерсон заметил: «Остерегайтесь, когда великий Бог выпускает неприкаянного мыслителя на планету. В таком случае всё находится в опасности».[прим. 11]

В честь философии был назван астероид (227) Философия, открытый 12 августа 1882 года французскими астрономами Полем и Проспером Анри[200].

Напишите отзыв о статье "Философия"

Примечания

Ссылки на литературу
  1. D. Bob Gowin, Marino C. Alvarez. The Art of Educating with V Diagrams. — Cambridge University Press, 2005. — С. 52. — 231 с. — ISBN 052184343X.
  2. [www.krugosvet.ru/enc/gumanitarnye_nauki/filosofiya/FILOSOFIYA.html Философия] // Кругосвет
  3. [www.terme.ru/dictionary/175/word/filosofija Философия] // Новейший философский словарь:3-е изд., исправл. — Мн.: Книжный Дом. 2003.— 1280 с. — (Мир энциклопедий).
  4. [www.answers.com/main/ntquery?s=Philosophy Philosophy // Philosophy Dictionary; Philosophy // Columbia Encyclopedia]
  5. Moore, Gruber, 2005, pp. 2—6.
  6. 1 2 Спиркин, 1977.
  7. 1 2 3 4 Craig, 2005.
  8. 1 2 3 4 Audi, 2006.
  9. Т. И. ОЙЗЕРМАН. ФИЛОСОФИЯ КАК ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ. Издательство «АЛЕТЕЙЯ». Санкт-Петербург, 1999. ISBN 5-89329-067-4
  10. Губский и др., 2005.
  11. См., например: Данильян О. Г., Тараненко Е. М. [www.maphilosophie.ru/bachelors/taranenko_-_filosofiya.pdf ФИЛОСОФИЯ]. — М.: ЭКСМО, 2005. — С. 12—14. — ISBN 5-699-08775-3.
  12. 1 2 Oxford, 2005, p. 702.
  13. Алексеев, Панин, 2005, Глава I.
  14. Росенко, 1999, § 4.
  15. Russell, т.1, 1993, с. 7.
  16. Moore, Gruber, 2005, pp. 394—395.
  17. Gasché, 2006, pp. 12—13.
  18. 1 2 Росенко, 1999, § 3.
  19. Moore, Gruber, 2005, p. 2.
  20. [www.delovoi-etiket.info/filosofiya-prava/2931-za_gnoseologicheskoi_sholastikoi_empiriokriticizma.html За гносеологической схоластикой эмпириокритицизма... - Деловой этикет]
  21. Moore, Gruber, 2005, pp. 10—11.
  22. Метафизика 1025 b25
  23. Moore, Gruber, 2005, pp. 159—160.
  24. [magazines.russ.ru/nlo/2001/49/ross.html Журнальный зал | НЛО, 2001 N49 | АНДРЕЙ РОССИУС - Что находят в Фуко антиковеды?]
  25. Moore, Gruber, 2005, pp. 70—71.
  26. Oxford, 2005, pp. 536—537.
  27. Priest, 2000, pp. xi—xii,94—101.
  28. Бочаров, 2010.
  29. 1 2 3 Inwagen, 2008.
  30. 1 2 Oxford, 2005, p. 590.
  31. Oxford, 2005, pp. 593—597.
  32. 1 2 Oxford, 2005, p. 593.
  33. 1 2 Доброхотов, 2010.
  34. Kritzman, 2008, p. 93.
  35. Moore, Gruber, 2005, p. 10.
  36. Oxford, 2005, pp. 260—265.
  37. Oxford, 2005, p. 990.
  38. Oxford, 2005, pp. 589, 986.
  39. Oxford, 2005, pp. 622—631.
  40. Moore, Gruber, 2005, pp. 250—251.
  41. Oxford, 2005, pp. 986—989.
  42. Giorgio Buccellati Wisdom and Not: The Case of Mesopotamia // Journal of the American Oriental Society. — American Oriental Society, 1981. — Т. 101, № 1. — С. 35—47. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0003-0279&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0003-0279].
  43. 1 2 Колесников, 1999, § 1.
  44. Popkin, 1999.
  45. [esxatos.com/armstrong-istoki-hristianskogo-bogoslovia Армстронг - Истоки христианского богословия - богословие]
  46. Чанышев А. Н. Эгейская предфилософия. М., 1970. С. 198. [plato.spbu.ru/RESEARCH/sav/s_ch3.pdf с. 39]
  47. Шохин, 2007, с. 259—260.
  48. 1 2 3 Кобзев, 2010.
  49. Osborne, 2004, pp. xv—xvii.
  50. 1 2 Robinson (Presocratics), 1999.
  51. Moore, Bruder, 2005, pp. 20, 29—31.
  52. Moore, Bruder, 2005, p. 20.
  53. Osborne, 2004, pp. 133—135.
  54. Russell, т.1, 1993, с. 93.
  55. Зайцев, 2010.
  56. Robinson (Sophists), 1999.
  57. Moore, Bruder, 2005, pp. 35—37.
  58. Лосев, 1994.
  59. Асмус, 1975, с. 5.
  60. Moore, Bruder, 2005, p. 34.
  61. Лосев, Тахо-Годи, 2005, с. 179, 345.
  62. Moore, Bruder, 2005, p. 37.
  63. Лосев, Тахо-Годи, 2005, с. 164—165.
  64. Russell, т.1, 1993, с. 180—182.
  65. Oxford, 2005, p. 51.
  66. 1 2 Алексеев, Панин, 2005, Глава VII.
  67. 1 2 Фролова, 1998.
  68. Moore, Bruder, 2005, pp. 64, 68—70.
  69. Moore, Bruder, 2005, pp. 75—77.
  70. Moore, Bruder, 2005, pp. 81—82.
  71. Moore, Bruder, 2005, pp. 502—503, G17.
  72. Russell, т.1, 1993, pp. 270—287.
  73. Moore, Bruder, 2005, pp. 77—78.
  74. Oxford, 2005, p. 428.
  75. Шохин, 2007, с. 24, 33.
  76. Potter, 2006.
  77. Hamilton, 2001, pp. 18—19.
  78. Шохин, 2007, с. 249—250.
  79. Шохин, 2007, с. 111—119.
  80. 1 2 Шохин, 2010.
  81. Шохин, 2007, с. 89.
  82. Oxford, 2005, p. 428—431.
  83. Зильберман, Пятигорский, 1972.
  84. Шохин, 2007, с. 256.
  85. Шохин, 2004, с. 237.
  86. Шохин, 2007, с. 259.
  87. Шохин, 2004, с. 242—246.
  88. Шохин, 2007, с. 260—261.
  89. Шохин, 2004, с. 242.
  90. Шохин, 2004, с. 254—255, 279.
  91. Шохин, 2004, с. 235, 254.
  92. Шохин, 2007, с. 262—264.
  93. 1 2 Wing-Tsit Chan, 2006.
  94. 1 2 Oxford, 2005, p. 137.
  95. Kohn, 2000, p. 4.
  96. Kwong-loi Shun, 2006.
  97. Chad Hansen Shun, 2006.
  98. 1 2 3 Бурова, Титаренко, 1972.
  99. Bo Mou, 2006.
  100. Moore, Bruder, 2005, p. 77.
  101. 1867, PL 145, p. 603
  102. Неретина, 2010.
  103. Чанышев, 1991.
  104. Moore, Bruder, 2005, p. 79—80, 86—91.
  105. Moore, Bruder, 2005, p. 500—501.
  106. Moore, Bruder, 2005, p. 500.
  107. Ali, Leaman, 2007, p. 146.
  108. Sirat, 2003, с. 39—97, 242—310.
  109. Шохин, 2007, с. 259—264.
  110. Шохин, 1998.
  111. 1 2 Ткаченко, 1998.
  112. Горфункель, 1980, с. 15—41.
  113. Шестаков, 2007, с. 47—48.
  114. Russell, т.2, 1993, с. 7—20.
  115. Горфункель, 1980, с. 100—122, 344—359.
  116. Moore, Bruder, 2005, pp. 99—100.
  117. Yuen-Ting Lai, 1999.
  118. Oxford, 2005, p. 846.
  119. Popkin (Enlightment), 1999.
  120. Moore, Bruder, 2005, pp. 323—329.
  121. Moore, Bruder, 2005, pp. 109—110, 117—119.
  122. Moore, Bruder, 2005, pp. 103—104, 113—116.
  123. Moore, Bruder, 2005, pp. 104—107.
  124. Russell, т.2, 1993, с. 80—85.
  125. Bracken, 1999.
  126. Moore, Bruder, 2005, pp. 134—138.
  127. Moore, Bruder, 2005, p. 139.
  128. Oxford, 2005, p. 466.
  129. Ameriks, 1999.
  130. Moore, Bruder, 2005, pp. 140—142.
  131. Oxford, 2005, p. 467.
  132. Russell, т.2, 1993, с. 218—219.
  133. 1 2 Moore, Bruder, 2005, pp. 142—143.
  134. 1 2 3 Scott, 1999.
  135. Critchley, 2001, pp. 18—19.
  136. 1 2 3 4 5 Stroll, 1999.
  137. Moore, Bruder, 2008, p. 36.
  138. Фролов И. и др. Введение в философию. Глава 5. Философия Нового времени: наукоцентризм
  139. Nenon, 2006.
  140. Moore, Bruder, 2005, pp. 159—160.
  141. Critchley, 2001, pp. 12—16, 19.
  142. Russell, т.2, 1993, с. 298—299.
  143. Moore, Bruder, 2005, p. 146.
  144. Oxford, 2005, p. 279.
  145. Moore, Bruder, 2005, pp. 336—340.
  146. Moore, Bruder, 2005, p. 341.
  147. Singer, 2001, pp. 89—92.
  148. Oxford, 2005, pp. 560—561.
  149. 1 2 Введение в философию. Часть IV.
  150. 1 2 Визгин, Пустарнаков, Соловьёв, 2010.
  151. Oxford, 2005, p. 659.
  152. Oxford, 2005, pp. 31—32.
  153. Oxford, 2005, pp. 277—280.
  154. Moore, Bruder, 2005, pp. 160—173.
  155. Kritzman, 2006, pp. 110—117.
  156. Moore, Bruder, 2005, p. 187.
  157. Hugdahl, 1999.
  158. Kritzman, 2006, pp. 92—95.
  159. Kockelmans, 1999.
  160. Latour, 1999, pp. 293—296.
  161. Feyerabend, 2010, pp. 1—5.
  162. 1 2 Føllesdal, 1999.
  163. Козлова, 2010.
  164. Martinich, 2001.
  165. Critchley, 2001, pp. 4—8.
  166. Алексеев, Панин, 2005, Глава XII.
  167. Moore, Bruder, 2005, pp. 211—214.
  168. Comte, 1957, pp. 1—36.
  169. Moore, Bruder, 2005, pp. 217—219.
  170. Moore, Gruber, 2005, pp. 221—222.
  171. Moore, Gruber, 2005, pp. 219—231.
  172. Moore, Gruber, 2005, pp. 231—238.
  173. Гиренок, 2010.
  174. Василенко, 2004.
  175. 1 2 Хабибуллина, 2008.
  176. 1 2 Bostrom, 2005.
  177. Andrews, 2009, p. 114.
  178. Shlapentokh, 2001.
  179. Fukuyama, 2004.
  180. Sorgner, 2009.
  181. Verdoux, 2009.
  182. Зеньковский, 2001, с. 23.
  183. 1 2 3 4 Марченков, 2006.
  184. Лосский, 1991, с. 4—8.
  185. Зеньковский, 2001, с. 17, 34—36.
  186. Маслин, 2001, с. 52.
  187. Лосский, 1991, с. 5.
  188. Зеньковский, 2001, с. 65.
  189. Алексеев, Панин, 2005, Глава X.
  190. Зеньковский, 2001, с. 35—38.
  191. Oxford, 2005, pp. 828—829.
  192. Зеньковский, 2001, с. 21—22.
  193. Oxford, 2005, p. 829.
  194. Moore, Bruder, 2005, pp. 5—7.
  195. С.И. Ожегов. Словарь русского языка. — 9-е издание. — Москва: Советская энциклопедия, 1972. — С. 783. — 846 с. — 120 000 экз.
  196. 1 2 Moore, Bruder, 2005, p. 1.
  197. Алексеев, Панин, 2005, Глава I, §1.
  198. Moore, Bruder, 2005, pp. 12—13.
  199. Ecce Homo. Как становятся сами собою
  200. Schmadel, Lutz D. [books.google.com/books?id=VoJ5nUyIzCsC&pg=PA35 Dictionary of Minor Planet Names]. — Fifth Revised and Enlarged Edition. — B., Heidelberg, N. Y.: Springer, 2003. — P. 35. — ISBN 3-540-00238-3.
Примечания
  1. Существуют несколько совершенно различных причин, почему философию иногда называют «наукой». Во-первых, некоторые философы самостоятельно называли свои философские теории «наукой», тем самым подчеркивая их точность или важность. Например, Гуссерль так называл свою феноменологию. Тем не менее в ретроспективе её статус как науки не получил общего признания. (См. Moore, Bruder, 2005, pp. 174—175; Singer, 2001, pp. 87—88) Во-вторых, могут быть политические причины для придания наиболее выгодному философскому течению более «высокого статуса» обоснованной науки. В-третьих, в некоторых направлениях философии, в особенности в аналитической философии, например в рамках логического позитивизма, существует мнение, что философия должна со временем развиться в точную науку. Наконец, в-четвёртых, определённые части философии, например логика, обладают всеми признаками науки. (См. Алексеев, Панин, 2005, Глава IV, §1 и §6)
  2. Например, в древнеиндийской философии такой трёхчленный силлогизм выделен не был.[⇨]
  3. «The safest general characterization of the European philosophical tradition is that it consists of a series of footnotes to Plato.» — Alfred North Whitehead. Process and reality: an essay in cosmology. — 2nd edition. — New York: Free Press, 1978. — С. 39. — 413 с. — ISBN 0029345804.
  4. Аристотель читал лекции своим ученикам, прогуливаясь вместе с ними на улице. Слово «перипате́тики» происходит от др.-греч. περιπατέω — «прогуливаться».
  5. Согласно одному из мнений индийским вариантом слова «философия» является термин «дарша́на» (санскр. दर्शन, «ви́денье») См. Oxford, 2005, p. 428. Согласно альтернативному мнению по этому поводу таким термином является «анвикшики» (ānvīkṣikī IAST, «исследование») См. Шохин, 2004, с. 241, 251—254.
  6. Этот пассаж Рассела отсутствует в большинстве русских переводов его книги, так как был изъят ещё советской цензурой. См. оригинальный текст, например, в издании: Bertrand Russell. The History of Western Philosophy. — New York: Simon & Schuster Inc., 1972. — С. 642—643. — 896 с. — ISBN 0-671-20158-1..
  7. Маркс, однако, возражал против силового захвата власти, как это произошло в России. Он полагал, что революция произойдёт естественным путём. (Singer, 2001, p. 79)
  8. В ответ на на различные релятивистские интерпретации его книги, которые обсуждались и критиковались в 1960-е годы, Кун добавил постскриптум ко второму изданию своей книги, в котором явно открестился от приписываемого ему релятивизма и назвал себя «сторонником научно-технического прогресса». (См. Thomas S. Kuhn. The Structure of Scientific Revolutions. — 3rd edition. — Chicago: University of Chicago Press, 1996. — С. 206. — 212 с. — ISBN 0-226-45808-3., а также Problems in the philosophy of science. International Colloquium in the Philosophy of Science (1965, Bedford College) / Imre Lakatos, Alan Musgrave. — Amsterdam: North-Holland Pub. Co., 1968. — С. 231. — 448 с.)
  9. Но, тем не менее наукой не являющейся, например, в связи с тем, что постоянно занимает метапозицию по отношению к себе. Кроме этого, лишь течение логического позитивизма в рамках аналитической философии предлагало использовать исключительно научный метод в философии. (См. Алексеев, Панин, 2005, Главы IV и XII, а также Moore, Bruder, 2005, pp. 218—219)
  10. На участие Джорджа Сороса указывали [newsru.com/world/16apr2007/revol.html французские журналисты], [www.km.ru/v-mire/2011/07/12/dvoinye-standarty-i-otkhod-ot-demokratii-v-mire/chem-soros-prishelsya-ne-po-dushe- американские журналисты], [korrespondent.net/ukraine/politics/1207092-efremov-informaciya-o-popytke-nasadit-v-ukraine-upravlyaemyj-haos-popala-v-tochku украинские политики] и др. По поводу связи деятельности фонда Сороса «Открытое общество» и философии Карла Поппера см. например Christian De Cock, Steffen Böhm Liberalist Fantasies: Žižek and the Impossibility of the Open Society // Organization. — 2007. — Т. 14, № 6. — С. 815—836. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1350-5084&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1350-5084]. — DOI:10.1177/1350508407082264..
  11. «Beware when the great God lets loose a thinker on this planet. Then all things are at risk.» in R.W. Emerson. [www.online-literature.com/emerson/essays-first-series/10/ Chapter 10. «Circles»] // First series. Essays. — New edition. — Boston: J. Munroe and Company, 1847. — 333 с.

Литература

  • Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Гуссерль Э. Философия как строгая наука. — Новочеркасск: Сагуна, 1994. — ISBN 5759301373; ISBN 5759301381.
  • Хабермас Ю. 1. Философия как «местоблюститель» и «интерпретатор» // Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. — СПб.: Наука, 2001. — С. 7—33. — ISBN 5-02-026810-0; ISBN 3-518-28022-8.

Справочная литература

На русском языке
  • Философия / Спиркин А.Г. // Ульяновск — Франкфорт. — М. : Советская энциклопедия, 1977. — С. 412—417. — (Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров ; 1969—1978, т. 27).</span>
  • Е.Губский, Г.Кораблева, В.Лутченко. Философский энциклопедический словарь. — Москва: Инфра-М, 2005. — 576 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-86225-403-X.
  • Александр Грицанов. Новейший философский словарь. — Минск: Скакун, 1999. — 896 с. — 10 000 экз. — ISBN 985-6235-17-0.
На иностранных языках
  • Robert Audi Philosophy // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 7. — С. 325—337. — ISBN 0-02-865787-X.
  • The Oxford companion to philosophy / Ted Honderich. — New Edition. — Oxford University Press, 2005. — 1060 с. — ISBN 0–19–926479–1.

Вводная литература

На русском языке
  • П.В. Алексеев, А.В. Панин. Философия. — 3-е издание. — Москва: Проспект, 2005. — 604 с. — 5000 экз. — ISBN 5-482-00002-8.
  • Б. Рассел. История западной философии = The History of Western Philosophy. — Москва: Миф, 1993. — Т. I. — 512 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-87214-012-6.
  • Б. Рассел. История западной философии = The History of Western Philosophy. — Москва: Миф, 1993. — Т. II. — 446 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-87214-012-6.
  • М.Н. Росенко Предмет философии. Антропоцентризм как мировоззренческий и методологический принцип современной философии. // Ю.Н. Солонин и др. Основы современной философии. — Санкт-Петербург: Лань, 1999. — С. 3—19. — ISBN 5-8114-0100-0.
  • А.С. Колесников Исторические типы философии // Ю.Н. Солонин и др. Основы современной философии. — Санкт-Петербург: Лань, 1999. — С. 20—110. — ISBN 5-8114-0100-0.
  • А.А. Сычев. Основы философии. — Москва: Альфа М, 2010. — 368 с. — 1500 экз. — ISBN 978-5-98281-181-3.
  • Фролов И. Т. и др. Часть IV Современная философия: синтез культурных традиций // Введение в философию: Учеб. пособие для вузов. — 3-е изд., перераб. и доп.. — М.: Республика. — 623 с. — ISBN 5-250-01868-8.
На иностранных языках
  • Brooke Noel Moore, Kenneth Bruder. Philosophy. The Power of Ideas. — 6th edition. — Mc Graw Hill, 2005. — 600 с. — ISBN 0-07-287603-4.
  • Edward Craig Philosophy // Nigel Warburton Philosophy. Basic Readings.. — Routledge, 2005. — С. 5—10. — ISBN 0-203-50642-1.
  • Rodolphe Gasché. The Honor of Thinking: Critique, Theory, Philosophy. — 1st edition. — Stanford University Press, 2006. — 424 с. — ISBN 0804754233.
  • Richard H. Popkin Origins of Western Philosophic Thinking // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 1—5. — ISBN 0-231-10128-7.

Тематическая литература по философским школам

Ранняя греческая философия

  • А.И. Зайцев [iph.ras.ru/elib/2806.html Софисты] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 4. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Catherine Osborne. Presocratic Philosophy. A Very Short Introduction. — Oxford University Press, 2004. — 146 с. — ISBN 0-19-284094-0.
  • Thomas M. Robinson The Pre-Socratic Philosophers // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 6—20. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Thomas M. Robinson The Sophists // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 20—23. — ISBN 0-231-10128-7.

Греческая классическая философия

  • В.Ф. Асмус. Платон. — Москва: Мысль, 1975. — 220 с. — (Мыслители прошлого). — 50 000 экз.
  • А.Ф. Лосев, А.А. Тахо-Годи. Платон. Аристотель.. — 3-е издание. — Москва: Молодая Гвардия, 2005. — 392 с. — (Жизниь замечательных людей). — 5000 экз. — ISBN 5-235-02830-9.
  • А.Ф. Лосев Жизненный и творческий путь Платона // Платон. Собрание сочинений в четырёх томах. — Москва: Мысль, 1994. — Т. 1. — С. 3—63. — ISBN 5-244-00451-4.

Древнеиндийская философия

  • В.К. Шохин [iph.ras.ru/elib/1223.html Индийская философия] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 2. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Д.Б. Зильберман, А.М. Пятигорский Философия [в Индии] // Большая советская энциклопедия. — Москва: Советская энциклопедия, 1972. — Т. 10. — С. 221—223.
  • Sue Hamilton. Indian Philosophy: A Very Short Introduction. — Oxford University Press, 2001. — 168 с. — ISBN 0192853740.
  • Karl Potter Indian Philosophy // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 4. — С. 623—634. — ISBN 0-02-865784-5.
  • В.К. Шохин. Индийская философия. Шраманский период. — Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2007. — 424 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-288-04085-6.
  • В.К. Шохин. Школы индийской философии. Период формирования. — Москва: Восточная литература, 2004. — 416 с. — (История восточной философии). — 1200 экз. — ISBN 5-02-018390-3.

Древнекитайская философия

  • В.Г. Бурова, М.Л. Титаренко Философия Древнего Китая // Древнекитайская философия : в 2х т.. — Москва: Мысль, 1972. — Т. 1. — С. 5—77.
  • А.И. Кобзев [iph.ras.ru/elib/1428.html Китайская философия] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 2. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Livia Kohn. Daoism Handbook. — Boston: Brill Academic Publishers, 2000. — 954 с. — (Handbook of Oriental Studies / Handbuch der Orientalisk). — ISBN 90-04-11208-1.
  • Wing-Tsit Chan Chinese Philosophy: Overview // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 2. — С. 149—160. — ISBN 0-02-865782-9.
  • Kwong-loi Shun Chinese Philosophy: Confucianism // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 2. — С. 170—180. — ISBN 0-02-865782-9.
  • Chad Hansen Chinese Philosophy: Daoism // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 2. — С. 184—194. — ISBN 0-02-865782-9.
  • Bo Mou Chinese Philosophy: Language and Logic // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 2. — С. 202—215. — ISBN 0-02-865782-9.

Средневековая философия Европы

  • Чанышев А.Н. [www.runivers.ru/philosophy/lib/book6221/142192/ Курс лекций по древней и средневековой философии]. — Москва: Высшая школа, 1991. — 512 с. — 100 000 экз. — ISBN 5-06-000992-0.
  • Соколов В.В. Средневековая философия. — Москва: Высшая школа, 1979. — 448 с. — 40 000 экз.
  • С.С.Неретина [iph.ras.ru/elib/2830.html Средневековая европейская философия] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 4. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Desmond Paul Henry Medieval and Early Christian Philosophy // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 6. — С. 99—107. — ISBN 0-02-865786-1.
  • Г.А.Смирнов [iph.ras.ru/elib/2167.html Оккам] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9.

Средневековая философия Ближнего Востока

  • Е.А. Фролова. [iph.ras.ru/uplfile/root/biblio/2006/Frolova1.pdf История арабо-мусульманской философии: Средние века и современность]. — Москва: Институт философии РАН, 2006. — 199 с. — 500 экз. — ISBN 5-9540-0057-3.
  • Kecia Ali, Oliver Leaman. Islam: the key concepts. — New York: Routledge, 2007. — 2000 с. — ISBN 0415396387.
  • Е.А. Фролова [psylib.ukrweb.net/books/stepz01/txt04.htm Арабо-исламская философия в средние века] // М.Т. Степанянц История восточной философии. — Москва: Институт философии РАН, 1998. — С. 72—101. — ISBN 5-201-01993-5.
  • Колетт Сират. История средневековой еврейской философии = A History оf Jewish Philosophy in the Middle Ages. — Москва: Мосты культуры, 2003. — 712 с. — (Bibliotheca judaica. Современные исследования). — 2000 экз. — ISBN 5-93273-101-X.

Средневековая философия Индии и Дальнего Востока

  • Г.А. Ткаченко [psylib.org.ua/books/stepz01/txt03.htm Средневековая философия Китая] // М.Т. Степанянц История восточной философии. — Москва: Институт философии РАН, 1998. — С. 49—71. — ISBN 5-201-01993-5.
  • В.К. Шохин [psylib.ukrweb.net/books/stepz01/txt02.htm Средневековая философия Индии] // М.Т. Степанянц История восточной философии. — Москва: Институт философии РАН, 1998. — С. 21—48. — ISBN 5-201-01993-5.

Философия Возрождения

  • В. Шестаков. Философия и культура эпохи Возрождения. Рассвет Европы. — Санкт-Петербург: Нестор-История, 2007. — 270 с. — 2000 экз. — ISBN 978-5-59818-7240-2.
  • А.Х. Горфункель. Философия эпохи Возрождения. — Москва: Высшая школа, 1980. — 368 с. — 50 000 экз.

Философия Нового времени

  • Karl Ameriks Immanuel Kant // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 494—502. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Richard H. Popkin The French Enlightment // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 462—471. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Harry M. Bracken George Berkeley // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 445—452. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Yuen-Ting Lai China and Western Philosophy in the Age of Reason // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 412—421. — ISBN 0-231-10128-7.

Континентальная философия

  • Simon Critchley. Continental Philosophy: A Very Short Introduction. — Oxford University Press, 2001. — 168 с. — ISBN 0-19-285359-7.
  • Charles E. Scott Continental Philosophy at the Turn of the Twenty-First Century // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 745—753. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Thomas Nenon Continental Philosophy // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 2. — С. 488—489. — ISBN 0-02-865782-9.
  • The Columbia History of Twentieth-Century French Thought / Lawrence D. Kritzman, Brian J. Reilly. — New York: Columbia University Press, 2006. — 788 с. — ISBN 978-0-231-10791-4.
  • Peter Singer. Marx: A Very Short Introduction. — Oxford University Press, 2001. — 120 с. — ISBN 0–19–285405–4.
  • Franz Peter Hugdahl Poststructuralism: Derrida and Foucault // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 737—744. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Ален Сокал, Жан Брикмон. [www.scepsis.ru/library/id_1052.html Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна] = Fashionable Nonsense. Postmodern Intellectuals' Abuse of Science. — Москва: Дом интеллектуальной книги, 2002. — 248 с. — 1000 экз. — ISBN 5-7333-0200-3.
  • Н.В.Мотрошилова [iph.ras.ru/elib/3176.html Феноменология] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 4. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • В.П.Визгин, В.Φ.Пустарнаков, Э.Ю.Соловьев [iph.ras.ru/elib/2071.html Нигилизм] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 2. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Joseph J. Kockelmans Continental Philosophy of Science // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 691—698. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Paul Feyerabend. Against Method. — 4th edition. — Verso, 2010. — 296 с. — ISBN 978-1-84467-442-8.
  • Bruno Latour. Pandora's Hope. Essays on the Reality of Science Studies. — Harvard University Press, 1999. — 324 с. — ISBN 0-674-65336-X.

Аналитическая философия

  • М.С. Козлова [iph.ras.ru/elib/0155.html Аналитическая философия] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — Т. 1. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Грязнов А.Ф. Аналитическая философия: становление и развитие // Грязнов А.Ф. Аналитическая философия: становление и развитие. — Москва: Дом интеллектуальной книги, 1998. — С. 5—16.
  • A.P. Martinich Introduction to Analytic Philosophy // A.P. Martinich, David Sosa A companion to analytic philosophy. — Blackwell, 2001. — С. 1—6. — ISBN 0-631-21415-1.
  • Dagfinn Føllesdal Analytic Philosophy: What is it and why should one engage in it? // Hans-Johann Glock Rise of Analytic Philosophy. — Wiley-Blackwell, 1999. — С. 1—16. — ISBN 0-631-20086-X.
  • Avrum Stroll Twentieth-Century Analytic Philosophy // Richard H. Popkin The Columbia History of Western Philosophy. — New York: Columbia University Press, 1999. — С. 604—666. — ISBN 0-231-10128-7.
  • Scott Soames Philosophical Analysis // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 1. — С. 144—157. — ISBN 0-02-865781-0.
  • Auguste Comte. A General View of Positivism. — New York: Robert Speller & Sons, 1957. — 446 с.

Философия трансгуманизма и космизма

  • Nick Bostrom [www.nickbostrom.com/papers/history.pdf A History of Transhumanist Thought] // Journal of Evolution and Technology. — Institute for Ethics & Emerging Technologies, 2005. — Т. 14, № 1. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1541-0099&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1541-0099].
  • Francis Fukuyama [www.foreignpolicy.com/articles/2004/09/01/transhumanism Transhumanism] // Foreign Policy. — Washington, 2004. — № September 1. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0015-7228&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0015-7228].
  • Stefan Lorenz Sorgner [jetpress.org/v20/sorgner.htm Nietzsche, the Overhuman, and Transhumanism] // Journal of Evolution and Technology. — Institute for Ethics & Emerging Technologies, 2009. — Т. 20, № 1. — С. 29—42. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1541-0099&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1541-0099].
  • Philippe Verdoux [jetpress.org/v20/verdoux.htm?utm_source=twitterfeed&utm_medium=twitter Transhumanism, Progress and the Future] // Journal of Evolution and Technology. — Institute for Ethics & Emerging Technologies, 2009. — Т. 20, № 2. — С. 49—69. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1541-0099&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1541-0099].
  • Dmitry Shlapentokh Cosmism in European Thought. Humanity Without Future in Cosmos // Journal of Philosophical Research. — 2001. — Т. 26. — С. 497—546. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1053-8364&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1053-8364]. — DOI:10.5840/jpr_2001_13.
  • Ф.И. Гиренок [iph.ras.ru/elib/1527.html Космизм] // В.С. Стёпин Новая философская энциклопедия : в 4 т. — Москва: Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  • Leonid Vasilenko [www.vasilenkoleonid.ru/works_eng001_leonid_vasilenko_cosmism_and_evolutionism_in_the_russian_religious-philosophical_tradition.html Космизм и эволюционизм в русской религиозно-философской традиции.] = Cosmism and Evolutionism in the Russian Religious-Philosophical Tradition // Wendy Helleman The Russian Idea: In Search of a New Identity. — Bloomington: Slavica, 2004. — С. 151—163. — ISBN 0-89357-314-0.
  • Zilya Habibullina Sociocultural Potential of Russian Cosmism. // Proceedings of the XXII World Congress of Philosophy. Social and Political Philosophy. — 2008. — Т. 50. — С. 221—223.
  • James T. Andrews. Red Cosmos: K. E. Tsiolkovskii, Grandfather of Soviet Rocketry. — Texas A&M University Press, 2009. — 168 с. — ISBN 1603441689.

Русская философия

  • История русской философии / М.А. Маслин. — Москва: Республика, 2001. — 639 с. — 5000 экз. — ISBN 5-250-01811-4.
  • Лосский Н.О. История русской философии = History of Russian philosophy. — Москва: Советский писатель, 1991. — 480 с. — 50 000 экз. — ISBN 5-265-02255-4.
  • Зеньковский В.В. История русской философии. — Академический Проект. — Москва, 2001. — 880 с. — 6000 экз. — ISBN 5-8291-0127-0.
  • Vladimir L. Marchenkov Русская философия = Russian Philosophy // Donald M. Borchert Encyclopedia of Philosophy. — Thomson & Gale, 2006. — Т. 8. — С. 564—579. — ISBN 0-02-865788-8.
  • Пущаев Ю.В. [vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=112 М.К. Мамардашвили. Опыт физической метафизики] // Вопросы философии. — Москва, 2010. — № 3. — С. 183—185. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0042-8744&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0042-8744].

Ссылки

  • [iph.ras.ru/ Институт философии РАН. Электронная библиотека по философии]
  • [vphil.ru/ Журнал «Вопросы философии». Электронная библиотека публикаций]
  • [www.socionauki.ru/journal/fio/ Журнал «Философия и общество». Электронный архив]
  • [filosof.historic.ru/ Электронная библиотека по философии]
  • [lib.ru/FILOSOF/ Книги по философии в библиотеке Мошкова]
  • [terme.ru/ Национальная философская энциклопедия]
  • [www.scepsis.ru/library/philosophy/page1/ Философская библиотека журнала] «Скепсис»
  • [www.runivers.ru/philosophy/lib/alphabet/ Библиотека русской философии журнала «Логосфера»]
  • [www.circle.ru/kentavr/ Методологический альманах «Кентавр»]

Отрывок, характеризующий Философия

– Нет, я пойду; Пепагея Даниловна, пустите меня, я пойду, – сказала Соня.
– Ну что ж, коли не боишься.
– Луиза Ивановна, можно мне? – спросила Соня.
Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какой никогда еще не видал ее Николай.
«Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде.
– Я ничего не боюсь, – сказала Соня. – Можно сейчас? – Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая.
«Что за прелесть эта девочка!» подумал он. «И об чем я думал до сих пор!»
Соня вышла в коридор, чтобы итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа.
На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело.
«Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их, переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченная из какого то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какой то вечно молодой силой и радостью.
С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал:
– Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться.
– Я не боюсь, – отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони.
Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему.
«Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки.
– Соня!… Nicolas!… – только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца.


Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда всё видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками.
Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь, и всё вглядываясь в этом странном, лунном свете в Соню, отыскивал при этом всё переменяющем свете, из под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которой он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и когда узнавал всё ту же и другую и вспоминал, слышав этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полной грудью вдыхал в себя морозный воздух и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве.
– Соня, тебе хорошо? – изредка спрашивал он.
– Да, – отвечала Соня. – А тебе ?
На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод.
– Наташа, – сказал он ей шопотом по французски, – знаешь, я решился насчет Сони.
– Ты ей сказал? – спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости.
– Ах, какая ты странная с этими усами и бровями, Наташа! Ты рада?
– Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas. Как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливой без Сони, – продолжала Наташа. – Теперь я так рада, ну, беги к ней.
– Нет, постой, ах какая ты смешная! – сказал Николай, всё всматриваясь в нее, и в сестре тоже находя что то новое, необыкновенное и обворожительно нежное, чего он прежде не видал в ней. – Наташа, что то волшебное. А?
– Да, – отвечала она, – ты прекрасно сделал.
«Если б я прежде видел ее такою, какою она теперь, – думал Николай, – я бы давно спросил, что сделать и сделал бы всё, что бы она ни велела, и всё бы было хорошо».
– Так ты рада, и я хорошо сделал?
– Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить? Я с мама чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее.
– Так хорошо? – сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтобы узнать, правда ли это, и, скрыпя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Всё тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена.
Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы.
На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала. – Только когда всё это будет? Я боюсь, что никогда… Это было бы слишком хорошо! – сказала Наташа вставая и подходя к зеркалам.
– Садись, Наташа, может быть ты увидишь его, – сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села. – Какого то с усами вижу, – сказала Наташа, видевшая свое лицо.
– Не надо смеяться, барышня, – сказала Дуняша.
Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала.
– Отчего другие видят, а я ничего не вижу? – сказала она. – Ну садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, – сказала она. – Только за меня… Мне так страшно нынче!
Соня села за зеркало, устроила положение, и стала смотреть.
– Вот Софья Александровна непременно увидят, – шопотом сказала Дуняша; – а вы всё смеетесь.
Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шопотом сказала:
– И я знаю, что она увидит; она и прошлого года видела.
Минуты три все молчали. «Непременно!» прошептала Наташа и не докончила… Вдруг Соня отсторонила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой.
– Ах, Наташа! – сказала она.
– Видела? Видела? Что видела? – вскрикнула Наташа, поддерживая зеркало.
Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»… Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у нее вырвался крик, когда она закрыла глаза рукою.
– Его видела? – спросила Наташа, хватая ее за руку.
– Да. Постой… я… видела его, – невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его – Николая или его – Андрея.
«Но отчего же мне не сказать, что я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» мелькнуло в голове Сони.
– Да, я его видела, – сказала она.
– Как же? Как же? Стоит или лежит?
– Нет, я видела… То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит.
– Андрей лежит? Он болен? – испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа.
– Нет, напротив, – напротив, веселое лицо, и он обернулся ко мне, – и в ту минуту как она говорила, ей самой казалось, что она видела то, что говорила.
– Ну а потом, Соня?…
– Тут я не рассмотрела, что то синее и красное…
– Соня! когда он вернется? Когда я увижу его! Боже мой, как я боюсь за него и за себя, и за всё мне страшно… – заговорила Наташа, и не отвечая ни слова на утешения Сони, легла в постель и долго после того, как потушили свечу, с открытыми глазами, неподвижно лежала на постели и смотрела на морозный, лунный свет сквозь замерзшие окна.


Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, что происходило между Соней и Николаем, и ожидавшая этого объяснения, молча выслушала его слова и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет; но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. В первый раз Николай почувствовал, что мать недовольна им, что несмотря на всю свою любовь к нему, она не уступит ему. Она, холодно и не глядя на сына, послала за мужем; и, когда он пришел, графиня хотела коротко и холодно в присутствии Николая сообщить ему в чем дело, но не выдержала: заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно усовещивать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздохнув и очевидно смущенный, весьма скоро перервал свою речь и пошел к графине. При всех столкновениях с сыном, графа не оставляло сознание своей виноватости перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони, – он только при этом случае живее вспоминал то, что, ежели бы дела не были расстроены, нельзя было для Николая желать лучшей жены, чем Соня; и что виновен в расстройстве дел только один он с своим Митенькой и с своими непреодолимыми привычками.
Отец с матерью больше не говорили об этом деле с сыном; но несколько дней после этого, графиня позвала к себе Соню и с жестокостью, которой не ожидали ни та, ни другая, графиня упрекала племянницу в заманивании сына и в неблагодарности. Соня, молча с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала, чего от нее требуют. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была любимой ее мыслью; но в этом случае она не могла понять, кому и чем ей надо жертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но и не могла не любить Николая и не знать, что его счастие зависело от этой любви. Она была молчалива и грустна, и не отвечала. Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно.
Графиня с холодностью, которой никогда не видал сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца, и что он может то же сделать, но что никогда она не признает эту интригантку своей дочерью.
Взорванный словом интригантка , Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтобы она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит… Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя по выражению его лица, с ужасом ждала мать и которое может быть навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала.
– Николинька, ты говоришь пустяки, замолчи, замолчи! Я тебе говорю, замолчи!.. – почти кричала она, чтобы заглушить его голос.
– Мама, голубчик, это совсем не оттого… душечка моя, бедная, – обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва, с ужасом смотрела на сына, но, вследствие упрямства и увлечения борьбы, не хотела и не могла сдаться.
– Николинька, я тебе растолкую, ты уйди – вы послушайте, мама голубушка, – говорила она матери.
Слова ее были бессмысленны; но они достигли того результата, к которому она стремилась.
Графиня тяжело захлипав спрятала лицо на груди дочери, а Николай встал, схватился за голову и вышел из комнаты.
Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей.
С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку, приехать и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родными, но как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк.
После отъезда Николая в доме Ростовых стало грустнее чем когда нибудь. Графиня от душевного расстройства сделалась больна.
Соня была печальна и от разлуки с Николаем и еще более от того враждебного тона, с которым не могла не обращаться с ней графиня. Граф более чем когда нибудь был озабочен дурным положением дел, требовавших каких нибудь решительных мер. Необходимо было продать московский дом и подмосковную, а для продажи дома нужно было ехать в Москву. Но здоровье графини заставляло со дня на день откладывать отъезд.
Наташа, легко и даже весело переносившая первое время разлуки с своим женихом, теперь с каждым днем становилась взволнованнее и нетерпеливее. Мысль о том, что так, даром, ни для кого пропадает ее лучшее время, которое бы она употребила на любовь к нему, неотступно мучила ее. Письма его большей частью сердили ее. Ей оскорбительно было думать, что тогда как она живет только мыслью о нем, он живет настоящею жизнью, видит новые места, новых людей, которые для него интересны. Чем занимательнее были его письма, тем ей было досаднее. Ее же письма к нему не только не доставляли ей утешения, но представлялись скучной и фальшивой обязанностью. Она не умела писать, потому что не могла постигнуть возможности выразить в письме правдиво хоть одну тысячную долю того, что она привыкла выражать голосом, улыбкой и взглядом. Она писала ему классически однообразные, сухие письма, которым сама не приписывала никакого значения и в которых, по брульонам, графиня поправляла ей орфографические ошибки.
Здоровье графини все не поправлялось; но откладывать поездку в Москву уже не было возможности. Нужно было делать приданое, нужно было продать дом, и притом князя Андрея ждали сперва в Москву, где в эту зиму жил князь Николай Андреич, и Наташа была уверена, что он уже приехал.
Графиня осталась в деревне, а граф, взяв с собой Соню и Наташу, в конце января поехал в Москву.



Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь. Как ни твердо он был убежден в истинах, открытых ему его благодетелем, как ни радостно ему было то первое время увлечения внутренней работой самосовершенствования, которой он предался с таким жаром, после помолвки князя Андрея с Наташей и после смерти Иосифа Алексеевича, о которой он получил известие почти в то же время, – вся прелесть этой прежней жизни вдруг пропала для него. Остался один остов жизни: его дом с блестящею женой, пользовавшеюся теперь милостями одного важного лица, знакомство со всем Петербургом и служба с скучными формальностями. И эта прежняя жизнь вдруг с неожиданной мерзостью представилась Пьеру. Он перестал писать свой дневник, избегал общества братьев, стал опять ездить в клуб, стал опять много пить, опять сблизился с холостыми компаниями и начал вести такую жизнь, что графиня Елена Васильевна сочла нужным сделать ему строгое замечание. Пьер почувствовав, что она была права, и чтобы не компрометировать свою жену, уехал в Москву.
В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидал – проехав по городу – эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, эту Кремлевскую площадь с незаезженным снегом, этих извозчиков и лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и Московский Английский клуб, – он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате.
Московское общество всё, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, – приняло Пьера. Для московского света, Пьер был самым милым, добрым, умным веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех.
Бенефисы, дурные картины, статуи, благотворительные общества, цыгане, школы, подписные обеды, кутежи, масоны, церкви, книги – никто и ничто не получало отказа, и ежели бы не два его друга, занявшие у него много денег и взявшие его под свою опеку, он бы всё роздал. В клубе не было ни обеда, ни вечера без него. Как только он приваливался на свое место на диване после двух бутылок Марго, его окружали, и завязывались толки, споры, шутки. Где ссорились, он – одной своей доброй улыбкой и кстати сказанной шуткой, мирил. Масонские столовые ложи были скучны и вялы, ежели его не было.
Когда после холостого ужина он, с доброй и сладкой улыбкой, сдаваясь на просьбы веселой компании, поднимался, чтобы ехать с ними, между молодежью раздавались радостные, торжественные крики. На балах он танцовал, если не доставало кавалера. Молодые дамы и барышни любили его за то, что он, не ухаживая ни за кем, был со всеми одинаково любезен, особенно после ужина. «Il est charmant, il n'a pas de seхе», [Он очень мил, но не имеет пола,] говорили про него.
Пьер был тем отставным добродушно доживающим свой век в Москве камергером, каких были сотни.
Как бы он ужаснулся, ежели бы семь лет тому назад, когда он только приехал из за границы, кто нибудь сказал бы ему, что ему ничего не нужно искать и выдумывать, что его колея давно пробита, определена предвечно, и что, как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении. Он не мог бы поверить этому! Разве не он всей душой желал, то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства? Разве не он учреждал и школы и больницы и отпускал своих крестьян на волю?
А вместо всего этого, вот он, богатый муж неверной жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и расстегнувшись побранить легко правительство, член Московского Английского клуба и всеми любимый член московского общества. Он долго не мог помириться с той мыслью, что он есть тот самый отставной московский камергер, тип которого он так глубоко презирал семь лет тому назад.
Иногда он утешал себя мыслями, что это только так, покамест, он ведет эту жизнь; но потом его ужасала другая мысль, что так, покамест, уже сколько людей входили, как он, со всеми зубами и волосами в эту жизнь и в этот клуб и выходили оттуда без одного зуба и волоса.
В минуты гордости, когда он думал о своем положении, ему казалось, что он совсем другой, особенный от тех отставных камергеров, которых он презирал прежде, что те были пошлые и глупые, довольные и успокоенные своим положением, «а я и теперь всё недоволен, всё мне хочется сделать что то для человечества», – говорил он себе в минуты гордости. «А может быть и все те мои товарищи, точно так же, как и я, бились, искали какой то новой, своей дороги в жизни, и так же как и я силой обстановки, общества, породы, той стихийной силой, против которой не властен человек, были приведены туда же, куда и я», говорил он себе в минуты скромности, и поживши в Москве несколько времени, он не презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как и себя, своих по судьбе товарищей.
На Пьера не находили, как прежде, минуты отчаяния, хандры и отвращения к жизни; но та же болезнь, выражавшаяся прежде резкими припадками, была вогнана внутрь и ни на мгновенье не покидала его. «К чему? Зачем? Что такое творится на свете?» спрашивал он себя с недоумением по нескольку раз в день, невольно начиная вдумываться в смысл явлений жизни; но опытом зная, что на вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них, брался за книгу, или спешил в клуб, или к Аполлону Николаевичу болтать о городских сплетнях.
«Елена Васильевна, никогда ничего не любившая кроме своего тела и одна из самых глупых женщин в мире, – думал Пьер – представляется людям верхом ума и утонченности, и перед ней преклоняются. Наполеон Бонапарт был презираем всеми до тех пор, пока он был велик, и с тех пор как он стал жалким комедиантом – император Франц добивается предложить ему свою дочь в незаконные супруги. Испанцы воссылают мольбы Богу через католическое духовенство в благодарность за то, что они победили 14 го июня французов, а французы воссылают мольбы через то же католическое духовенство о том, что они 14 го июня победили испанцев. Братья мои масоны клянутся кровью в том, что они всем готовы жертвовать для ближнего, а не платят по одному рублю на сборы бедных и интригуют Астрея против Ищущих манны, и хлопочут о настоящем Шотландском ковре и об акте, смысла которого не знает и тот, кто писал его, и которого никому не нужно. Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему – закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью». Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что то новое, всякий раз изумляла его. – «Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, – но как мне рассказать им всё, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее . Стало быть так надо! Но мне то, мне куда деваться?» думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, – способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался – зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности. А между тем надо было жить, надо было быть заняту. Слишком страшно было быть под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни, и он отдавался первым увлечениям, чтобы только забыть их. Он ездил во всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное читал.
Он читал и читал всё, что попадалось под руку, и читал так что, приехав домой, когда лакеи еще раздевали его, он, уже взяв книгу, читал – и от чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни к кутежу и женщинам, от кутежа опять к болтовне, чтению и вину. Пить вино для него становилось всё больше и больше физической и вместе нравственной потребностью. Несмотря на то, что доктора говорили ему, что с его корпуленцией, вино для него опасно, он очень много пил. Ему становилось вполне хорошо только тогда, когда он, сам не замечая как, опрокинув в свой большой рот несколько стаканов вина, испытывал приятную теплоту в теле, нежность ко всем своим ближним и готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось. С шумом в голове, болтая, слушая разговоры или читая после обеда и ужина, он беспрестанно видел этот узел, какой нибудь стороной его. Но только под влиянием вина он говорил себе: «Это ничего. Это я распутаю – вот у меня и готово объяснение. Но теперь некогда, – я после обдумаю всё это!» Но это после никогда не приходило.
Натощак, поутру, все прежние вопросы представлялись столь же неразрешимыми и страшными, и Пьер торопливо хватался за книгу и радовался, когда кто нибудь приходил к нему.
Иногда Пьер вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие, для того чтобы легче переносить опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, всё равно: только бы спастись от нее как умею»! думал Пьер. – «Только бы не видать ее , эту страшную ее ».


В начале зимы, князь Николай Андреич Болконский с дочерью приехали в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра, и по тому анти французскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству.
Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудренном парике, и начинал, затронутый кем нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем, или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, – представлял величественно приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что кроме этих двух трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома.
В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей – бесед с божьими людьми и уединения, – которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях. М lle Bourienne, с которой она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна и она по некоторым причинам стала отдаляться от нее. Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чужою ей, когда княжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев сделавшись одной из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества, и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с грустной улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своей злой, дурной натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, – ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, – умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью – это было его большее сближение с m lle Bourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, – видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтобы ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m lle Bоurienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.
Однажды в Москве, в присутствии княжны Марьи (ей казалось, что отец нарочно при ней это сделал), старый князь поцеловал у m lle Bourienne руку и, притянув ее к себе, обнял лаская. Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты. Через несколько минут m lle Bourienne вошла к княжне Марье, улыбаясь и что то весело рассказывая своим приятным голосом. Княжна Марья поспешно отерла слезы, решительными шагами подошла к Bourienne и, видимо сама того не зная, с гневной поспешностью и взрывами голоса, начала кричать на француженку: «Это гадко, низко, бесчеловечно пользоваться слабостью…» Она не договорила. «Уйдите вон из моей комнаты», прокричала она и зарыдала.
На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но она заметила, что за обедом он приказал подавать кушанье, начиная с m lle Bourienne. В конце обеда, когда буфетчик, по прежней привычке, опять подал кофе, начиная с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас же сделал распоряжение об отдаче его в солдаты. «Не слышат… два раза сказал!… не слышат!»
«Она – первый человек в этом доме; она – мой лучший друг, – кричал князь. – И ежели ты позволишь себе, – закричал он в гневе, в первый раз обращаясь к княжне Марье, – еще раз, как вчера ты осмелилась… забыться перед ней, то я тебе покажу, кто хозяин в доме. Вон! чтоб я не видал тебя; проси у ней прощенья!»
Княжна Марья просила прощенья у Амальи Евгеньевны и у отца за себя и за Филиппа буфетчика, который просил заступы.
В такие минуты в душе княжны Марьи собиралось чувство, похожее на гордость жертвы. И вдруг в такие то минуты, при ней, этот отец, которого она осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и не видя, или забывал то, что сейчас было, или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или, что было хуже всего, он за обедом, когда не было гостей, возбуждавших его, вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой, трясущейся головой. «Он стар и слаб, а я смею осуждать его!» думала она с отвращением к самой себе в такие минуты.


В 1811 м году в Москве жил быстро вошедший в моду французский доктор, огромный ростом, красавец, любезный, как француз и, как говорили все в Москве, врач необыкновенного искусства – Метивье. Он был принят в домах высшего общества не как доктор, а как равный.
Князь Николай Андреич, смеявшийся над медициной, последнее время, по совету m lle Bourienne, допустил к себе этого доктора и привык к нему. Метивье раза два в неделю бывал у князя.
В Николин день, в именины князя, вся Москва была у подъезда его дома, но он никого не велел принимать; а только немногих, список которых он передал княжне Марье, велел звать к обеду.
Метивье, приехавший утром с поздравлением, в качестве доктора, нашел приличным de forcer la consigne [нарушить запрет], как он сказал княжне Марье, и вошел к князю. Случилось так, что в это именинное утро старый князь был в одном из своих самых дурных расположений духа. Он целое утро ходил по дому, придираясь ко всем и делая вид, что он не понимает того, что ему говорят, и что его не понимают. Княжна Марья твердо знала это состояние духа тихой и озабоченной ворчливости, которая обыкновенно разрешалась взрывом бешенства, и как перед заряженным, с взведенными курками, ружьем, ходила всё это утро, ожидая неизбежного выстрела. Утро до приезда доктора прошло благополучно. Пропустив доктора, княжна Марья села с книгой в гостиной у двери, от которой она могла слышать всё то, что происходило в кабинете.
Сначала она слышала один голос Метивье, потом голос отца, потом оба голоса заговорили вместе, дверь распахнулась и на пороге показалась испуганная, красивая фигура Метивье с его черным хохлом, и фигура князя в колпаке и халате с изуродованным бешенством лицом и опущенными зрачками глаз.
– Не понимаешь? – кричал князь, – а я понимаю! Французский шпион, Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома – вон, я говорю, – и он захлопнул дверь.
Метивье пожимая плечами подошел к mademoiselle Bourienne, прибежавшей на крик из соседней комнаты.
– Князь не совсем здоров, – la bile et le transport au cerveau. Tranquillisez vous, je repasserai demain, [желчь и прилив к мозгу. Успокойтесь, я завтра зайду,] – сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел.
За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!»
После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. .Ведь он сказал, ей сказал, чтобы она составила список, и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно, говорил он.
– Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, – сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтобы она не сумела как нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: – И не думайте, чтобы я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет – разойтись, поищите себе места!… – Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:
– И хоть бы какой нибудь дурак взял ее замуж! – Он хлопнул дверью, позвал к себе m lle Bourienne и затих в кабинете.
В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости – известный граф Ростопчин, князь Лопухин с своим племянником, генерал Чатров, старый, боевой товарищ князя, и из молодых Пьер и Борис Друбецкой – ждали его в гостиной.
На днях приехавший в Москву в отпуск Борис пожелал быть представленным князю Николаю Андреевичу и сумел до такой степени снискать его расположение, что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых он не принимал к себе.
Дом князя был не то, что называется «свет», но это был такой маленький кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть принятым. Это понял Борис неделю тому назад, когда при нем Ростопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать в Николин день, что он не может быть:
– В этот день уж я всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая Андреича.
– Ах да, да, – отвечал главнокомандующий. – Что он?..
Небольшое общество, собравшееся в старомодной, высокой, с старой мебелью, гостиной перед обедом, было похоже на собравшийся, торжественный совет судилища. Все молчали и ежели говорили, то говорили тихо. Князь Николай Андреич вышел серьезен и молчалив. Княжна Марья еще более казалась тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что видели, что ей было не до их разговоров. Граф Ростопчин один держал нить разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях.
Лопухин и старый генерал изредка принимали участие в разговоре. Князь Николай Андреич слушал, как верховный судья слушает доклад, который делают ему, только изредка молчанием или коротким словцом заявляя, что он принимает к сведению то, что ему докладывают. Тон разговора был такой, что понятно было, никто не одобрял того, что делалось в политическом мире. Рассказывали о событиях, очевидно подтверждающих то, что всё шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора.
За обедом разговор зашел о последней политической новости, о захвате Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону ноте, посланной ко всем европейским дворам.
– Бонапарт поступает с Европой как пират на завоеванном корабле, – сказал граф Ростопчин, повторяя уже несколько раз говоренную им фразу. – Удивляешься только долготерпению или ослеплению государей. Теперь дело доходит до папы, и Бонапарт уже не стесняясь хочет низвергнуть главу католической религии, и все молчат! Один наш государь протестовал против захвата владений герцога Ольденбургского. И то… – Граф Ростопчин замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать.
– Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства, – сказал князь Николай Андреич. – Точно я мужиков из Лысых Гор переселял в Богучарово и в рязанские, так и он герцогов.
– Le duc d'Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractere et une resignation admirable, [Герцог Ольденбургский переносит свое несчастие с замечательной силой воли и покорностью судьбе,] – сказал Борис, почтительно вступая в разговор. Он сказал это потому, что проездом из Петербурга имел честь представляться герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел на молодого человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое что на это, но раздумал, считая его слишком для того молодым.
– Я читал наш протест об Ольденбургском деле и удивлялся плохой редакции этой ноты, – сказал граф Ростопчин, небрежным тоном человека, судящего о деле ему хорошо знакомом.
Пьер с наивным удивлением посмотрел на Ростопчина, не понимая, почему его беспокоила плохая редакция ноты.
– Разве не всё равно, как написана нота, граф? – сказал он, – ежели содержание ее сильно.
– Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d'avoir un beau style, [Мой милый, с нашими 500 ми тысячами войска легко, кажется, выражаться хорошим слогом,] – сказал граф Ростопчин. Пьер понял, почему графа Ростопчина беспокоила pедакция ноты.
– Кажется, писак довольно развелось, – сказал старый князь: – там в Петербурге всё пишут, не только ноты, – новые законы всё пишут. Мой Андрюша там для России целый волюм законов написал. Нынче всё пишут! – И он неестественно засмеялся.
Разговор замолк на минуту; старый генерал прокашливаньем обратил на себя внимание.
– Изволили слышать о последнем событии на смотру в Петербурге? как себя новый французский посланник показал!
– Что? Да, я слышал что то; он что то неловко сказал при Его Величестве.
– Его Величество обратил его внимание на гренадерскую дивизию и церемониальный марш, – продолжал генерал, – и будто посланник никакого внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы у себя во Франции на такие пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил сказать. На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему.
Все замолчали: на этот факт, относившийся лично до государя, нельзя было заявлять никакого суждения.
– Дерзки! – сказал князь. – Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от себя. Он здесь был, пустили ко мне, как я ни просил никого не пускать, – сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал весь свой разговор с французским доктором и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал.
За жарким подали шампанское. Гости встали с своих мест, поздравляя старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему.
Он взглянул на нее холодным, злым взглядом и подставил ей сморщенную, выбритую щеку. Всё выражение его лица говорило ей, что утренний разговор им не забыт, что решенье его осталось в прежней силе, и что только благодаря присутствию гостей он не говорит ей этого теперь.
Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе.
Князь Николай Андреич более оживился и высказал свой образ мыслей насчет предстоящей войны.
Он сказал, что войны наши с Бонапартом до тех пор будут несчастливы, пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в европейские дела, в которые нас втянул Тильзитский мир. Нам ни за Австрию, ни против Австрии не надо было воевать. Наша политика вся на востоке, а в отношении Бонапарта одно – вооружение на границе и твердость в политике, и никогда он не посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году.
– И где нам, князь, воевать с французами! – сказал граф Ростопчин. – Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барынь. Наши боги – французы, наше царство небесное – Париж.
Он стал говорить громче, очевидно для того, чтобы его слышали все. – Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье в зашей выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешенью папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры, да по русски бы обломал бока, вся бы дурь соскочила!
Все замолчали. Старый князь с улыбкой на лице смотрел на Ростопчина и одобрительно покачивал головой.
– Ну, прощайте, ваше сиятельство, не хворайте, – сказал Ростопчин, с свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю.
– Прощай, голубчик, – гусли, всегда заслушаюсь его! – сказал старый князь, удерживая его за руку и подставляя ему для поцелуя щеку. С Ростопчиным поднялись и другие.


Княжна Марья, сидя в гостиной и слушая эти толки и пересуды стариков, ничего не понимала из того, что она слышала; она думала только о том, не замечают ли все гости враждебных отношений ее отца к ней. Она даже не заметила особенного внимания и любезностей, которые ей во всё время этого обеда оказывал Друбецкой, уже третий раз бывший в их доме.
Княжна Марья с рассеянным, вопросительным взглядом обратилась к Пьеру, который последний из гостей, с шляпой в руке и с улыбкой на лице, подошел к ней после того, как князь вышел, и они одни оставались в гостиной.
– Можно еще посидеть? – сказал он, своим толстым телом валясь в кресло подле княжны Марьи.
– Ах да, – сказала она. «Вы ничего не заметили?» сказал ее взгляд.
Пьер находился в приятном, после обеденном состоянии духа. Он глядел перед собою и тихо улыбался.
– Давно вы знаете этого молодого человека, княжна? – сказал он.
– Какого?
– Друбецкого?
– Нет, недавно…
– Что он вам нравится?
– Да, он приятный молодой человек… Отчего вы меня это спрашиваете? – сказала княжна Марья, продолжая думать о своем утреннем разговоре с отцом.
– Оттого, что я сделал наблюдение, – молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте.
– Вы сделали это наблюденье! – сказала княжна Марья.
– Да, – продолжал Пьер с улыбкой, – и этот молодой человек теперь себя так держит, что, где есть богатые невесты, – там и он. Я как по книге читаю в нем. Он теперь в нерешительности, кого ему атаковать: вас или mademoiselle Жюли Карагин. Il est tres assidu aupres d'elle. [Он очень к ней внимателен.]
– Он ездит к ним?
– Да, очень часто. И знаете вы новую манеру ухаживать? – с веселой улыбкой сказал Пьер, видимо находясь в том веселом духе добродушной насмешки, за который он так часто в дневнике упрекал себя.
– Нет, – сказала княжна Марья.
– Теперь чтобы понравиться московским девицам – il faut etre melancolique. Et il est tres melancolique aupres de m lle Карагин, [надо быть меланхоличным. И он очень меланхоличен с m elle Карагин,] – сказал Пьер.
– Vraiment? [Право?] – сказала княжна Марья, глядя в доброе лицо Пьера и не переставая думать о своем горе. – «Мне бы легче было, думала она, ежели бы я решилась поверить кому нибудь всё, что я чувствую. И я бы желала именно Пьеру сказать всё. Он так добр и благороден. Мне бы легче стало. Он мне подал бы совет!»
– Пошли бы вы за него замуж? – спросил Пьер.
– Ах, Боже мой, граф, есть такие минуты, что я пошла бы за всякого, – вдруг неожиданно для самой себя, со слезами в голосе, сказала княжна Марья. – Ах, как тяжело бывает любить человека близкого и чувствовать, что… ничего (продолжала она дрожащим голосом), не можешь для него сделать кроме горя, когда знаешь, что не можешь этого переменить. Тогда одно – уйти, а куда мне уйти?…
– Что вы, что с вами, княжна?
Но княжна, не договорив, заплакала.
– Я не знаю, что со мной нынче. Не слушайте меня, забудьте, что я вам сказала.
Вся веселость Пьера исчезла. Он озабоченно расспрашивал княжну, просил ее высказать всё, поверить ему свое горе; но она только повторила, что просит его забыть то, что она сказала, что она не помнит, что она сказала, и что у нее нет горя, кроме того, которое он знает – горя о том, что женитьба князя Андрея угрожает поссорить отца с сыном.
– Слышали ли вы про Ростовых? – спросила она, чтобы переменить разговор. – Мне говорили, что они скоро будут. Andre я тоже жду каждый день. Я бы желала, чтоб они увиделись здесь.
– А как он смотрит теперь на это дело? – спросил Пьер, под он разумея старого князя. Княжна Марья покачала головой.
– Но что же делать? До года остается только несколько месяцев. И это не может быть. Я бы только желала избавить брата от первых минут. Я желала бы, чтобы они скорее приехали. Я надеюсь сойтись с нею. Вы их давно знаете, – сказала княжна Марья, – скажите мне, положа руку на сердце, всю истинную правду, что это за девушка и как вы находите ее? Но всю правду; потому что, вы понимаете, Андрей так много рискует, делая это против воли отца, что я бы желала знать…
Неясный инстинкт сказал Пьеру, что в этих оговорках и повторяемых просьбах сказать всю правду, выражалось недоброжелательство княжны Марьи к своей будущей невестке, что ей хотелось, чтобы Пьер не одобрил выбора князя Андрея; но Пьер сказал то, что он скорее чувствовал, чем думал.
– Я не знаю, как отвечать на ваш вопрос, – сказал он, покраснев, сам не зная от чего. – Я решительно не знаю, что это за девушка; я никак не могу анализировать ее. Она обворожительна. А отчего, я не знаю: вот всё, что можно про нее сказать. – Княжна Марья вздохнула и выражение ее лица сказало: «Да, я этого ожидала и боялась».
– Умна она? – спросила княжна Марья. Пьер задумался.
– Я думаю нет, – сказал он, – а впрочем да. Она не удостоивает быть умной… Да нет, она обворожительна, и больше ничего. – Княжна Марья опять неодобрительно покачала головой.
– Ах, я так желаю любить ее! Вы ей это скажите, ежели увидите ее прежде меня.
– Я слышал, что они на днях будут, – сказал Пьер.
Княжна Марья сообщила Пьеру свой план о том, как она, только что приедут Ростовы, сблизится с будущей невесткой и постарается приучить к ней старого князя.


Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису и он с этой же целью приехал в Москву. В Москве Борис находился в нерешительности между двумя самыми богатыми невестами – Жюли и княжной Марьей. Хотя княжна Марья, несмотря на свою некрасивость, и казалась ему привлекательнее Жюли, ему почему то неловко было ухаживать за Болконской. В последнее свое свиданье с ней, в именины старого князя, на все его попытки заговорить с ней о чувствах, она отвечала ему невпопад и очевидно не слушала его.
Жюли, напротив, хотя и особенным, одной ей свойственным способом, но охотно принимала его ухаживанье.
Жюли было 27 лет. После смерти своих братьев, она стала очень богата. Она была теперь совершенно некрасива; но думала, что она не только так же хороша, но еще гораздо больше привлекательна, чем была прежде. В этом заблуждении поддерживало ее то, что во первых она стала очень богатой невестой, а во вторых то, что чем старее она становилась, тем она была безопаснее для мужчин, тем свободнее было мужчинам обращаться с нею и, не принимая на себя никаких обязательств, пользоваться ее ужинами, вечерами и оживленным обществом, собиравшимся у нее. Мужчина, который десять лет назад побоялся бы ездить каждый день в дом, где была 17 ти летняя барышня, чтобы не компрометировать ее и не связать себя, теперь ездил к ней смело каждый день и обращался с ней не как с барышней невестой, а как с знакомой, не имеющей пола.
Дом Карагиных был в эту зиму в Москве самым приятным и гостеприимным домом. Кроме званых вечеров и обедов, каждый день у Карагиных собиралось большое общество, в особенности мужчин, ужинающих в 12 м часу ночи и засиживающихся до 3 го часу. Не было бала, гулянья, театра, который бы пропускала Жюли. Туалеты ее были всегда самые модные. Но, несмотря на это, Жюли казалась разочарована во всем, говорила всякому, что она не верит ни в дружбу, ни в любовь, ни в какие радости жизни, и ожидает успокоения только там . Она усвоила себе тон девушки, понесшей великое разочарованье, девушки, как будто потерявшей любимого человека или жестоко обманутой им. Хотя ничего подобного с ней не случилось, на нее смотрели, как на такую, и сама она даже верила, что она много пострадала в жизни. Эта меланхолия, не мешавшая ей веселиться, не мешала бывавшим у нее молодым людям приятно проводить время. Каждый гость, приезжая к ним, отдавал свой долг меланхолическому настроению хозяйки и потом занимался и светскими разговорами, и танцами, и умственными играми, и турнирами буриме, которые были в моде у Карагиных. Только некоторые молодые люди, в числе которых был и Борис, более углублялись в меланхолическое настроение Жюли, и с этими молодыми людьми она имела более продолжительные и уединенные разговоры о тщете всего мирского, и им открывала свои альбомы, исписанные грустными изображениями, изречениями и стихами.
Жюли была особенно ласкова к Борису: жалела о его раннем разочаровании в жизни, предлагала ему те утешения дружбы, которые она могла предложить, сама так много пострадав в жизни, и открыла ему свой альбом. Борис нарисовал ей в альбом два дерева и написал: Arbres rustiques, vos sombres rameaux secouent sur moi les tenebres et la melancolie. [Сельские деревья, ваши темные сучья стряхивают на меня мрак и меланхолию.]
В другом месте он нарисовал гробницу и написал:
«La mort est secourable et la mort est tranquille
«Ah! contre les douleurs il n'y a pas d'autre asile».
[Смерть спасительна и смерть спокойна;
О! против страданий нет другого убежища.]
Жюли сказала, что это прелестно.
– II y a quelque chose de si ravissant dans le sourire de la melancolie, [Есть что то бесконечно обворожительное в улыбке меланхолии,] – сказала она Борису слово в слово выписанное это место из книги.
– C'est un rayon de lumiere dans l'ombre, une nuance entre la douleur et le desespoir, qui montre la consolation possible. [Это луч света в тени, оттенок между печалью и отчаянием, который указывает на возможность утешения.] – На это Борис написал ей стихи:
«Aliment de poison d'une ame trop sensible,
«Toi, sans qui le bonheur me serait impossible,
«Tendre melancolie, ah, viens me consoler,
«Viens calmer les tourments de ma sombre retraite
«Et mele une douceur secrete
«A ces pleurs, que je sens couler».
[Ядовитая пища слишком чувствительной души,
Ты, без которой счастье было бы для меня невозможно,
Нежная меланхолия, о, приди, меня утешить,
Приди, утиши муки моего мрачного уединения
И присоедини тайную сладость
К этим слезам, которых я чувствую течение.]
Жюли играла Борису нa арфе самые печальные ноктюрны. Борис читал ей вслух Бедную Лизу и не раз прерывал чтение от волнения, захватывающего его дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис смотрели друг на друга как на единственных людей в мире равнодушных, понимавших один другого.
Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские именья и нижегородские леса). Анна Михайловна, с преданностью воле провидения и умилением, смотрела на утонченную печаль, которая связывала ее сына с богатой Жюли.
– Toujours charmante et melancolique, cette chere Julieie, [Она все так же прелестна и меланхолична, эта милая Жюли.] – говорила она дочери. – Борис говорит, что он отдыхает душой в вашем доме. Он так много понес разочарований и так чувствителен, – говорила она матери.
– Ах, мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, – говорила она сыну, – не могу тебе описать! Да и кто может не любить ее? Это такое неземное существо! Ах, Борис, Борис! – Она замолкала на минуту. – И как мне жалко ее maman, – продолжала она, – нынче она показывала мне отчеты и письма из Пензы (у них огромное имение) и она бедная всё сама одна: ее так обманывают!
Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях.
Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова: несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее однако начинала переходить в раздражительность, и не задолго перед отъездом Бориса, она предприняла решительный план. В то самое время как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных, появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.
– Mon cher, – сказала Анна Михайловна сыну, – je sais de bonne source que le Prince Basile envoie son fils a Moscou pour lui faire epouser Julieie. [Мой милый, я знаю из верных источников, что князь Василий присылает своего сына в Москву, для того чтобы женить его на Жюли.] Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? – сказала Анна Михайловна.
Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого – в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что всё одно и то же надоест каждому.
– Для этого я бы советовал вам… – начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтоб не видать ее неприятно раздраженного и нерешительного лица и сказал: – Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами приехал сюда. Напротив… – Он взглянул на нее, чтобы увериться, можно ли продолжать. Всё раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее», подумал Борис. «А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: – «Вы знаете мои чувства к вам!» Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей всё, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, что требовала.
Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали всё для блестящей свадьбы.


Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву. Графиня всё была нездорова, и не могла ехать, – а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москву каждый день; кроме того нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку. Дом Ростовых в Москве был не топлен; кроме того они приехали на короткое время, графини не было с ними, а потому Илья Андреич решился остановиться в Москве у Марьи Дмитриевны Ахросимовой, давно предлагавшей графу свое гостеприимство.
Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в старой Конюшенной. Марья Дмитриевна жила одна. Дочь свою она уже выдала замуж. Сыновья ее все были на службе.
Она держалась всё так же прямо, говорила также прямо, громко и решительно всем свое мнение, и всем своим существом как будто упрекала других людей за всякие слабости, страсти и увлечения, которых возможности она не признавала. С раннего утра в куцавейке, она занималась домашним хозяйством, потом ездила: по праздникам к обедни и от обедни в остроги и тюрьмы, где у нее бывали дела, о которых она никому не говорила, а по будням, одевшись, дома принимала просителей разных сословий, которые каждый день приходили к ней, и потом обедала; за обедом сытным и вкусным всегда бывало человека три четыре гостей, после обеда делала партию в бостон; на ночь заставляла себе читать газеты и новые книги, а сама вязала. Редко она делала исключения для выездов, и ежели выезжала, то ездила только к самым важным лицам в городе.
Она еще не ложилась, когда приехали Ростовы, и в передней завизжала дверь на блоке, пропуская входивших с холода Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна, с очками спущенными на нос, закинув назад голову, стояла в дверях залы и с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что она озлоблена против приезжих и сейчас выгонит их, ежели бы она не отдавала в это время заботливых приказаний людям о том, как разместить гостей и их вещи.
– Графские? – сюда неси, говорила она, указывая на чемоданы и ни с кем не здороваясь. – Барышни, сюда налево. Ну, вы что лебезите! – крикнула она на девок. – Самовар чтобы согреть! – Пополнела, похорошела, – проговорила она, притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза Наташу. – Фу, холодная! Да раздевайся же скорее, – крикнула она на графа, хотевшего подойти к ее руке. – Замерз, небось. Рому к чаю подать! Сонюшка, bonjour, – сказала она Соне, этим французским приветствием оттеняя свое слегка презрительное и ласковое отношение к Соне.
Когда все, раздевшись и оправившись с дороги, пришли к чаю, Марья Дмитриевна по порядку перецеловала всех.
– Душой рада, что приехали и что у меня остановились, – говорила она. – Давно пора, – сказала она, значительно взглянув на Наташу… – старик здесь и сына ждут со дня на день. Надо, надо с ним познакомиться. Ну да об этом после поговорим, – прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим, что она при ней не желает говорить об этом. – Теперь слушай, – обратилась она к графу, – завтра что же тебе надо? За кем пошлешь? Шиншина? – она загнула один палец; – плаксу Анну Михайловну? – два. Она здесь с сыном. Женится сын то! Потом Безухова чтоль? И он здесь с женой. Он от нее убежал, а она за ним прискакала. Он обедал у меня в середу. Ну, а их – она указала на барышень – завтра свожу к Иверской, а потом и к Обер Шельме заедем. Ведь, небось, всё новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава, вот что! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть, точно два боченка на руки надела. Ведь нынче, что день – новая мода. Да у тебя то у самого какие дела? – обратилась она строго к графу.
– Всё вдруг подошло, – отвечал граф. – Тряпки покупать, а тут еще покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времечко выберу, съезжу в Маринское на денек, вам девчат моих прикину.
– Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском совете. Я их и вывезу куда надо, и побраню, и поласкаю, – сказала Марья Дмитриевна, дотрогиваясь большой рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи.
На другой день утром Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и к m me Обер Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя. Марья Дмитриевна заказала почти всё приданое. Вернувшись она выгнала всех кроме Наташи из комнаты и подозвала свою любимицу к своему креслу.
– Ну теперь поговорим. Поздравляю тебя с женишком. Подцепила молодца! Я рада за тебя; и его с таких лет знаю (она указала на аршин от земли). – Наташа радостно краснела. – Я его люблю и всю семью его. Теперь слушай. Ты ведь знаешь, старик князь Николай очень не желал, чтоб сын женился. Нравный старик! Оно, разумеется, князь Андрей не дитя, и без него обойдется, да против воли в семью входить нехорошо. Надо мирно, любовно. Ты умница, сумеешь обойтись как надо. Ты добренько и умненько обойдись. Вот всё и хорошо будет.
Наташа молчала, как думала Марья Дмитриевна от застенчивости, но в сущности Наташе было неприятно, что вмешивались в ее дело любви князя Андрея, которое представлялось ей таким особенным от всех людских дел, что никто, по ее понятиям, не мог понимать его. Она любила и знала одного князя Андрея, он любил ее и должен был приехать на днях и взять ее. Больше ей ничего не нужно было.
– Ты видишь ли, я его давно знаю, и Машеньку, твою золовку, люблю. Золовки – колотовки, ну а уж эта мухи не обидит. Она меня просила ее с тобой свести. Ты завтра с отцом к ней поедешь, да приласкайся хорошенько: ты моложе ее. Как твой то приедет, а уж ты и с сестрой и с отцом знакома, и тебя полюбили. Так или нет? Ведь лучше будет?
– Лучше, – неохотно отвечала Наташа.


На другой день, по совету Марьи Дмитриевны, граф Илья Андреич поехал с Наташей к князю Николаю Андреичу. Граф с невеселым духом собирался на этот визит: в душе ему было страшно. Последнее свидание во время ополчения, когда граф в ответ на свое приглашение к обеду выслушал горячий выговор за недоставление людей, было памятно графу Илье Андреичу. Наташа, одевшись в свое лучшее платье, была напротив в самом веселом расположении духа. «Не может быть, чтобы они не полюбили меня, думала она: меня все всегда любили. И я так готова сделать для них всё, что они пожелают, так готова полюбить его – за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за что им не полюбить меня!»
Они подъехали к старому, мрачному дому на Вздвиженке и вошли в сени.
– Ну, Господи благослови, – проговорил граф, полу шутя, полу серьезно; но Наташа заметила, что отец ее заторопился, входя в переднюю, и робко, тихо спросил, дома ли князь и княжна. После доклада о их приезде между прислугой князя произошло смятение. Лакей, побежавший докладывать о них, был остановлен другим лакеем в зале и они шептали о чем то. В залу выбежала горничная девушка, и торопливо тоже говорила что то, упоминая о княжне. Наконец один старый, с сердитым видом лакей вышел и доложил Ростовым, что князь принять не может, а княжна просит к себе. Первая навстречу гостям вышла m lle Bourienne. Она особенно учтиво встретила отца с дочерью и проводила их к княжне. Княжна с взволнованным, испуганным и покрытым красными пятнами лицом выбежала, тяжело ступая, навстречу к гостям, и тщетно пытаясь казаться свободной и радушной. Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядной, легкомысленно веселой и тщеславной. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых, князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтоб к нему их не пускали. Княжна Марья решилась принять Ростовых, но всякую минуту боялась, как бы князь не сделал какую нибудь выходку, так как он казался очень взволнованным приездом Ростовых.
– Ну вот, я вам, княжна милая, привез мою певунью, – сказал граф, расшаркиваясь и беспокойно оглядываясь, как будто он боялся, не взойдет ли старый князь. – Уж как я рад, что вы познакомились… Жаль, жаль, что князь всё нездоров, – и сказав еще несколько общих фраз он встал. – Ежели позволите, княжна, на четверть часика вам прикинуть мою Наташу, я бы съездил, тут два шага, на Собачью Площадку, к Анне Семеновне, и заеду за ней.
Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать простор будущей золовке объясниться с своей невесткой (как он сказал это после дочери) и еще для того, чтобы избежать возможности встречи с князем, которого он боялся. Он не сказал этого дочери, но Наташа поняла этот страх и беспокойство своего отца и почувствовала себя оскорбленною. Она покраснела за своего отца, еще более рассердилась за то, что покраснела и смелым, вызывающим взглядом, говорившим про то, что она никого не боится, взглянула на княжну. Княжна сказала графу, что очень рада и просит его только пробыть подольше у Анны Семеновны, и Илья Андреич уехал.
M lle Bourienne, несмотря на беспокойные, бросаемые на нее взгляды княжны Марьи, желавшей с глазу на глаз поговорить с Наташей, не выходила из комнаты и держала твердо разговор о московских удовольствиях и театрах. Наташа была оскорблена замешательством, происшедшим в передней, беспокойством своего отца и неестественным тоном княжны, которая – ей казалось – делала милость, принимая ее. И потом всё ей было неприятно. Княжна Марья ей не нравилась. Она казалась ей очень дурной собою, притворной и сухою. Наташа вдруг нравственно съёжилась и приняла невольно такой небрежный тон, который еще более отталкивал от нее княжну Марью. После пяти минут тяжелого, притворного разговора, послышались приближающиеся быстрые шаги в туфлях. Лицо княжны Марьи выразило испуг, дверь комнаты отворилась и вошел князь в белом колпаке и халате.
– Ах, сударыня, – заговорил он, – сударыня, графиня… графиня Ростова, коли не ошибаюсь… прошу извинить, извинить… не знал, сударыня. Видит Бог не знал, что вы удостоили нас своим посещением, к дочери зашел в таком костюме. Извинить прошу… видит Бог не знал, – повторил он так не натурально, ударяя на слово Бог и так неприятно, что княжна Марья стояла, опустив глаза, не смея взглянуть ни на отца, ни на Наташу. Наташа, встав и присев, тоже не знала, что ей делать. Одна m lle Bourienne приятно улыбалась.
– Прошу извинить, прошу извинить! Видит Бог не знал, – пробурчал старик и, осмотрев с головы до ног Наташу, вышел. M lle Bourienne первая нашлась после этого появления и начала разговор про нездоровье князя. Наташа и княжна Марья молча смотрели друг на друга, и чем дольше они молча смотрели друг на друга, не высказывая того, что им нужно было высказать, тем недоброжелательнее они думали друг о друге.
Когда граф вернулся, Наташа неучтиво обрадовалась ему и заторопилась уезжать: она почти ненавидела в эту минуту эту старую сухую княжну, которая могла поставить ее в такое неловкое положение и провести с ней полчаса, ничего не сказав о князе Андрее. «Ведь я не могла же начать первая говорить о нем при этой француженке», думала Наташа. Княжна Марья между тем мучилась тем же самым. Она знала, что ей надо было сказать Наташе, но она не могла этого сделать и потому, что m lle Bourienne мешала ей, и потому, что она сама не знала, отчего ей так тяжело было начать говорить об этом браке. Когда уже граф выходил из комнаты, княжна Марья быстрыми шагами подошла к Наташе, взяла ее за руки и, тяжело вздохнув, сказала: «Постойте, мне надо…» Наташа насмешливо, сама не зная над чем, смотрела на княжну Марью.
– Милая Натали, – сказала княжна Марья, – знайте, что я рада тому, что брат нашел счастье… – Она остановилась, чувствуя, что она говорит неправду. Наташа заметила эту остановку и угадала причину ее.
– Я думаю, княжна, что теперь неудобно говорить об этом, – сказала Наташа с внешним достоинством и холодностью и с слезами, которые она чувствовала в горле.
«Что я сказала, что я сделала!» подумала она, как только вышла из комнаты.
Долго ждали в этот день Наташу к обеду. Она сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок, сморкаясь и всхлипывая. Соня стояла над ней и целовала ее в волосы.
– Наташа, об чем ты? – говорила она. – Что тебе за дело до них? Всё пройдет, Наташа.
– Нет, ежели бы ты знала, как это обидно… точно я…
– Не говори, Наташа, ведь ты не виновата, так что тебе за дело? Поцелуй меня, – сказала Соня.
Наташа подняла голову, и в губы поцеловав свою подругу, прижала к ней свое мокрое лицо.
– Я не могу сказать, я не знаю. Никто не виноват, – говорила Наташа, – я виновата. Но всё это больно ужасно. Ах, что он не едет!…
Она с красными глазами вышла к обеду. Марья Дмитриевна, знавшая о том, как князь принял Ростовых, сделала вид, что она не замечает расстроенного лица Наташи и твердо и громко шутила за столом с графом и другими гостями.


В этот вечер Ростовы поехали в оперу, на которую Марья Дмитриевна достала билет.
Наташе не хотелось ехать, но нельзя было отказаться от ласковости Марьи Дмитриевны, исключительно для нее предназначенной. Когда она, одетая, вышла в залу, дожидаясь отца и поглядевшись в большое зеркало, увидала, что она хороша, очень хороша, ей еще более стало грустно; но грустно сладостно и любовно.
«Боже мой, ежели бы он был тут; тогда бы я не так как прежде, с какой то глупой робостью перед чем то, а по новому, просто, обняла бы его, прижалась бы к нему, заставила бы его смотреть на меня теми искательными, любопытными глазами, которыми он так часто смотрел на меня и потом заставила бы его смеяться, как он смеялся тогда, и глаза его – как я вижу эти глаза! думала Наташа. – И что мне за дело до его отца и сестры: я люблю его одного, его, его, с этим лицом и глазами, с его улыбкой, мужской и вместе детской… Нет, лучше не думать о нем, не думать, забыть, совсем забыть на это время. Я не вынесу этого ожидания, я сейчас зарыдаю», – и она отошла от зеркала, делая над собой усилия, чтоб не заплакать. – «И как может Соня так ровно, так спокойно любить Николиньку, и ждать так долго и терпеливо»! подумала она, глядя на входившую, тоже одетую, с веером в руках Соню.
«Нет, она совсем другая. Я не могу»!
Наташа чувствовала себя в эту минуту такой размягченной и разнеженной, что ей мало было любить и знать, что она любима: ей нужно теперь, сейчас нужно было обнять любимого человека и говорить и слышать от него слова любви, которыми было полно ее сердце. Пока она ехала в карете, сидя рядом с отцом, и задумчиво глядела на мелькавшие в мерзлом окне огни фонарей, она чувствовала себя еще влюбленнее и грустнее и забыла с кем и куда она едет. Попав в вереницу карет, медленно визжа колесами по снегу карета Ростовых подъехала к театру. Поспешно выскочили Наташа и Соня, подбирая платья; вышел граф, поддерживаемый лакеями, и между входившими дамами и мужчинами и продающими афиши, все трое пошли в коридор бенуара. Из за притворенных дверей уже слышались звуки музыки.
– Nathalie, vos cheveux, [Натали, твои волосы,] – прошептала Соня. Капельдинер учтиво и поспешно проскользнул перед дамами и отворил дверь ложи. Музыка ярче стала слышна в дверь, блеснули освещенные ряды лож с обнаженными плечами и руками дам, и шумящий и блестящий мундирами партер. Дама, входившая в соседний бенуар, оглянула Наташу женским, завистливым взглядом. Занавесь еще не поднималась и играли увертюру. Наташа, оправляя платье, прошла вместе с Соней и села, оглядывая освещенные ряды противуположных лож. Давно не испытанное ею ощущение того, что сотни глаз смотрят на ее обнаженные руки и шею, вдруг и приятно и неприятно охватило ее, вызывая целый рой соответствующих этому ощущению воспоминаний, желаний и волнений.
Две замечательно хорошенькие девушки, Наташа и Соня, с графом Ильей Андреичем, которого давно не видно было в Москве, обратили на себя общее внимание. Кроме того все знали смутно про сговор Наташи с князем Андреем, знали, что с тех пор Ростовы жили в деревне, и с любопытством смотрели на невесту одного из лучших женихов России.
Наташа похорошела в деревне, как все ей говорили, а в этот вечер, благодаря своему взволнованному состоянию, была особенно хороша. Она поражала полнотой жизни и красоты, в соединении с равнодушием ко всему окружающему. Ее черные глаза смотрели на толпу, никого не отыскивая, а тонкая, обнаженная выше локтя рука, облокоченная на бархатную рампу, очевидно бессознательно, в такт увертюры, сжималась и разжималась, комкая афишу.
– Посмотри, вот Аленина – говорила Соня, – с матерью кажется!
– Батюшки! Михаил Кирилыч то еще потолстел, – говорил старый граф.
– Смотрите! Анна Михайловна наша в токе какой!
– Карагины, Жюли и Борис с ними. Сейчас видно жениха с невестой. – Друбецкой сделал предложение!
– Как же, нынче узнал, – сказал Шиншин, входивший в ложу Ростовых.
Наташа посмотрела по тому направлению, по которому смотрел отец, и увидала, Жюли, которая с жемчугами на толстой красной шее (Наташа знала, обсыпанной пудрой) сидела с счастливым видом, рядом с матерью.
Позади их с улыбкой, наклоненная ухом ко рту Жюли, виднелась гладко причесанная, красивая голова Бориса. Он исподлобья смотрел на Ростовых и улыбаясь говорил что то своей невесте.
«Они говорят про нас, про меня с ним!» подумала Наташа. «И он верно успокоивает ревность ко мне своей невесты: напрасно беспокоятся! Ежели бы они знали, как мне ни до кого из них нет дела».
Сзади сидела в зеленой токе, с преданным воле Божией и счастливым, праздничным лицом, Анна Михайловна. В ложе их стояла та атмосфера – жениха с невестой, которую так знала и любила Наташа. Она отвернулась и вдруг всё, что было унизительного в ее утреннем посещении, вспомнилось ей.
«Какое право он имеет не хотеть принять меня в свое родство? Ах лучше не думать об этом, не думать до его приезда!» сказала она себе и стала оглядывать знакомые и незнакомые лица в партере. Впереди партера, в самой середине, облокотившись спиной к рампе, стоял Долохов с огромной, кверху зачесанной копной курчавых волос, в персидском костюме. Он стоял на самом виду театра, зная, что он обращает на себя внимание всей залы, так же свободно, как будто он стоял в своей комнате. Около него столпившись стояла самая блестящая молодежь Москвы, и он видимо первенствовал между ними.
Граф Илья Андреич, смеясь, подтолкнул краснеющую Соню, указывая ей на прежнего обожателя.
– Узнала? – спросил он. – И откуда он взялся, – обратился граф к Шиншину, – ведь он пропадал куда то?
– Пропадал, – отвечал Шиншин. – На Кавказе был, а там бежал, и, говорят, у какого то владетельного князя был министром в Персии, убил там брата шахова: ну с ума все и сходят московские барыни! Dolochoff le Persan, [Персианин Долохов,] да и кончено. У нас теперь нет слова без Долохова: им клянутся, на него зовут как на стерлядь, – говорил Шиншин. – Долохов, да Курагин Анатоль – всех у нас барынь с ума свели.
В соседний бенуар вошла высокая, красивая дама с огромной косой и очень оголенными, белыми, полными плечами и шеей, на которой была двойная нитка больших жемчугов, и долго усаживалась, шумя своим толстым шелковым платьем.
Наташа невольно вглядывалась в эту шею, плечи, жемчуги, прическу и любовалась красотой плеч и жемчугов. В то время как Наташа уже второй раз вглядывалась в нее, дама оглянулась и, встретившись глазами с графом Ильей Андреичем, кивнула ему головой и улыбнулась. Это была графиня Безухова, жена Пьера. Илья Андреич, знавший всех на свете, перегнувшись, заговорил с ней.
– Давно пожаловали, графиня? – заговорил он. – Приду, приду, ручку поцелую. А я вот приехал по делам и девочек своих с собой привез. Бесподобно, говорят, Семенова играет, – говорил Илья Андреич. – Граф Петр Кириллович нас никогда не забывал. Он здесь?
– Да, он хотел зайти, – сказала Элен и внимательно посмотрела на Наташу.
Граф Илья Андреич опять сел на свое место.
– Ведь хороша? – шопотом сказал он Наташе.
– Чудо! – сказала Наташа, – вот влюбиться можно! В это время зазвучали последние аккорды увертюры и застучала палочка капельмейстера. В партере прошли на места запоздавшие мужчины и поднялась занавесь.
Как только поднялась занавесь, в ложах и партере всё замолкло, и все мужчины, старые и молодые, в мундирах и фраках, все женщины в драгоценных каменьях на голом теле, с жадным любопытством устремили всё внимание на сцену. Наташа тоже стала смотреть.


На сцене были ровные доски по средине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками.
Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться.
После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, всё это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, что всё это должно было представлять, но всё это было так вычурно фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, что происходило на сцене и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение. «Должно быть это так надобно!» думала Наташа. Она попеременно оглядывалась то на эти ряды припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности на свою соседку Элен, которая, совершенно раздетая, с тихой и спокойной улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет, разлитый по всей зале и теплый, толпою согретый воздух. Наташа мало по малу начинала приходить в давно не испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, что она и где она и что перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее.
В одну из минут, когда на сцене всё затихло, ожидая начала арии, скрипнула входная дверь партера, на той стороне где была ложа Ростовых, и зазвучали шаги запоздавшего мужчины. «Вот он Курагин!» прошептал Шиншин. Графиня Безухова улыбаясь обернулась к входящему. Наташа посмотрела по направлению глаз графини Безуховой и увидала необыкновенно красивого адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на петербургском бале. Он был теперь в адъютантском мундире с одной эполетой и эксельбантом. Он шел сдержанной, молодецкой походкой, которая была бы смешна, ежели бы он не был так хорош собой и ежели бы на прекрасном лице не было бы такого выражения добродушного довольства и веселия. Несмотря на то, что действие шло, он, не торопясь, слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову, шел по ковру коридора. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил руку в облитой перчатке на край ее ложи, тряхнул ей головой и наклонясь спросил что то, указывая на Наташу.
– Mais charmante! [Очень мила!] – сказал он, очевидно про Наташу, как не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он прошел в первый ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем того Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув, улыбнулся ему и уперся ногой в рампу.
– Как похожи брат с сестрой! – сказал граф. – И как хороши оба!
Шиншин вполголоса начал рассказывать графу какую то историю интриги Курагина в Москве, к которой Наташа прислушалась именно потому, что он сказал про нее charmante.
Первый акт кончился, в партере все встали, перепутались и стали ходить и выходить.
Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянной улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтобы они были на ее свадьбе, и вышел. Наташа с веселой и кокетливой улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, всё казалось просто и естественно.
Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису.
Ложа Элен наполнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они знакомы с ней.
Курагин весь этот антракт стоял с Долоховым впереди у рампы, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтобы ему виден был ее профиль, по ее понятиям, в самом выгодном положении. Перед началом второго акта в партере показалась фигура Пьера, которого еще с приезда не видали Ростовы. Лицо его было грустно, и он еще потолстел, с тех пор как его последний раз видела Наташа. Он, никого не замечая, прошел в первые ряды. Анатоль подошел к нему и стал что то говорить ему, глядя и указывая на ложу Ростовых. Пьер, увидав Наташу, оживился и поспешно, по рядам, пошел к их ложе. Подойдя к ним, он облокотился и улыбаясь долго говорил с Наташей. Во время своего разговора с Пьером, Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и почему то узнала, что это был Курагин. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он почти улыбаясь смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенной, что нравишься ему, и не быть с ним знакомой.
Во втором акте были картины, изображающие монументы и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, и в руках у них было что то вроде кинжалов; потом прибежали еще какие то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что то металлическое, и все стали на колена и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.
Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что нибудь дурное.
Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала любезно улыбаясь говорить с ним.
– Да познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, – сказала она, – весь город про них кричит, а я их не знаю.
Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятна была похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия.
– Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, – говорила Элен. – И как вам не совестно зарыть такие перлы в деревне!
Графиня Безухая, по справедливости, имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально.
– Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть теперь здесь не надолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я еще в Петербурге много слышала о вас, и хотела вас узнать, – сказала она Наташе с своей однообразно красивой улыбкой. – Я слышала о вас и от моего пажа – Друбецкого. Вы слышали, он женится? И от друга моего мужа – Болконского, князя Андрея Болконского, – сказала она с особенным ударением, намекая этим на то, что она знала отношения его к Наташе. – Она попросила, чтобы лучше познакомиться, позволить одной из барышень посидеть остальную часть спектакля в ее ложе, и Наташа перешла к ней.
В третьем акте был на сцене представлен дворец, в котором горело много свечей и повешены были картины, изображавшие рыцарей с бородками. В середине стояли, вероятно, царь и царица. Царь замахал правою рукою, и, видимо робея, дурно пропел что то, и сел на малиновый трон. Девица, бывшая сначала в белом, потом в голубом, теперь была одета в одной рубашке с распущенными волосами и стояла около трона. Она о чем то горестно пела, обращаясь к царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами и женщины с голыми ногами, и стали танцовать все вместе. Потом скрипки заиграли очень тонко и весело, одна из девиц с голыми толстыми ногами и худыми руками, отделившись от других, отошла за кулисы, поправила корсаж, вышла на середину и стала прыгать и скоро бить одной ногой о другую. Все в партере захлопали руками и закричали браво. Потом один мужчина стал в угол. В оркестре заиграли громче в цимбалы и трубы, и один этот мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший 60 тысяч в год за это искусство.) Все в партере, в ложах и райке стали хлопать и кричать изо всех сил, и мужчина остановился и стал улыбаться и кланяться на все стороны. Потом танцовали еще другие, с голыми ногами, мужчины и женщины, потом опять один из царей закричал что то под музыку, и все стали петь. Но вдруг сделалась буря, в оркестре послышались хроматические гаммы и аккорды уменьшенной септимы, и все побежали и потащили опять одного из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась. Опять между зрителями поднялся страшный шум и треск, и все с восторженными лицами стали кричать: Дюпора! Дюпора! Дюпора! Наташа уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя.
– N'est ce pas qu'il est admirable – Duport? [Неправда ли, Дюпор восхитителен?] – сказала Элен, обращаясь к ней.
– Oh, oui, [О, да,] – отвечала Наташа.


В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого нибудь, вошел Анатоль.
– Позвольте мне вам представить брата, – беспокойно перебегая глазами с Наташи на Анатоля, сказала Элен. Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это удовольствие, еще с Нарышкинского бала, на котором он имел удовольствие, которое не забыл, видеть ее. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще, чем в мужском обществе. Он говорил смело и просто, и Наташу странно и приятно поразило то, что не только не было ничего такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что напротив у него была самая наивная, веселая и добродушная улыбка.
Курагин спросил про впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в прошлый спектакль Семенова играя, упала.
– А знаете, графиня, – сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой давнишней знакомой, – у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все сбираются у Карагиных. Пожалуйста приезжайте, право, а? – проговорил он.
Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи. Наташа несомненно знала, что он восхищается ею. Ей было это приятно, но почему то ей тесно и тяжело становилось от его присутствия. Когда она не смотрела на него, она чувствовала, что он смотрел на ее плечи, и она невольно перехватывала его взгляд, чтоб он уж лучше смотрел на ее глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ей совсем нет той преграды стыдливости, которую она всегда чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно близкой к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую руку, не поцеловал бы ее в шею. Они говорили о самых простых вещах и она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной. Наташа оглядывалась на Элен и на отца, как будто спрашивая их, что такое это значило; но Элен была занята разговором с каким то генералом и не ответила на ее взгляд, а взгляд отца ничего не сказал ей, как только то, что он всегда говорил: «весело, ну я и рад».
В одну из минут неловкого молчания, во время которых Анатоль своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на нее, Наташа, чтобы прервать это молчание, спросила его, как ему нравится Москва. Наташа спросила и покраснела. Ей постоянно казалось, что что то неприличное она делает, говоря с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя ее.
– Сначала мне мало нравилась, потому что, что делает город приятным, ce sont les jolies femmes, [хорошенькие женщины,] не правда ли? Ну а теперь очень нравится, – сказал он, значительно глядя на нее. – Поедете на карусель, графиня? Поезжайте, – сказал он, и, протянув руку к ее букету и понижая голос, сказал: – Vous serez la plus jolie. Venez, chere comtesse, et comme gage donnez moi cette fleur. [Вы будете самая хорошенькая. Поезжайте, милая графиня, и в залог дайте мне этот цветок.]
Наташа не поняла того, что он сказал, так же как он сам, но она чувствовала, что в непонятных словах его был неприличный умысел. Она не знала, что сказать и отвернулась, как будто не слыхала того, что он сказал. Но только что она отвернулась, она подумала, что он тут сзади так близко от нее.
«Что он теперь? Он сконфужен? Рассержен? Надо поправить это?» спрашивала она сама себя. Она не могла удержаться, чтобы не оглянуться. Она прямо в глаза взглянула ему, и его близость и уверенность, и добродушная ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась точно так же, как и он, глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды.
Опять поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный и веселый. Наташа вернулась к отцу в ложу, совершенно уже подчиненная тому миру, в котором она находилась. Всё, что происходило перед ней, уже казалось ей вполне естественным; но за то все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову, как будто всё то было давно, давно прошедшее.
В четвертом акте был какой то чорт, который пел, махая рукою до тех пор, пока не выдвинули под ним доски, и он не опустился туда. Наташа только это и видела из четвертого акта: что то волновало и мучило ее, и причиной этого волнения был Курагин, за которым она невольно следила глазами. Когда они выходили из театра, Анатоль подошел к ним, вызвал их карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше локтя. Наташа, взволнованная и красная, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее.

Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать всё то, что с ней было, и вдруг вспомнив князя Андрея, она ужаснулась, и при всех за чаем, за который все сели после театра, громко ахнула и раскрасневшись выбежала из комнаты. – «Боже мой! Я погибла! сказала она себе. Как я могла допустить до этого?» думала она. Долго она сидела закрыв раскрасневшееся лицо руками, стараясь дать себе ясный отчет в том, что было с нею, и не могла ни понять того, что с ней было, ни того, что она чувствовала. Всё казалось ей темно, неясно и страшно. Там, в этой огромной, освещенной зале, где по мокрым доскам прыгал под музыку с голыми ногами Duport в курточке с блестками, и девицы, и старики, и голая с спокойной и гордой улыбкой Элен в восторге кричали браво, – там под тенью этой Элен, там это было всё ясно и просто; но теперь одной, самой с собой, это было непонятно. – «Что это такое? Что такое этот страх, который я испытывала к нему? Что такое эти угрызения совести, которые я испытываю теперь»? думала она.
Одной старой графине Наташа в состоянии была бы ночью в постели рассказать всё, что она думала. Соня, она знала, с своим строгим и цельным взглядом, или ничего бы не поняла, или ужаснулась бы ее признанию. Наташа одна сама с собой старалась разрешить то, что ее мучило.
«Погибла ли я для любви князя Андрея или нет? спрашивала она себя и с успокоительной усмешкой отвечала себе: Что я за дура, что я спрашиваю это? Что ж со мной было? Ничего. Я ничего не сделала, ничем не вызвала этого. Никто не узнает, и я его не увижу больше никогда, говорила она себе. Стало быть ясно, что ничего не случилось, что не в чем раскаиваться, что князь Андрей может любить меня и такою . Но какою такою ? Ах Боже, Боже мой! зачем его нет тут»! Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой то инстинкт говорил ей, что хотя всё это и правда и хотя ничего не было – инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку.


Анатоль Курагин жил в Москве, потому что отец отослал его из Петербурга, где он проживал больше двадцати тысяч в год деньгами и столько же долгами, которые кредиторы требовали с отца.
Отец объявил сыну, что он в последний раз платит половину его долгов; но только с тем, чтобы он ехал в Москву в должность адъютанта главнокомандующего, которую он ему выхлопотал, и постарался бы там наконец сделать хорошую партию. Он указал ему на княжну Марью и Жюли Карагину.
Анатоль согласился и поехал в Москву, где остановился у Пьера. Пьер принял Анатоля сначала неохотно, но потом привык к нему, иногда ездил с ним на его кутежи и, под предлогом займа, давал ему деньги.
Анатоль, как справедливо говорил про него Шиншин, с тех пор как приехал в Москву, сводил с ума всех московских барынь в особенности тем, что он пренебрегал ими и очевидно предпочитал им цыганок и французских актрис, с главою которых – mademoiselle Georges, как говорили, он был в близких сношениях. Он не пропускал ни одного кутежа у Данилова и других весельчаков Москвы, напролет пил целые ночи, перепивая всех, и бывал на всех вечерах и балах высшего света. Рассказывали про несколько интриг его с московскими дамами, и на балах он ухаживал за некоторыми. Но с девицами, в особенности с богатыми невестами, которые были большей частью все дурны, он не сближался, тем более, что Анатоль, чего никто не знал, кроме самых близких друзей его, был два года тому назад женат. Два года тому назад, во время стоянки его полка в Польше, один польский небогатый помещик заставил Анатоля жениться на своей дочери.
Анатоль весьма скоро бросил свою жену и за деньги, которые он условился высылать тестю, выговорил себе право слыть за холостого человека.
Анатоль был всегда доволен своим положением, собою и другими. Он был инстинктивно всем существом своим убежден в том, что ему нельзя было жить иначе, чем как он жил, и что он никогда в жизни не сделал ничего дурного. Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других, ни того, что может выйти из такого или такого его поступка. Он был убежден, что как утка сотворена так, что она всегда должна жить в воде, так и он сотворен Богом так, что должен жить в тридцать тысяч дохода и занимать всегда высшее положение в обществе. Он так твердо верил в это, что, глядя на него, и другие были убеждены в этом и не отказывали ему ни в высшем положении в свете, ни в деньгах, которые он, очевидно, без отдачи занимал у встречного и поперечного.
Он не был игрок, по крайней мере никогда не желал выигрыша. Он не был тщеславен. Ему было совершенно всё равно, что бы об нем ни думали. Еще менее он мог быть повинен в честолюбии. Он несколько раз дразнил отца, портя свою карьеру, и смеялся над всеми почестями. Он был не скуп и не отказывал никому, кто просил у него. Одно, что он любил, это было веселье и женщины, и так как по его понятиям в этих вкусах не было ничего неблагородного, а обдумать то, что выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он не мог, то в душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренно презирал подлецов и дурных людей и с спокойной совестью высоко носил голову.
У кутил, у этих мужских магдалин, есть тайное чувство сознания невинности, такое же, как и у магдалин женщин, основанное на той же надежде прощения. «Ей всё простится, потому что она много любила, и ему всё простится, потому что он много веселился».
Долохов, в этом году появившийся опять в Москве после своего изгнания и персидских похождений, и ведший роскошную игорную и кутежную жизнь, сблизился с старым петербургским товарищем Курагиным и пользовался им для своих целей.
Анатоль искренно любил Долохова за его ум и удальство. Долохов, которому были нужны имя, знатность, связи Анатоля Курагина для приманки в свое игорное общество богатых молодых людей, не давая ему этого чувствовать, пользовался и забавлялся Курагиным. Кроме расчета, по которому ему был нужен Анатоль, самый процесс управления чужою волей был наслаждением, привычкой и потребностью для Долохова.
Наташа произвела сильное впечатление на Курагина. Он за ужином после театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинство ее рук, плеч, ног и волос, и объявил свое решение приволокнуться за нею. Что могло выйти из этого ухаживанья – Анатоль не мог обдумать и знать, как он никогда не знал того, что выйдет из каждого его поступка.
– Хороша, брат, да не про нас, – сказал ему Долохов.
– Я скажу сестре, чтобы она позвала ее обедать, – сказал Анатоль. – А?
– Ты подожди лучше, когда замуж выйдет…
– Ты знаешь, – сказал Анатоль, – j'adore les petites filles: [обожаю девочек:] – сейчас потеряется.
– Ты уж попался раз на petite fille [девочке], – сказал Долохов, знавший про женитьбу Анатоля. – Смотри!
– Ну уж два раза нельзя! А? – сказал Анатоль, добродушно смеясь.


Следующий после театра день Ростовы никуда не ездили и никто не приезжал к ним. Марья Дмитриевна о чем то, скрывая от Наташи, переговаривалась с ее отцом. Наташа догадывалась, что они говорили о старом князе и что то придумывали, и ее беспокоило и оскорбляло это. Она всякую минуту ждала князя Андрея, и два раза в этот день посылала дворника на Вздвиженку узнавать, не приехал ли он. Он не приезжал. Ей было теперь тяжеле, чем первые дни своего приезда. К нетерпению и грусти ее о нем присоединились неприятное воспоминание о свидании с княжной Марьей и с старым князем, и страх и беспокойство, которым она не знала причины. Ей всё казалось, что или он никогда не приедет, или что прежде, чем он приедет, с ней случится что нибудь. Она не могла, как прежде, спокойно и продолжительно, одна сама с собой думать о нем. Как только она начинала думать о нем, к воспоминанию о нем присоединялось воспоминание о старом князе, о княжне Марье и о последнем спектакле, и о Курагине. Ей опять представлялся вопрос, не виновата ли она, не нарушена ли уже ее верность князю Андрею, и опять она заставала себя до малейших подробностей воспоминающею каждое слово, каждый жест, каждый оттенок игры выражения на лице этого человека, умевшего возбудить в ней непонятное для нее и страшное чувство. На взгляд домашних, Наташа казалась оживленнее обыкновенного, но она далеко была не так спокойна и счастлива, как была прежде.
В воскресение утром Марья Дмитриевна пригласила своих гостей к обедни в свой приход Успенья на Могильцах.
– Я этих модных церквей не люблю, – говорила она, видимо гордясь своим свободомыслием. – Везде Бог один. Поп у нас прекрасный, служит прилично, так это благородно, и дьякон тоже. Разве от этого святость какая, что концерты на клиросе поют? Не люблю, одно баловство!
Марья Дмитриевна любила воскресные дни и умела праздновать их. Дом ее бывал весь вымыт и вычищен в субботу; люди и она не работали, все были празднично разряжены, и все бывали у обедни. К господскому обеду прибавлялись кушанья, и людям давалась водка и жареный гусь или поросенок. Но ни на чем во всем доме так не бывал заметен праздник, как на широком, строгом лице Марьи Дмитриевны, в этот день принимавшем неизменяемое выражение торжественности.
Когда напились кофе после обедни, в гостиной с снятыми чехлами, Марье Дмитриевне доложили, что карета готова, и она с строгим видом, одетая в парадную шаль, в которой она делала визиты, поднялась и объявила, что едет к князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтобы объясниться с ним насчет Наташи.
После отъезда Марьи Дмитриевны, к Ростовым приехала модистка от мадам Шальме, и Наташа, затворив дверь в соседней с гостиной комнате, очень довольная развлечением, занялась примериваньем новых платьев. В то время как она, надев сметанный на живую нитку еще без рукавов лиф и загибая голову, гляделась в зеркало, как сидит спинка, она услыхала в гостиной оживленные звуки голоса отца и другого, женского голоса, который заставил ее покраснеть. Это был голос Элен. Не успела Наташа снять примериваемый лиф, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня Безухая, сияющая добродушной и ласковой улыбкой, в темнолиловом, с высоким воротом, бархатном платье.
– Ah, ma delicieuse! [О, моя прелестная!] – сказала она красневшей Наташе. – Charmante! [Очаровательна!] Нет, это ни на что не похоже, мой милый граф, – сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. – Как жить в Москве и никуда не ездить? Нет, я от вас не отстану! Нынче вечером у меня m lle Georges декламирует и соберутся кое кто; и если вы не привезете своих красавиц, которые лучше m lle Georges, то я вас знать не хочу. Мужа нет, он уехал в Тверь, а то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в девятом часу. – Она кивнула головой знакомой модистке, почтительно присевшей ей, и села на кресло подле зеркала, живописно раскинув складки своего бархатного платья. Она не переставала добродушно и весело болтать, беспрестанно восхищаясь красотой Наташи. Она рассмотрела ее платья и похвалила их, похвалилась и своим новым платьем en gaz metallique, [из газа цвета металла,] которое она получила из Парижа и советовала Наташе сделать такое же.
– Впрочем, вам все идет, моя прелестная, – говорила она.
С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия. Она чувствовала себя счастливой и расцветающей под похвалами этой милой графини Безуховой, казавшейся ей прежде такой неприступной и важной дамой, и бывшей теперь такой доброй с нею. Наташе стало весело и она чувствовала себя почти влюбленной в эту такую красивую и такую добродушную женщину. Элен с своей стороны искренно восхищалась Наташей и желала повеселить ее. Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее.
Несмотря на то, что прежде у нее была досада на Наташу за то, что она в Петербурге отбила у нее Бориса, она теперь и не думала об этом, и всей душой, по своему, желала добра Наташе. Уезжая от Ростовых, она отозвала в сторону свою protegee.
– Вчера брат обедал у меня – мы помирали со смеху – ничего не ест и вздыхает по вас, моя прелесть. Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chere. [Он сходит с ума, но сходит с ума от любви к вам, моя милая.]
Наташа багрово покраснела услыхав эти слова.
– Как краснеет, как краснеет, ma delicieuse! [моя прелесть!] – проговорила Элен. – Непременно приезжайте. Si vous aimez quelqu'un, ma delicieuse, ce n'est pas une raison pour se cloitrer. Si meme vous etes promise, je suis sure que votre рromis aurait desire que vous alliez dans le monde en son absence plutot que de deperir d'ennui. [Из того, что вы любите кого нибудь, моя прелестная, никак не следует жить монашенкой. Даже если вы невеста, я уверена, что ваш жених предпочел бы, чтобы вы в его отсутствии выезжали в свет, чем погибали со скуки.]
«Стало быть она знает, что я невеста, стало быть и oни с мужем, с Пьером, с этим справедливым Пьером, думала Наташа, говорили и смеялись про это. Стало быть это ничего». И опять под влиянием Элен то, что прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным. «И она такая grande dame, [важная барыня,] такая милая и так видно всей душой любит меня, думала Наташа. И отчего не веселиться?» думала Наташа, удивленными, широко раскрытыми глазами глядя на Элен.
К обеду вернулась Марья Дмитриевна, молчаливая и серьезная, очевидно понесшая поражение у старого князя. Она была еще слишком взволнована от происшедшего столкновения, чтобы быть в силах спокойно рассказать дело. На вопрос графа она отвечала, что всё хорошо и что она завтра расскажет. Узнав о посещении графини Безуховой и приглашении на вечер, Марья Дмитриевна сказала:
– С Безуховой водиться я не люблю и не посоветую; ну, да уж если обещала, поезжай, рассеешься, – прибавила она, обращаясь к Наташе.


Граф Илья Андреич повез своих девиц к графине Безуховой. На вечере было довольно много народу. Но всё общество было почти незнакомо Наташе. Граф Илья Андреич с неудовольствием заметил, что всё это общество состояло преимущественно из мужчин и дам, известных вольностью обращения. M lle Georges, окруженная молодежью, стояла в углу гостиной. Было несколько французов и между ними Метивье, бывший, со времени приезда Элен, домашним человеком у нее. Граф Илья Андреич решился не садиться за карты, не отходить от дочерей и уехать как только кончится представление Georges.
Анатоль очевидно у двери ожидал входа Ростовых. Он, тотчас же поздоровавшись с графом, подошел к Наташе и пошел за ней. Как только Наташа его увидала, тоже как и в театре, чувство тщеславного удовольствия, что она нравится ему и страха от отсутствия нравственных преград между ею и им, охватило ее. Элен радостно приняла Наташу и громко восхищалась ее красотой и туалетом. Вскоре после их приезда, m lle Georges вышла из комнаты, чтобы одеться. В гостиной стали расстанавливать стулья и усаживаться. Анатоль подвинул Наташе стул и хотел сесть подле, но граф, не спускавший глаз с Наташи, сел подле нее. Анатоль сел сзади.
M lle Georges с оголенными, с ямочками, толстыми руками, в красной шали, надетой на одно плечо, вышла в оставленное для нее пустое пространство между кресел и остановилась в ненатуральной позе. Послышался восторженный шопот. M lle Georges строго и мрачно оглянула публику и начала говорить по французски какие то стихи, где речь шла о ее преступной любви к своему сыну. Она местами возвышала голос, местами шептала, торжественно поднимая голову, местами останавливалась и хрипела, выкатывая глаза.
– Adorable, divin, delicieux! [Восхитительно, божественно, чудесно!] – слышалось со всех сторон. Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не видела и не понимала ничего из того, что делалось перед ней; она только чувствовала себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далеком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно, что разумно и что безумно. Позади ее сидел Анатоль, и она, чувствуя его близость, испуганно ждала чего то.
После первого монолога всё общество встало и окружило m lle Georges, выражая ей свой восторг.
– Как она хороша! – сказала Наташа отцу, который вместе с другими встал и сквозь толпу подвигался к актрисе.
– Я не нахожу, глядя на вас, – сказал Анатоль, следуя за Наташей. Он сказал это в такое время, когда она одна могла его слышать. – Вы прелестны… с той минуты, как я увидал вас, я не переставал….
– Пойдем, пойдем, Наташа, – сказал граф, возвращаясь за дочерью. – Как хороша!
Наташа ничего не говоря подошла к отцу и вопросительно удивленными глазами смотрела на него.
После нескольких приемов декламации m lle Georges уехала и графиня Безухая попросила общество в залу.
Граф хотел уехать, но Элен умоляла не испортить ее импровизированный бал. Ростовы остались. Анатоль пригласил Наташу на вальс и во время вальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей, что она ravissante [обворожительна] и что он любит ее. Во время экосеза, который она опять танцовала с Курагиным, когда они остались одни, Анатоль ничего не говорил ей и только смотрел на нее. Наташа была в сомнении, не во сне ли она видела то, что он сказал ей во время вальса. В конце первой фигуры он опять пожал ей руку. Наташа подняла на него испуганные глаза, но такое самоуверенно нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла глядя на него сказать того, что она имела сказать ему. Она опустила глаза.
– Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, – проговорила она быстро… – Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, что она сказала.
– Не говорите мне про это. Что мне зa дело? – сказал он. – Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны? Нам начинать.
Наташа, оживленная и тревожная, широко раскрытыми, испуганными глазами смотрела вокруг себя и казалась веселее чем обыкновенно. Она почти ничего не помнила из того, что было в этот вечер. Танцовали экосез и грос фатер, отец приглашал ее уехать, она просила остаться. Где бы она ни была, с кем бы ни говорила, она чувствовала на себе его взгляд. Потом она помнила, что попросила у отца позволения выйти в уборную оправить платье, что Элен вышла за ней, говорила ей смеясь о любви ее брата и что в маленькой диванной ей опять встретился Анатоль, что Элен куда то исчезла, они остались вдвоем и Анатоль, взяв ее за руку, нежным голосом сказал:
– Я не могу к вам ездить, но неужели я никогда не увижу вас? Я безумно люблю вас. Неужели никогда?… – и он, заслоняя ей дорогу, приближал свое лицо к ее лицу.
Блестящие, большие, мужские глаза его так близки были от ее глаз, что она не видела ничего кроме этих глаз.
– Натали?! – прошептал вопросительно его голос, и кто то больно сжимал ее руки.
– Натали?!
«Я ничего не понимаю, мне нечего говорить», сказал ее взгляд.
Горячие губы прижались к ее губам и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною, и в комнате послышался шум шагов и платья Элен. Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно вопросительно и пошла к двери.
– Un mot, un seul, au nom de Dieu, [Одно слово, только одно, ради Бога,] – говорил Анатоль.
Она остановилась. Ей так нужно было, чтобы он сказал это слово, которое бы объяснило ей то, что случилось и на которое она бы ему ответила.
– Nathalie, un mot, un seul, – всё повторял он, видимо не зная, что сказать и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен.
Элен вместе с Наташей опять вышла в гостиную. Не оставшись ужинать, Ростовы уехали.
Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь: ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила, Анатоля или князя Андрея. Князя Андрея она любила – она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно. «Иначе, разве бы всё это могло быть?» думала она. «Ежели я могла после этого, прощаясь с ним, улыбкой ответить на его улыбку, ежели я могла допустить до этого, то значит, что я с первой минуты полюбила его. Значит, он добр, благороден и прекрасен, и нельзя было не полюбить его. Что же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?» говорила она себе, не находя ответов на эти страшные вопросы.


Пришло утро с его заботами и суетой. Все встали, задвигались, заговорили, опять пришли модистки, опять вышла Марья Дмитриевна и позвали к чаю. Наташа широко раскрытыми глазами, как будто она хотела перехватить всякий устремленный на нее взгляд, беспокойно оглядывалась на всех и старалась казаться такою же, какою она была всегда.
После завтрака Марья Дмитриевна (это было лучшее время ее), сев на свое кресло, подозвала к себе Наташу и старого графа.
– Ну с, друзья мои, теперь я всё дело обдумала и вот вам мой совет, – начала она. – Вчера, как вы знаете, была я у князя Николая; ну с и поговорила с ним…. Он кричать вздумал. Да меня не перекричишь! Я всё ему выпела!
– Да что же он? – спросил граф.
– Он то что? сумасброд… слышать не хочет; ну, да что говорить, и так мы бедную девочку измучили, – сказала Марья Дмитриевна. – А совет мой вам, чтобы дела покончить и ехать домой, в Отрадное… и там ждать…
– Ах, нет! – вскрикнула Наташа.
– Нет, ехать, – сказала Марья Дмитриевна. – И там ждать. – Если жених теперь сюда приедет – без ссоры не обойдется, а он тут один на один с стариком всё переговорит и потом к вам приедет.
Илья Андреич одобрил это предложение, тотчас поняв всю разумность его. Ежели старик смягчится, то тем лучше будет приехать к нему в Москву или Лысые Горы, уже после; если нет, то венчаться против его воли можно будет только в Отрадном.