Философы и философишки

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Философы и философишки
Philosophers and Philosophicules[K 1]

Журнал «Люцифер»
Автор:

Елена Петровна Блаватская

Язык оригинала:

английский

Дата первой публикации:

октябрь 1889 г.

«Философы и философишки» (англ. Philosophers and Philosophicules) — редакционная статья Елены Петровны Блаватской, опубликованная в октябре 1889 года в теософском журнале «Люцифер».[K 2] Вошла в 11-й том собрания сочинений автора[⇨].





Исследование содержания

Теософия как синтез

В этой статье Е. П. Блаватская рассматривает вопросы философии с теософской точки зрения. Cтатья начинается с сетования автора по поводу распространяющейся в Великобритании дезинформации, наносящей, по её мнению, ущерб теософии. Очевидно, её разочарование было вызвано высказанным журналистами мнением о том, что теософию нельзя воспринимать всерьёз (в качестве настоящей философии), потому что это всего лишь очередной религиозный культ. Она пишет: «Благодаря легкомысленным отзывам прессы, укрепилось мнение, что "теософия — это не философия, а религия" и "новая секта"».[K 3][K 4]

Блаватская считает, что теософия заслуживает уважительного отношения, как серьёзное интеллектуальное начинание, основанное на публично озвученных философских принципах[K 5]. Распространяющееся же мнение о «новой секте» было известным «рефреном», который её, по-видимому, особенно раздражал. По мнению А. Калнитски, «несмотря на явное преобладание религиозного подхода и неоспоримые факты, прямо указывающие на сектоподобную организацию Теософского Общества[K 6], Блаватская стремится разрушить нежелательный стереотип и укрепить позиции теософии». Чтобы избежать путаницы, она заявляет, что теософия не может быть сведена к одной форме знания или интеллектуальной деятельности: «Теософия, конечно же, не только философия, просто потому, что она включает в себя и философию, и науку, и религию».[K 7][K 8][K 9]

Сущность философии

Блаватская полностью убеждена в том, что теософия должна быть «живой кровью» философии, которая определяется как «наука о вещах божественных и человеческих и о причинах, коими они существуют». И она считает, что только теософия обладает «ключами» к этим причинам.[9]

Утверждая, что философия была «точкой кристаллизации» различных форм знания, Блаватская пишет об этом так:

При обращении к Богу или богам, она становится в любой стране теологией; если к материальной природе — её называют физикой и натурфилософией; если она имеет отношение к человеку — появляется антропология и психология; при обращении же к более высоким сферам — она становится метафизикой. Такова философия — «наука о следствиях по их причинам» — это сама сущность учения о карме, самого главного учения, существующего под разными названиями в каждой религиозной философии, и теософского принципа, который не принадлежит ни к одной религии, но объясняет их все. Философия также есть «наука о вещах возможных, ввиду того, что они возможны».[K 10]

Далее Блаватская, видимо, «пытается добиться легитимации своих теософских представлений», утверждая, что они не расходятся со взглядами Гегеля на сущность философии:

Гегель рассматривает её как «созерцание саморазвития Абсолюта», или другими словами, как «изложение идеи» (нем. Darstellung der Idee). Всё Тайное Учение... есть такое созерцание и его запись, насколько бедность языка и ограниченность мышления позволяют отображать процессы Бесконечного.[K 11][K 12]

Таким образом, по мнению Блаватской, Тайная Доктрина[⇨] представляет собой «наиболее полное и зрелое выражение философской деятельности», которая осуществляется путём «созерцания и записи саморазвития Абсолюта»[K 13]. Обращаясь к гегелевской теории и пытаясь отыскать в ней «существенные доктринальные параллели», она преследует цель: упрочить свой философский авторитет. Гегелевская система, как и большинство других идеалистических течений в философии, дала теософам немало полезных концепций[K 14], но в большинстве случаев, теософские взгляды расходились с ними из-за ряда различий в основных положениях. С точки зрения теософов, философская деятельность считалась бесплодной без оккультных и мистических предпосылок, а интеллектуальные поиски были оправданы, если только они обеспечивали подтверждение их убеждений.[11][K 15]

Определив «теософскую спекуляцию» как акт истинной философии, Блаватская утверждает, что общность целей позволяет устранить традиционные религиозные ограничения: «Таким образом, становится очевидным, что теософия не может быть "религией", а тем более "сектой", но она, действительно, есть квинтэссенция высочайшей философии в целом и в каждом из её аспектов».[K 16]

Похоже, в заявлении Блаватской о том, что теософия является «синтезом» и чем-то «большим», по сравнению с любой дисциплиной или типом знания, неизбежно присутствует определённое количество лингвистической путаницы и противоречий. Она утверждает, что её теософия должна рассматриваться как «квинтэссенция высочайшей философии в целом и в каждом из её аспектов», и что она «не может быть религией». Но, пытаясь сохранить религиозные, философские и научные традиции, она настаивает на превалирующем над всем синтетическом и инклюзивном статусе теософии, используя риторическую методику, когда некое (англ. a) представляется второстепенным по сравнению с полностью определённым (англ. the). Таким образом, теософия не просто некая (англ. a) религия, философия или наука, но определённо более авторитетный и достоверный источник, охватывающий и синтезирующий их. В этом случае теософия представляется определённой (англ. the) «квинтэссенцией высочайшей философии». Следует отметить стойкое раздражение автора от любых попыток интерпретировать теософию как привилегированную религию или секту, что является для неё вызовом, требующим немедленного перехода к защите путём провозглашения, что теософия избегает догматизма и стремится быть инклюзивной.[15]

Блаватская уверена, что ей удалось доказать, что теософия вполне «может быть подведена под любое определение философии», и что есть общие философские принципы, которым теософия не противоречит[K 17]. Она приводит цитату сэра Уильяма Гамильтона, где говорится, что философия является «поиском принципов, ощутимых и абстрактных истин», а также применением разума «для решения надлежащих задач». Ей представляется, что теософия является полностью законным и надёжным средством достижения таких целей, особенно, относящихся к природе «эго, или ментального Я» и отношения между «идеальным и реальным». Именно поэтому в области теории теософия воспринимается ею, хотя и с некоторыми ограничениями, как эквивалент философии. По утверждению Блаватской, «тот, кто изучает теософию, изучает высшую трансцендентальную философию». Связывая теософскую систему с традицией философских рассуждений и предполагая сходство целей, она пытается добиться для себя большей респектабельности и авторитета.[17]

Бездуховное философствование

В конце статьи Блаватская прибегает к обличительной риторике, пытаясь ещё раз показать, что теософия нередко находится «за пределами кругозора» тех людей, которые могли бы признать её. Она сравнивает свою ситуацию с положением Сократа, утверждая, что если бы его учение было отклонено из-за обвинений против него, то знания, переданные через Платона и философов-неоплатоников «никогда не дошли бы до нас». Вновь обращая своё внимание на современные философские настроения, Блаватская презрительно отзывается о тех, кто занимается «бездуховным философствованием». Говоря об «истинных философах», она делает следующее замечание:

Скептик никогда не сможет претендовать на этот титул. Тот, кто представляет себе вселенную с её служанкой-природой, как нечто случайное (наподобие сказочной чёрной курочки, вылупившейся из висевшего в пространстве яйца, которое само себя сотворило), не имеет ни силы мысли, ни духовной способности воспринимать абстрактные истины, потому что именно эта сила и эта способность являются, в первую очередь, признаками философского мышления. Мы видим сферу современной науки, сплошь облепленную подобными материалистами, которые до сих пор считают себя философами. Они либо, как атеисты, не верят ни во что, либо, как агностики, во всём сомневаются.[K 18]

По мнению Блаватской, априорное утверждение о духовной основе реальности определяет истинность любой философии. В заключительной части статьи она «превозносит» дедуктивный метод Платона[K 19], сравнивая его с индуктивным методом современных мыслителей: «Ни один из наших нынешних дарвинистов, материалистов и их поклонников, наших критиков, не мог освоить философию иначе, как только очень поверхностно... Теософы же имеют законное право называть себя философами — истинными любомудрами».[K 20][K 21]

Критика

В. С. Соловьёв писал, что теософия Блаватской базируется всего лишь «на предположении о существовании какой-то тайной мудрости», и охарактеризовал её как доктрину не только «антирелигиозную» и «антинаучную», но и «антифилософскую».[21]

Р. Генон назвал теософию Блаватской «теософизмом» и охарактеризовал её как «псевдорелигию». Он писал, что представленное лидерами Теософского Общества заверение о якобы «восточном происхождении» их «претендующей на эзотеризм» доктрины оказалось ложным, а её «первоначальная направленность была откровенно антихристианской»[22]. По его мнению, «между доктриной Теософского Общества или, по крайней мере, тем, что таковой провозглашается, и теософией в истинном смысле этого слова, нет абсолютно никакого родства»[23].

В. В. Лесевич, ещё один российский критик Е. П. Блаватской, нисколько не сомневавшийся в её полнейшем невежестве по части философии, саркастически заметил:

Какого рода публику могут они [теософы] уловлять, здесь можно видеть из остроумного разоблачения шарлатанских приёмов г-жи Блаватской, взявшейся толковать о философии Платона и наболтавшей целую уйму всевозможной галиматьи. Разоблачение всего этого вздора обнаруживает полную справедливость характеристики логических приёмов беззастенчивого автора Isis Unveiled, которая, по-видимому, воображает, что если она сказала что-либо три раза, то положение следует уже считать доказанным.[24]

Публикации

  • Philosophers and Philosophicules (англ.) // Lucifer : журнал. — London: Theosophical Publishing Society, 1889. — October (vol. 5, no. 26). — P. 85—91.
  • [www.katinkahesselink.net/blavatsky/articles/v11/y1889_060.htm Philosophers and Philosophicules] // Collected Writings / под ред. B. De Zirkoff. — Wheaton, Ill: Theosophical Publishing House, 1973. — Vol. 11. — P. 431—439. — 632 p.
  • [www.blavatsky.net/index.php/philosophers-and-philosophicules Philosophers and Philosophicules] (англ.). Blavatsky.Net (2014). Проверено 28 мая 2016.
  • [www.theosophy.org/Blavatsky/Articles/PhilosophersAndPhilosophicules.htm Philosophers and Philosophicules] (англ.). Theosophy Library Online. An Online Theosophical Research Center. Проверено 28 мая 2016.

См. также

Напишите отзыв о статье "Философы и философишки"

Комментарии

  1. Philosophicule — из слов Philosophism и Homuncule.
  2. «Lucifer», vol. 5, № 26, October, 1889, p. 85—91.[1]
  3. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[2]
  4. «Учение Блаватской... сложилось под влиянием религиозно-философских концепций брахманизма, буддизма, индуизма (учения о карме, перевоплощении человеческой души и космической эволюции как манифестации духовного абсолюта), а также оккультизма и элементов гностицизма».[3]
  5. «Philosophy, not less than religion, bears the stamp of theosophical ideology».[4]
  6. Тем не менее, Р. Эллвуд писал, что Теософское Общество не представляет собой церковь или религиозную организацию в обычном смысле: «Многие теософы, включая меня, — члены церкви и других религиозных организаций. Теософами являются христиане, индуисты, буддисты и другие».[5]
  7. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[6]
  8. «Теософия в её [Блаватской] интерпретации есть попытка объединить в универсальное учение все религии через раскрытие общности их глубинной сути и обнаружение тождественности смыслов их символов, все философии (включая эзотерические), все науки (включая оккультные)».[7]
  9. В. А. Трефилов писал: «Учение Е. П. Блаватской с самого начала формировалось как синтез философских воззрений и религиозных форм различных эпох и народов с современными ей научными идеями. Фактически теософия была одной из первых попыток создания новой парадигмы мышления путем синтеза научного и вненаучного знания».[8]
  10. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[10]
  11. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[11]
  12. «В стремлении к полному самопознанию и самореализации абсолютная идея направляет и осуществляет процесс развития всего сущего».[12]
  13. «Теологический принцип философии Гегеля выражается в его убеждении, что если религия может существовать без философии, то "философия не может существовать без религии, а содержит её внутри себя"».[13]
  14. «Теософию [Блаватской] можно рассматривать как разновидность объективного идеализма, так как она постулирует космос как производное от космической мыслеосновы и воплощённое сознание. Но это не "чистый" идеализм, поскольку она признаёт, как относительную реальность, объективные, или феноменальные, миры».[14]
  15. По мнению А. Кларка, теософская концепция объективного идеализма напоминает доктрину майи ведантистов. Человек рассматривается как «монадический поток, укоренённый в Реальности». И по мере того, как его сознание поднимается к своему источнику, оно расширяется, увеличивая способность понимания и различения, а также «мудрость, силу и любовь».[14]
  16. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[15]
  17. «We shall, no doubt, be able to find out the fundamental principles of all philosophy and base upon them a system which is likely to satisfy our wants and aspirations».[16]
  18. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[18]
  19. «It is significant that Madame Blavatsky's occult philosophy aims to restore to scientific method the deductive procedure».[19]
  20. Cit. Blavatsky H. P. Philosophers and Philosophicules.[20]
  21. По мнению А. Кларка, философишками Е. П. Блаватская называет современных приверженцев индуктивного метода.[14]

Примечания

Литература

  • Ellwood R. S. [books.google.pt/books?id=_-mfy2EaKWwC&printsec=frontcover Theosophy: A Modern Expression of the Wisdom of the Ages]. — Wheaton, IL.: Theosophical Publishing House, 1986. — 237 p. — ISBN 9780835606073.
  • Guénon R. [books.google.ru/books?id=7_WwVFntyFwC&printsec=frontcover&dq=isbn:9780900588808&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwjood-Ov-jMAhXLJSwKHXxZBjsQ6AEIGzAA Theosophy: history of a pseudo-religion] = Le théosophisme: histoire d'une pseudo-religion / Пер. с франц. A. Moore, Jr. — Hillsdale, NY: Sophia Perennis, 2004. — 335 p. — ISBN 9780900588808.
  • Kalnitsky A. [hdl.handle.net/10500/2108 The Theosophical Movement of the Nineteenth Century: The Legitimation of the Disputable and the Entrenchment of the Disreputable]. — Pretoria: University of South Africa, 2003. — 443 p.
  • Kuhn A. B. [www.archive.org/details/TheosophyAModernRevivalOfAncientWisdom Theosophy: A Modern Revival of Ancient Wisdom]. — Whitefish, MT: Kessinger Publishing, 1992. — 381 p. — (American religion series: Studies in religion and culture). — ISBN 978-1-56459-175-3.
на русском языке

Теософские источники

  • [www.austheos.org.au/indices/LUCIFR.HTM An Index to «Lucifer», 1887—1897, London] (англ.). Union Index of Theosophical Periodicals. The Campbell Theosophical Research Library (2016-4-8). Проверено 28 мая 2016.
  • Clark A. [www.theosociety.org/pasadena/forum/f20n05p212_something-about-philosophy.htm Something about Philosophy] (англ.) // The Theosophical Forum : журнал / под ред. G. de Purucker. — Theosophical University Press, 1942. — May (vol. 20, no. 5). — P. 212—215.
  • Subba Row T. Notes on the Bhagavad Gita. — Theosophical University Press, 1978. — ISBN 1-55700-126-x.

Ссылки

  • [www.theosophy.org/Blavatsky/Articles/PhilosophersAndPhilosophicules.htm «Philosophers and Philosophicules»]
  • [www.philaletheians.co.uk/study-notes/living-the-life/philosophers-and-philosophicules.pdf «Philosophers and Philosophicules»]

Отрывок, характеризующий Философы и философишки

Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
– И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, – всё одни глупости!
– Ну, что тебе за дело, Вера? – тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.
– Очень глупо, – сказала Вера, – мне совестно за вас. Что за секреты?…
– У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, – сказала Наташа разгорячаясь.
– Я думаю, не трогаете, – сказала Вера, – потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
– Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, – сказал Борис. – Я не могу жаловаться, – сказал он.
– Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, – сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. – За что она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, – сказала она, обращаясь к Вере, – потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis [мадам Жанлис] (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие – делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, – проговорила она скоро.
– Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком…
– Ну, добилась своего, – вмешался Николай, – наговорила всем неприятностей, расстроила всех. Пойдемте в детскую.
Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.
– Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, – сказала Вера.
– Madame de Genlis! Madame de Genlis! – проговорили смеющиеся голоса из за двери.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, улыбнулась и видимо не затронутая тем, что ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу. Глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее.

В гостиной продолжался разговор.
– Ah! chere, – говорила графиня, – и в моей жизни tout n'est pas rose. Разве я не вижу, что du train, que nous allons, [не всё розы. – при нашем образе жизни,] нашего состояния нам не надолго! И всё это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает что. Да что обо мне говорить! Ну, как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Annette, как это ты, в свои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
– Ах, душа моя! – отвечала княгиня Анна Михайловна. – Не дай Бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, – продолжала она с некоторою гордостью. – Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого нибудь из этих тузов, я пишу записку: «princesse une telle [княгиня такая то] желает видеть такого то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне всё равно, что бы обо мне ни думали.
– Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? – спросила графиня. – Ведь вот твой уже офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
– Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на всё согласился, доложил государю, – говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
– Что он постарел, князь Василий? – спросила графиня. – Я его не видала с наших театров у Румянцевых. И думаю, забыл про меня. Il me faisait la cour, [Он за мной волочился,] – вспомнила графиня с улыбкой.
– Всё такой же, – отвечала Анна Михайловна, – любезен, рассыпается. Les grandeurs ne lui ont pas touriene la tete du tout. [Высокое положение не вскружило ему головы нисколько.] «Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, – он мне говорит, – приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Nathalieie, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастья. А обстоятельства мои до того дурны, – продолжала Анна Михайловна с грустью и понижая голос, – до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает всё, что я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, a la lettre [буквально] нет гривенника денег, и я не знаю, на что обмундировать Бориса. – Она вынула платок и заплакала. – Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении… Одна моя надежда теперь на графа Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника, – ведь он крестил Борю, – и назначить ему что нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут: мне не на что будет обмундировать его.
Графиня прослезилась и молча соображала что то.
– Часто думаю, может, это и грех, – сказала княгиня, – а часто думаю: вот граф Кирилл Владимирович Безухой живет один… это огромное состояние… и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
– Он, верно, оставит что нибудь Борису, – сказала графиня.
– Бог знает, chere amie! [милый друг!] Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я всё таки поеду сейчас к нему с Борисом и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, что хотят, мне, право, всё равно, когда судьба сына зависит от этого. – Княгиня поднялась. – Теперь два часа, а в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
– Прощай, душа моя, – сказала она графине, которая провожала ее до двери, – пожелай мне успеха, – прибавила она шопотом от сына.
– Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chere? – сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. – Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chere. Ну, посмотрим, как то отличится нынче Тарас. Говорит, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.


– Mon cher Boris, [Дорогой Борис,] – сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухого. – Mon cher Boris, – сказала мать, выпрастывая руку из под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, – будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher, будь мил, как ты умеешь быть…
– Ежели бы я знал, что из этого выйдет что нибудь, кроме унижения… – отвечал сын холодно. – Но я обещал вам и делаю это для вас.
Несмотря на то, что чья то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.
– Мы можем уехать, – сказал сын по французски.
– Mon ami! [Друг мой!] – сказала мать умоляющим голосом, опять дотрогиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокоивать или возбуждать его.
Борис замолчал и, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.
– Голубчик, – нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь к швейцару, – я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен… я затем и приехала… я родственница… Я не буду беспокоить, голубчик… А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича: ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.
Швейцар угрюмо дернул снурок наверх и отвернулся.
– Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, – крикнул он сбежавшему сверху и из под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.
Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венецианское зеркало в стене и бодро в своих стоптанных башмаках пошла вверх по ковру лестницы.
– Mon cher, voue m'avez promis, [Мой друг, ты мне обещал,] – обратилась она опять к Сыну, прикосновением руки возбуждая его.
Сын, опустив глаза, спокойно шел за нею.
Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василью.
В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Lorrain.
– C'est donc positif? [Итак, это верно?] – говорил князь.
– Mon prince, «errare humanum est», mais… [Князь, человеку ошибаться свойственно.] – отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.
– C'est bien, c'est bien… [Хорошо, хорошо…]
Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и молча, но с вопросительным видом, подошел к ним. Сын заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах его матери, и слегка улыбнулся.
– Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам видеться, князь… Ну, что наш дорогой больной? – сказала она, как будто не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда.
Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного.
– Неужели? – воскликнула Анна Михайловна. – Ах, это ужасно! Страшно подумать… Это мой сын, – прибавила она, указывая на Бориса. – Он сам хотел благодарить вас.
Борис еще раз учтиво поклонился.
– Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, что вы сделали для нас.
– Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, – сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, перед покровительствуемою Анною Михайловной еще гораздо большую важность, чем в Петербурге, на вечере у Annette Шерер.
– Старайтесь служить хорошо и быть достойным, – прибавил он, строго обращаясь к Борису. – Я рад… Вы здесь в отпуску? – продиктовал он своим бесстрастным тоном.
– Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, – отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и почтительно, что князь пристально поглядел на него.
– Вы живете с матушкой?
– Я живу у графини Ростовой, – сказал Борис, опять прибавив: – ваше сиятельство.
– Это тот Илья Ростов, который женился на Nathalie Шиншиной, – сказала Анна Михайловна.
– Знаю, знаю, – сказал князь Василий своим монотонным голосом. – Je n'ai jamais pu concevoir, comment Nathalieie s'est decidee a epouser cet ours mal – leche l Un personnage completement stupide et ridicule.Et joueur a ce qu'on dit. [Я никогда не мог понять, как Натали решилась выйти замуж за этого грязного медведя. Совершенно глупая и смешная особа. К тому же игрок, говорят.]
– Mais tres brave homme, mon prince, [Но добрый человек, князь,] – заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика. – Что говорят доктора? – спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем исплаканном лице.
– Мало надежды, – сказал князь.
– А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеяния и мне и Боре. C'est son filleuil, [Это его крестник,] – прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия.
Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухого. Она поспешила успокоить его.
– Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, – сказала она, с особенною уверенностию и небрежностию выговаривая это слово: – я знаю его характер, благородный, прямой, но ведь одни княжны при нем…Они еще молоды… – Она наклонила голову и прибавила шопотом: – исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может; его необходимо приготовить ежели он так плох. Мы, женщины, князь, – она нежно улыбнулась, – всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.
Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере у Annette Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться.
– Не было бы тяжело ему это свидание, chere Анна Михайловна, – сказал он. – Подождем до вечера, доктора обещали кризис.
– Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Pensez, il у va du salut de son ame… Ah! c'est terrible, les devoirs d'un chretien… [Подумайте, дело идет о спасения его души! Ах! это ужасно, долг христианина…]
Из внутренних комнат отворилась дверь, и вошла одна из княжен племянниц графа, с угрюмым и холодным лицом и поразительно несоразмерною по ногам длинною талией.
Князь Василий обернулся к ней.
– Ну, что он?
– Всё то же. И как вы хотите, этот шум… – сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну, как незнакомую.
– Ah, chere, je ne vous reconnaissais pas, [Ах, милая, я не узнала вас,] – с счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице графа. – Je viens d'arriver et je suis a vous pour vous aider a soigner mon oncle . J`imagine, combien vous avez souffert, [Я приехала помогать вам ходить за дядюшкой. Воображаю, как вы настрадались,] – прибавила она, с участием закатывая глаза.
Княжна ничего не ответила, даже не улыбнулась и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василья сесть подле себя.
– Борис! – сказала она сыну и улыбнулась, – я пройду к графу, к дяде, а ты поди к Пьеру, mon ami, покаместь, да не забудь передать ему приглашение от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? – обратилась она к князю.
– Напротив, – сказал князь, видимо сделавшийся не в духе. – Je serais tres content si vous me debarrassez de ce jeune homme… [Я был бы очень рад, если бы вы меня избавили от этого молодого человека…] Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него.
Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Кирилловичу.


Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.
– Bonjour, ma cousine, – сказал Пьер. – Vous ne me гесоnnaissez pas? [Здравствуйте, кузина. Вы меня не узнаете?]
– Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.
– Как здоровье графа? Могу я видеть его? – спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.
– Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.
– Могу я видеть графа? – повторил Пьер.
– Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, – прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием.
Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал:
– Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите.
Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним.
На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему:
– Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme a Petersbourg, vous finirez tres mal; c'est tout ce que je vous dis. [Мой милый, если вы будете вести себя здесь, как в Петербурге, вы кончите очень дурно; больше мне нечего вам сказать.] Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.
С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате.