Фридрих I Барбаросса

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фридрих I Барбаросса
нем. Friedrich I Rotbart<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Бюст-реликварий Фридриха I Барбароссы, (ок. 1160 г.).</td></tr>

король Германии
4 марта 1152 — 10 июня 1190
Коронация: 9 марта 1152, Ахенский собор, Ахен, Германия
Предшественник: Конрад III
Преемник: Генрих VI
император Священной Римской империи
18 июня 1155 — 10 июня 1190
Коронация: 18 июня 1155, Собор Святого Петра, Рим, Италия
Предшественник: Лотарь II
Преемник: Генрих VI
герцог Швабии
6 апреля 1147 — 4 марта 1152
(под именем Фридрих III)
Предшественник: Фридрих II Одноглазый
Преемник: Фридрих IV Ротенбургский
 
Вероисповедание: Католицизм
Рождение: конец 1122
монастырь Вайнгартен, Баден-Вюртемберг
Смерть: 10 июня 1190(1190-06-10)
речка Селиф, Турция
Род: Гогенштауфены
Отец: Фридрих II Одноглазый
Мать: Юдит Баварская
Супруга: 1-я: Адельгейд фон Фобург
2-я: Беатрис I Бургундская
Дети: От 2-го брака:
сыновья: Фридрих V, Генрих VI, Конрад, Оттон I, Конрад II, Райнальд (Рено), Вильгельм, Филипп
дочери: Беатрис, Гизелла?, Агнес

Фри́дрих I Гогеншта́уфен (нем. Friedrich I Rotbart; конец 1122, монастырь Вайнгартен, Баден-Вюртемберг — 10 июня 1190, в речке Селиф) — король Германии с 1152 года, император Священной Римской империи с 1155 года, герцог Швабии в 11471152 годах под именем Фри́дрих III.

Прозвище Барбаро́сса он получил в Италии из-за своей рыжеватой бороды (от итал. barba, «борода», и rossa, «рыжая»).





Биография

Фридрих был сыном Фридриха II Одноглазого, герцога Швабского, и Юдит Баварской, единокровный брат пфальцграфа Рейнского Конрада; приходился племянником королю Германии Конраду III[1]. В 1147 году после смерти отца он стал герцогом Швабским. Вскоре он принял участие во Втором крестовом походе, во время которого благодаря своей храбрости и доблести завоевал всеобщее уважение. Возвратившись в Германию, больной король (его дядя) рекомендовал князьям избрать Фридриха своим преемником. Он умер 15 февраля 1152 года, а уже 4 марта Фридрих занял опустевший престол.

Характер

Новый король был молодой и физически очень крепкий человек, обладавший живым умом, приятный и даже очаровательный собеседник, превосходный рыцарь, жадный до трудных предприятий и славы, честный и щедрый государь, добрый и твёрдый в вере христианин. Но эти достоинства не покрывали недостатков, обычных, впрочем, в тогдашних монархах. Так, в минуты гнева Фридрих бывал крайне суров, не терпел противодействий и порой для достижения своей цели готов был на кровавые жестокости. Властолюбие его было безмерным, однако он никогда не мечтал о необыкновенных предприятиях и бурных успехах. Всё, за что он брался, было реально и продумано. Поэтому удача часто сопутствовала ему даже в самых сложных предприятиях. И хотя главная мечта его жизни — возродить прежнее могущество империи Карла Великого — осталась неосуществлённой, он очень много сделал на этом пути.

Полководец

Фридрих Барбаросса создал многочисленную для своего времени европейскую армию, главной силой которой являлась тяжёлая, закованная в стальные доспехи рыцарская конница, и усовершенствовал её организацию.

Он признан классиком военного средневекового искусства. Германское рыцарство при нём стало для многих других национальных рыцарских организаций в Европе примером для подражания.

Рыцарь

Фридрих Барбаросса свято придерживался феодального права на звание рыцаря. По его указу право на рыцарский поединок со всеми его атрибутами имел лишь тот, кто был рыцарем по происхождению.

Перевязь, рыцарский пояс и золотые шпоры мог носить только рыцарь. Эти предметы являлись излюбленными наградами немецких рыцарей, которыми их поощрял король.

Император Священной Римской империи

В 1155 году Фридрих I Барбаросса стал императором Священной Римской империи и начал проводить политику по укреплению государства.

При Фридрихе I Барбароссе средневековая Священная Римская империя достигла своего наивысшего расцвета и военной мощи. Однако внутри она оставалась фактически раздробленной.

Первый итальянский поход

В 1154 году Фридрих во главе своего войска перешел через Альпы и вторгся в Италию. В это время папа Адриан IV вёл упорную борьбу с римской знатью, которая в 1143 году образовала сенат и захватила управление городом в свои руки. Из-за начавшихся волнений папа должен был покинуть свою резиденцию и перебрался в Витербо. Сенат предлагал Фридриху получить корону из рук самих римлян, но король высокомерно отвечал, что прибыл в Италию не для того, чтобы выпросить себе временную милость беспокойного народа, но как принц, решительно настроенный получить, если нужно, силой оружия, наследство отцов. В ночь с 17 на 18 июня войска Фридриха заняли все подступы к собору святого Петра. Адриан торжественно короновал здесь Фридриха императорской короной. Но уже вечером римляне двинулись от Капитолия на приступ кварталов святого Петра. Весь вечер шёл кровопролитный бой, и атака горожан была отбита. На следующее утро, 19 июня, император и папа покинули вечный город, в который так по-настоящему и не вошли. Убедившись, что больше ничего сделать невозможно, Фридрих в сентябре возвратился в Германию. С этого времени его мысли постоянно были устремлены к Италии. Он и раньше знал, а во время коронации окончательно убедился в том, что страна эта за последние десятилетия стала фактически независимой от империи и для того, чтобы утвердить в ней немецкое господство, надо было завоевать её вновь.

Второй итальянский поход

1158 год — второй итальянский поход. Главной целью его было покорение Милана, так как со времён Конрада II этот город привык демонстрировать свою независимость и оставался главным оплотом всех противников империи в Ломбардии. Чтобы действовать наверняка, Фридрих постарался привлечь к походу всех немецких князей и собрал огромную армию. Большой перевес в силах позволил положить его замыслам благополучное начало. В августе Милан был осаждён и уже 1 сентября капитулировал. Миланцы должны были выплатить огромную дань, выдать заложников, отказаться от права чеканить монету и взимать дорожную пошлину. В центре города Фридрих возвёл замок и поставил свой гарнизон. Эта бескровная и лёгкая победа произвела большое впечатление на ломбардцев. Собрав съезд в Ронкале, Фридрих довёл до сведения итальянцев те принципы, на основании которых он хотел устроить теперь управление своими заальпийскими владениями. Общественные дороги, судоходные реки с притоками, порты и гавани должны были перейти под контроль имперских чиновников, а взимание налогов и чеканка монеты становились отныне исключительной прерогативой императорской власти.

Вместе с тем император строго требовал от своих вассалов воинской повинности и грозил отобрать лены у всех ослушников. Междоусобные войны были строго запрещены.

Новые эдикты более всего ущемляли права и свободы ломбардских городов, сделавшихся к этому времени почти совершенно независимыми от своих феодальных сеньоров. С их стороны Фридрих I и встретил самое сильное противодействие. Генуэзцы заявили, что отдадут Фридриху только то, на что он сможет предъявить свои права собственности. В январе 1159 года вновь восстали миланцы, недовольные тем, что император попробовал утвердить здесь у власти своих ставленников. Их поддержали жители Кремоны и Брешиа. Между тем Фридрих, понадеявшись на свой первый успех, уже отослал за Альпы большую часть союзных войск. Оставшихся сил для новой осады Милана было явно недостаточно. В июле 1159 года император подступил к Кремоне и шесть месяцев упорно осаждал её. Захватив наконец в январе 1160 года эту маленькую крепость, Фридрих приказал разрушить её до основания.

К прочим трудностям добавились распри с папским престолом. После смерти Адриана IV противники Фридриха избрали папой Александра III, а его сторонники — Виктора IV. Император созвал в Павии церковный собор, который объявил Александра низложенным. Александр не смутился этим и в свою очередь отлучил Барбароссу от церкви, а подданных его освободил от присяги. Фридрих понял, что ему предстоит поход на Рим. Но прежде он хотел утвердиться в Италии. Созвав вассалов из Германии и Италии, Фридрих в мае 1161 года второй раз осадил Милан. Через год, в марте 1162 года, город сдался без всяких условий на милость победителя. Фридрих велел всем жителям выйти из города с тем имуществом, которое они могли унести, и расселиться в четырёх неукрепленных городах.

Сам город был полностью разрушен (по другим данным лишь символически перечеркнут плугом, что означает символическое разрушение). После того как этот главный враг был сокрушён, сдались Пьяченца, Брешиа и другие города. Император велел жителям разобрать городские стены, заплатить контрибуцию и принять наместника — подесту.

1163—1165 годы

Ненадолго съездив в Германию, Фридрих осенью 1163 года возвратился в Ломбардию и стал готовиться к походу на Рим. Однако новые затруднения остановили его. Венеция, Верона, Виченца и Падуя объединились в антинемецкую лигу. В апреле умер Виктор IV. Избранный на его место Пасхалий III имел гораздо меньше сторонников, чем Александр III. Император попробовал напасть на Верону, но у него было слишком мало сил для ведения серьёзной войны. Осенью 1164 года он отправился в Германию, где надеялся собрать новое войско. Дела опять задержали его на полтора года. Только весной 1165 года Фридрих с большой армией перешёл Альпы и двинулся прямо на Рим. 24 июня немцы осадили замок святого Ангела и заняли весь левый берег Тибра. Александр III укрылся в замке Франджипани рядом с Колизеем. Фридрих предложил обоим папам для избежания кровопролития сложить с себя сан и провести новые выборы. Александр отказался, и это сильно повредило ему в глазах горожан. Известные своим непостоянством римляне повернулись против папы, и тому пришлось бежать в Беневент. Император торжественно въехал в город, а 30 июня состоялась интронизация Пасхалия в храме святого Петра. Однако Фридрих не оставил своему стороннику даже тени той власти, которой пользовались до него папы. Сенат и префект города стали подчиняться лично императору, который таким образом взял управление Римом в свои руки. Казалось, Фридрих достиг пределов своих желаний. Но тут непредвиденные обстоятельства смешали ему все планы: в августе в немецком войске началась жестокая эпидемия чумы.

Ломбардская лига

Умерших было так много, что Фридрих поспешно отвёл своих солдат в северную Италию. Здесь он с тревогой обнаружил, что позиции его врагов усилились. К образовавшейся ранее лиге присоединились Кремона, Бергамо, Брешиа, Мантуя, а также жители Милана, спешно отстраивавшие свой город. К несчастью, у Фридриха уже не было армии, и он должен был бессильно наблюдать из Павии, как разгорается мятеж. 1 декабря 1167 года шестнадцать восставших городов объединились в Ломбардскую лигу. Они поклялись не заключать сепаратного мира и вести войну до тех пор, пока не вернут всех льгот и свобод, какими обладали при прежних императорах. В начале 1168 года Фридрих решил пробираться в Германию. По дороге в Сузах его едва не захватили в плен, и ему пришлось бежать, переодевшись в чужое платье.

Пятый итальянский поход

На этот раз император провёл в Германии семь лет, занятый решением насущных дел и укреплением своей власти. В 1173 году он объявил о решении вернуться в Италию и повести войско в поход против Ломбардской лиги. Чтобы не зависеть от князей, которые уже не раз оставляли его без воинов в самый критический момент, он навербовал много брабантских наёмников. В сентябре 1174 года Фридрих в пятый раз перешёл Альпы, а в октябре осадил Алессандрию. Ломбардцы упорно оборонялись. В апреле следующего года, так и не добившись успеха, Фридрих начал переговоры и распустил солдат, которым ему нечем было платить. Но длившиеся почти целый год консультации ни к чему не привели, так как позиции сторон были слишком различны. Необходимо было вновь готовиться к войне.

Император пригласил в Кьявенну своего двоюродного брата, могущественного герцога Баварского и Саксонского Генриха Льва из рода Вельфов и попросил у него помощи. Генрих Лев отказал, чем очень уязвил Фридриха. С большим трудом он набрал несколько тысяч солдат в Италии и двинулся с ними на Милан. 29 мая 1176 года противники встретились под Леньяно. В этой битве немецкие рыцари по своему обычаю бросились в мощную атаку, прорвали строй ломбардской конницы, и та в беспорядке бежала. Но когда немцы обрушились на построившуюся в каре пехоту, атака их захлебнулась. Тем временем ломбардские конники, встретив войско из Брешиа, спешившее им на помощь, вернулись на поле боя и внезапно атаковали немцев с фланга. Фридрих с жаром и отвагой бросился в самую свалку, но был выбит из седла. Тотчас слух о его мнимой смерти разнёсся по войскам. Побросав оружие, рыцари бежали с поля боя и укрылись в Павии.

Мир с папой и возвращение в Германию

После этого поражения Фридриху пришлось смягчить свою позицию и пойти на большие уступки: он согласился признать Александра III единственным законным папой, вернул ему префектуру в Риме и согласился признать маркграфство Тосканское его леном. В обмен на это папа снял с него своё отлучение. Помирившись с папой, Фридрих вернулся к ломбардским делам. Но договориться с восставшими городами не удалось. В июле 1177 года в Венеции Фридрих подписал с ними перемирие на шесть лет и летом 1178 года отправился в Бургундию, где короновался в Арле как бургундский король. В Германии он воспользовался первым поводом для того, чтобы начать притеснять Генриха Льва. На съезде в Шпейере епископ Хальберштадтский Ульрих пожаловался, что герцог захватил лены, принадлежащие его епархии. В январе 1179 года Генрих был вызван в королевский трибунал для рассмотрения этого вопроса, но отказался приехать. В июне он не приехал и на съезд в Магдебург. Это позволило начать против него другой процесс: Фридрих обвинил его в мятеже. На съезде в Вюрцбурге в январе 1180 года могущественный Вельф был приговорён к лишению всех своих ленов. Восточная Саксония была передана графу Бернхарду Анхальтскому.

Из западных саксонских земель Фридрих образовал новое герцогство Вестфальское, которое оставил за собой. Бавария была отдана графу Отто фон Виттельсбах. От неё также была отнята Штирийская марка, превращённая в герцогство. В 1180 году император повёл войска в Саксонию, взял Брауншвейг и осадил Любек. Летом 1181 года Генрих Лев понял, что его дело проиграно. В ноябре он приехал на съезд в Эрфурт и бросился к ногам Фридриха, вымаливая прощение. Барбаросса простил его, вернул Брауншвейг, но удержал все остальные владения Вельфов. Кроме того, герцог должен был на три года удалиться в изгнание. Конфликт с ломбардцами также постепенно улаживался. В 1183 года в Констанце был подписан мир с Ломбардской лигой. Города признали императора своим сюзереном, а Фридрих согласился на сохранение их старинных вольностей, в том числе таких важных, как право возводить укрепления и организовывать лиги. За императором осталось право инвестировать городских консулов, его суд был признан высшей инстанцией. В 1184 году Фридрих признал королевский титул за Вильгельмом II Сицилийским, который согласился выдать свою тётку Констанцию за сына Фридриха, Генриха. (Тогда ещё никто не мог предположить, что этот брак в будущем принесёт Гогенштауфенам Сицилию.)

Третий Крестовый поход

В 1189 году Фридрих принял участие в Третьем крестовом походе в Святую землю. В походе также приняли участие французский король Филипп II Август и английский король Ричард Львиное Сердце. Все они имели собственные войска и постоянно враждовали между собой, претендуя на главное командование и славу победителя. На время своего отсутствия Фридрих передал управление государством сыну Генриху и весной 1189 года выступил из Ратисбонна на Дунае. Благополучно миновав Венгрию, Сербию и Болгарию, крестоносцы летом вступили в Византию. Фридрих I Барбаросса вёл своё войско через территорию Византийской империи по суше (французские и английские крестоносцы добирались в Палестину морским путём) — дорога была разведана ещё в Первый и Второй крестовые походы.

Посланцы императора Исаака Ангела потребовали от Барбароссы заложников и обязательств об уступке части будущих завоеваний. Фридрих отправил к императору послов, которых Ангел приказал бросить в тюрьму. При известии об этом Фридрих прервал переговоры и повёл свою армию на Константинополь, предавая всё на своём пути опустошению. В конце ноября крестоносцы взяли Адрианополь. Только после этого Исаак вступил с ним в переговоры, и в январе 1190 года было заключено соглашение. Фридрих обещал не проходить через Константинополь, за что византийский император предоставил немцам продовольствие и обещал переправить их через пролив.

Смерть

По пути в Палестину германское войско понесло большие потери в стычках с лёгкой мусульманской конницей. 18 мая крестоносцы взяли приступом Конью. 10 июня войско, сопровождаемое армянскими проводниками, подошло к горной реке Селиф. При переправе через неё император, будучи облачён в тяжёлые доспехи и кольчугу, упал с коня, был подхвачен бурным течением и захлебнулся в воде, до того, как к нему успели подоспеть на выручку его рыцари.

Фридрих I Барбаросса в литературе

В романе Умберто Эко «Баудолино» описывается, что, якобы, Фридрих Барбаросса утонул в реке в результате инсценировки своей свитой. Охранявшие его спутники, в числе которых был приемный сын Баудолино, обнаружив короля утром за закрытой дверью в одной из комнат Замка Ардзруни без сознания, и, убедившись, что правитель мертв, испугались, что сын погибшего императора казнит их и придумали аферу, в результате которой все решили, что Барбаросса утонул во время утреннего купания.

Семья

Браки и дети

Предки

Фридрих I Барбаросса — предки
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Фридрих, граф Рисгау
 
 
 
 
 
 
 
Фридрих Бюренский
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Адельгейда
 
 
 
 
 
 
 
Фридрих Штауфен, герцог Швабский
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Герхард фон Эгильсхейм-Дагсбург
 
 
 
 
 
 
 
Хильдегарда Эгильсхейм-Дагсбург
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Берта
 
 
 
 
 
 
 
Фридрих II Одноглазый Швабский
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Генрих III
 
 
 
 
 
 
 
Генрих IV
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Агнесса Аквитанская
 
 
 
 
 
 
 
Агнесса Германская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Оттон I (граф Савойи)
 
 
 
 
 
 
 
Берта Савойская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Аделаида Сузская
 
 
 
 
 
 
 
Фридрих Барбаросса
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Альберто Аццо II д’Эсте
 
 
 
 
 
 
 
Вельф IV, герцог Баварии
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Кунигунда Альтдорфская
 
 
 
 
 
 
 
Генрих IX Чёрный, герцог Баварии
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Бодуэн Бородатый Фландрский
 
 
 
 
 
 
 
Юдита Фландрская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Элеонора Нормандская
 
 
 
 
 
 
 
Юдита Баварская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Ордульф Саксонский
 
 
 
 
 
 
 
Магнус Саксонский
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Вульфхильда Норвежская
 
 
 
 
 
 
 
Вульфхильда Саксонская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Бела I Венгерский
 
 
 
 
 
 
 
София Венгерская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Рыкса Польская
 
 
 
 
 
 
</center>

Легенда

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Согласно легенде, император не умер, а спит в пещере под горой, чтобы однажды вернуться. Его длинная борода продолжает расти.

По другой легенде, когда Фридрих ехал во главе войска, на него напали ассасины и убили его, телохранители, чтобы не раскрывать своего позора, рассказали всем, что Фридрих утонул при переправе через реку (что звучало крайне неубедительно, поскольку он прекрасно плавал и был со свитой).

См. также

Напишите отзыв о статье "Фридрих I Барбаросса"

Примечания

Литература

  • Балакин В. Д. Фридрих Барбаросса. — М.: Молодая гвардия, 2001.
  • Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса / Пер. с нем. Ермаченко И. О., Некрасова М. Ю. — СПб.: Евразия, 2010. — 512 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-91852-014-7.
  • Пако Марсель. Фридрих Барбаросса. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.
  • Шишов А. В. 100 великих военачальников. — М.: Вече, 2000.
  • Рыжов К. Все монархи мира. Западная Европа. — М.: Вече, 1999.
  • Всемирная история войн. Книга первая / Р. Эрнест и Тревор Н. Дюпюи. — М.: Полигон, 1997.
  • Умберто Эко. Баудолино. — М.: Симпозиум, 2007.

Кинематограф

Ссылки

  • [rulers.narod.ru/ Всемирная история в лицах]
  • [www.numizmat.net/articles/detail.php?ID=3301 Монеты средневековой Кремоны и Фридрих Барбаросса]
  • [www.monsalvat.globalfolio.net/rus/dominator/barbarossa/index.php Собрание материалов о Фридрихе Барбароссе]
 Предшественник 
Конрад III
  король Германии 
11521190
Преемник
Генрих VI
 Предшественник 
Лотарь II
  император Священной
Римской империи
 
11551190
 Предшественник 
Фридрих II
  герцог Швабии 
11471152
Преемник
Фридрих IV
Императоры Священной Римской империи (до Оттона I — «Императоры Запада») (800—1806)
800 814 840 843 855 875 877 881 887 891
   Карл I Людовик I  —  Лотарь I Людовик II Карл II  —  Карл III  —    
891 894 898 899 901 905 915 924 962 973 983
   Гвидо Ламберт Арнульф  —  Людовик III  —  Беренгар I  —  Оттон I Оттон II   
983 996 1002 1014 1024 1027 1039 1046 1056 1084 1105 1111 1125 1133 1137 1155
    —  Оттон III  —  Генрих II  —  Конрад II  —  Генрих III  —  Генрих IV  —  Генрих V  —  Лотарь II  —    
1155 1190 1197 1209 1215 1220 1250 1312 1313 1328 1347 1355 1378 1410
   Фридрих I Генрих VI  —  Оттон IV  —  Фридрих II  —  Генрих VII  —  Людвиг IV  —  Карл IV  —    
1410 1437 1452 1493 1508 1519 1530 1556 1564 1576 1612 1619 1637
   Сигизмунд Фридрих III Максимилиан I Карл V Фердинанд I Максимилиан II Рудольф II Матвей Фердинанд II   
1637 1657 1705 1711 1740 1742 1745 1765 1790 1792 1806
   Фердинанд III Леопольд I Иосиф I Карл VI  —  Карл VII Франц I Стефан Иосиф II Леопольд II Франц II   

Каролинги — Саксонская династия — Салическая династия — Гогенштауфены — Виттельсбахи — Габсбурги

Отрывок, характеризующий Фридрих I Барбаросса

В толпе ожидавших раненых поднялся ропот.
– Видно, и на том свете господам одним жить, – проговорил один.
Князя Андрея внесли и положили на только что очистившийся стол, с которого фельдшер споласкивал что то. Князь Андрей не мог разобрать в отдельности того, что было в палатке. Жалобные стоны с разных сторон, мучительная боль бедра, живота и спины развлекали его. Все, что он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair a canon [мясо для пушек], вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас.
В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидал то, что делалось на других двух столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно, казак – по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что то резал в его коричневой, мускулистой спине.
– Ух, ух, ух!.. – как будто хрюкал татарин, и вдруг, подняв кверху свое скуластое черное курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжат ь пронзительно звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой (вьющиеся волоса, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею). Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая большая полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча – один был бледен и дрожал – что то делали над другой, красной ногой этого человека. Управившись с татарином, на которого накинули шинель, доктор в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею. Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.
– Раздеть! Что стоите? – крикнул он сердито на фельдшеров.
Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.
После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня, убаюкивая, пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, – представлялись его воображению даже не как прошедшее, а как действительность.
Около того раненого, очертания головы которого казались знакомыми князю Андрею, суетились доктора; его поднимали и успокоивали.
– Покажите мне… Ооооо! о! ооооо! – слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Раненому показали в сапоге с запекшейся кровью отрезанную ногу.
– О! Ооооо! – зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
– Боже мой! Что это? Зачем он здесь? – сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем то близко и тяжело связан со мною, – думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. – В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? – спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими рукамис готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»


Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненной тоской ожидал конца того дела, которого он считал себя причиной, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для себя страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь, – отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтобы усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том, какое действие произведут эти батареи.
Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора двести орудий направлены на русских, но что русские все так же стоят.
– Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, – сказал адъютант.
– Ils en veulent encore!.. [Им еще хочется!..] – сказал Наполеон охриплым голосом.
– Sire? [Государь?] – повторил не расслушавший адъютант.
– Ils en veulent encore, – нахмурившись, прохрипел Наполеон осиплым голосом, – donnez leur en. [Еще хочется, ну и задайте им.]
И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что то делает для себя) он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.
И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.
Не в один только этот день, объезжая поле сражения, уложенное мертвыми и изувеченными людьми (как он думал, по его воле), он, глядя на этих людей, считал, сколько приходится русских на одного француза, и, обманывая себя, находил причины радоваться, что на одного француза приходилось пять русских. Не в один только этот день он писал в письме в Париж, что le champ de bataille a ete superbe [поле сражения было великолепно], потому что на нем было пятьдесят тысяч трупов; но и на острове Св. Елены, в тиши уединения, где он говорил, что он намерен был посвятить свои досуги изложению великих дел, которые он сделал, он писал:
«La guerre de Russie eut du etre la plus populaire des temps modernes: c'etait celle du bon sens et des vrais interets, celle du repos et de la securite de tous; elle etait purement pacifique et conservatrice.
C'etait pour la grande cause, la fin des hasards elle commencement de la securite. Un nouvel horizon, de nouveaux travaux allaient se derouler, tout plein du bien etre et de la prosperite de tous. Le systeme europeen se trouvait fonde; il n'etait plus question que de l'organiser.
Satisfait sur ces grands points et tranquille partout, j'aurais eu aussi mon congres et ma sainte alliance. Ce sont des idees qu'on m'a volees. Dans cette reunion de grands souverains, nous eussions traites de nos interets en famille et compte de clerc a maitre avec les peuples.
L'Europe n'eut bientot fait de la sorte veritablement qu'un meme peuple, et chacun, en voyageant partout, se fut trouve toujours dans la patrie commune. Il eut demande toutes les rivieres navigables pour tous, la communaute des mers, et que les grandes armees permanentes fussent reduites desormais a la seule garde des souverains.
De retour en France, au sein de la patrie, grande, forte, magnifique, tranquille, glorieuse, j'eusse proclame ses limites immuables; toute guerre future, purement defensive; tout agrandissement nouveau antinational. J'eusse associe mon fils a l'Empire; ma dictature eut fini, et son regne constitutionnel eut commence…
Paris eut ete la capitale du monde, et les Francais l'envie des nations!..
Mes loisirs ensuite et mes vieux jours eussent ete consacres, en compagnie de l'imperatrice et durant l'apprentissage royal de mon fils, a visiter lentement et en vrai couple campagnard, avec nos propres chevaux, tous les recoins de l'Empire, recevant les plaintes, redressant les torts, semant de toutes parts et partout les monuments et les bienfaits.
Русская война должна бы была быть самая популярная в новейшие времена: это была война здравого смысла и настоящих выгод, война спокойствия и безопасности всех; она была чисто миролюбивая и консервативная.
Это было для великой цели, для конца случайностей и для начала спокойствия. Новый горизонт, новые труды открывались бы, полные благосостояния и благоденствия всех. Система европейская была бы основана, вопрос заключался бы уже только в ее учреждении.
Удовлетворенный в этих великих вопросах и везде спокойный, я бы тоже имел свой конгресс и свой священный союз. Это мысли, которые у меня украли. В этом собрании великих государей мы обсуживали бы наши интересы семейно и считались бы с народами, как писец с хозяином.
Европа действительно скоро составила бы таким образом один и тот же народ, и всякий, путешествуя где бы то ни было, находился бы всегда в общей родине.
Я бы выговорил, чтобы все реки были судоходны для всех, чтобы море было общее, чтобы постоянные, большие армии были уменьшены единственно до гвардии государей и т.д.
Возвратясь во Францию, на родину, великую, сильную, великолепную, спокойную, славную, я провозгласил бы границы ее неизменными; всякую будущую войну защитительной; всякое новое распространение – антинациональным; я присоединил бы своего сына к правлению империей; мое диктаторство кончилось бы, в началось бы его конституционное правление…
Париж был бы столицей мира и французы предметом зависти всех наций!..
Потом мои досуги и последние дни были бы посвящены, с помощью императрицы и во время царственного воспитывания моего сына, на то, чтобы мало помалу посещать, как настоящая деревенская чета, на собственных лошадях, все уголки государства, принимая жалобы, устраняя несправедливости, рассевая во все стороны и везде здания и благодеяния.]
Он, предназначенный провидением на печальную, несвободную роль палача народов, уверял себя, что цель его поступков была благо народов и что он мог руководить судьбами миллионов и путем власти делать благодеяния!
«Des 400000 hommes qui passerent la Vistule, – писал он дальше о русской войне, – la moitie etait Autrichiens, Prussiens, Saxons, Polonais, Bavarois, Wurtembergeois, Mecklembourgeois, Espagnols, Italiens, Napolitains. L'armee imperiale, proprement dite, etait pour un tiers composee de Hollandais, Belges, habitants des bords du Rhin, Piemontais, Suisses, Genevois, Toscans, Romains, habitants de la 32 e division militaire, Breme, Hambourg, etc.; elle comptait a peine 140000 hommes parlant francais. L'expedition do Russie couta moins de 50000 hommes a la France actuelle; l'armee russe dans la retraite de Wilna a Moscou, dans les differentes batailles, a perdu quatre fois plus que l'armee francaise; l'incendie de Moscou a coute la vie a 100000 Russes, morts de froid et de misere dans les bois; enfin dans sa marche de Moscou a l'Oder, l'armee russe fut aussi atteinte par, l'intemperie de la saison; elle ne comptait a son arrivee a Wilna que 50000 hommes, et a Kalisch moins de 18000».
[Из 400000 человек, которые перешли Вислу, половина была австрийцы, пруссаки, саксонцы, поляки, баварцы, виртембергцы, мекленбургцы, испанцы, итальянцы и неаполитанцы. Императорская армия, собственно сказать, была на треть составлена из голландцев, бельгийцев, жителей берегов Рейна, пьемонтцев, швейцарцев, женевцев, тосканцев, римлян, жителей 32 й военной дивизии, Бремена, Гамбурга и т.д.; в ней едва ли было 140000 человек, говорящих по французски. Русская экспедиция стоила собственно Франции менее 50000 человек; русская армия в отступлении из Вильны в Москву в различных сражениях потеряла в четыре раза более, чем французская армия; пожар Москвы стоил жизни 100000 русских, умерших от холода и нищеты в лесах; наконец во время своего перехода от Москвы к Одеру русская армия тоже пострадала от суровости времени года; по приходе в Вильну она состояла только из 50000 людей, а в Калише менее 18000.]
Он воображал себе, что по его воле произошла война с Россией, и ужас совершившегося не поражал его душу. Он смело принимал на себя всю ответственность события, и его помраченный ум видел оправдание в том, что в числе сотен тысяч погибших людей было меньше французов, чем гессенцев и баварцев.


Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах, принадлежавших господам Давыдовым и казенным крестьянам, на тех полях и лугах, на которых сотни лет одновременно сбирали урожаи и пасли скот крестьяне деревень Бородина, Горок, Шевардина и Семеновского. На перевязочных пунктах на десятину места трава и земля были пропитаны кровью. Толпы раненых и нераненых разных команд людей, с испуганными лицами, с одной стороны брели назад к Можайску, с другой стороны – назад к Валуеву. Другие толпы, измученные и голодные, ведомые начальниками, шли вперед. Третьи стояли на местах и продолжали стрелять.
Над всем полем, прежде столь весело красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?»
Измученным, без пищи и без отдыха, людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах было заметно колебанье, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и быть убитому? Убивайте, кого хотите, делайте, что хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту могли все эти люди ужаснуться того, что они делали, бросить всо и побежать куда попало.
Но хотя уже к концу сражения люди чувствовали весь ужас своего поступка, хотя они и рады бы были перестать, какая то непонятная, таинственная сила еще продолжала руководить ими, и, запотелые, в порохе и крови, оставшиеся по одному на три, артиллеристы, хотя и спотыкаясь и задыхаясь от усталости, приносили заряды, заряжали, наводили, прикладывали фитили; и ядра так же быстро и жестоко перелетали с обеих сторон и расплюскивали человеческое тело, и продолжало совершаться то страшное дело, которое совершается не по воле людей, а по воле того, кто руководит людьми и мирами.
Тот, кто посмотрел бы на расстроенные зады русской армии, сказал бы, что французам стоит сделать еще одно маленькое усилие, и русская армия исчезнет; и тот, кто посмотрел бы на зады французов, сказал бы, что русским стоит сделать еще одно маленькое усилие, и французы погибнут. Но ни французы, ни русские не делали этого усилия, и пламя сражения медленно догорало.
Русские не делали этого усилия, потому что не они атаковали французов. В начале сражения они только стояли по дороге в Москву, загораживая ее, и точно так же они продолжали стоять при конце сражения, как они стояли при начале его. Но ежели бы даже цель русских состояла бы в том, чтобы сбить французов, они не могли сделать это последнее усилие, потому что все войска русских были разбиты, не было ни одной части войск, не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на своих местах, потеряли половину своего войска.
Французам, с воспоминанием всех прежних пятнадцатилетних побед, с уверенностью в непобедимости Наполеона, с сознанием того, что они завладели частью поля сраженья, что они потеряли только одну четверть людей и что у них еще есть двадцатитысячная нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие. Французам, атаковавшим русскую армию с целью сбить ее с позиции, должно было сделать это усилие, потому что до тех пор, пока русские, точно так же как и до сражения, загораживали дорогу в Москву, цель французов не была достигнута и все их усилия и потери пропали даром. Но французы не сделали этого усилия. Некоторые историки говорят, что Наполеону стоило дать свою нетронутую старую гвардию для того, чтобы сражение было выиграно. Говорить о том, что бы было, если бы Наполеон дал свою гвардию, все равно что говорить о том, что бы было, если б осенью сделалась весна. Этого не могло быть. Не Наполеон не дал своей гвардии, потому что он не захотел этого, но этого нельзя было сделать. Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, что этого нельзя было сделать, потому что упадший дух войска не позволял этого.
Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений (где после вдесятеро меньших усилий неприятель бежал), испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но оно не могло остановиться, так же как и не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После данного толчка французское войско еще могло докатиться до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника.



Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого то произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы проистекает большая часть человеческих заблуждений.
Известен так называемый софизм древних, состоящий в том, что Ахиллес никогда не догонит впереди идущую черепаху, несмотря на то, что Ахиллес идет в десять раз скорее черепахи: как только Ахиллес пройдет пространство, отделяющее его от черепахи, черепаха пройдет впереди его одну десятую этого пространства; Ахиллес пройдет эту десятую, черепаха пройдет одну сотую и т. д. до бесконечности. Задача эта представлялась древним неразрешимою. Бессмысленность решения (что Ахиллес никогда не догонит черепаху) вытекала из того только, что произвольно были допущены прерывные единицы движения, тогда как движение и Ахиллеса и черепахи совершалось непрерывно.
Принимая все более и более мелкие единицы движения, мы только приближаемся к решению вопроса, но никогда не достигаем его. Только допустив бесконечно малую величину и восходящую от нее прогрессию до одной десятой и взяв сумму этой геометрической прогрессии, мы достигаем решения вопроса. Новая отрасль математики, достигнув искусства обращаться с бесконечно малыми величинами, и в других более сложных вопросах движения дает теперь ответы на вопросы, казавшиеся неразрешимыми.
Эта новая, неизвестная древним, отрасль математики, при рассмотрении вопросов движения, допуская бесконечно малые величины, то есть такие, при которых восстановляется главное условие движения (абсолютная непрерывность), тем самым исправляет ту неизбежную ошибку, которую ум человеческий не может не делать, рассматривая вместо непрерывного движения отдельные единицы движения.
В отыскании законов исторического движения происходит совершенно то же.
Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается непрерывно.
Постижение законов этого движения есть цель истории. Но для того, чтобы постигнуть законы непрерывного движения суммы всех произволов людей, ум человеческий допускает произвольные, прерывные единицы. Первый прием истории состоит в том, чтобы, взяв произвольный ряд непрерывных событий, рассматривать его отдельно от других, тогда как нет и не может быть начала никакого события, а всегда одно событие непрерывно вытекает из другого. Второй прием состоит в том, чтобы рассматривать действие одного человека, царя, полководца, как сумму произволов людей, тогда как сумма произволов людских никогда не выражается в деятельности одного исторического лица.
Историческая наука в движении своем постоянно принимает все меньшие и меньшие единицы для рассмотрения и этим путем стремится приблизиться к истине. Но как ни мелки единицы, которые принимает история, мы чувствуем, что допущение единицы, отделенной от другой, допущение начала какого нибудь явления и допущение того, что произволы всех людей выражаются в действиях одного исторического лица, ложны сами в себе.
Всякий вывод истории, без малейшего усилия со стороны критики, распадается, как прах, ничего не оставляя за собой, только вследствие того, что критика избирает за предмет наблюдения большую или меньшую прерывную единицу; на что она всегда имеет право, так как взятая историческая единица всегда произвольна.
Только допустив бесконечно малую единицу для наблюдения – дифференциал истории, то есть однородные влечения людей, и достигнув искусства интегрировать (брать суммы этих бесконечно малых), мы можем надеяться на постигновение законов истории.