Ходжа, Энвер

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)
Энвер Халил Ходжа
алб. Enver Halil Hoxha<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Энвер Ходжа в 1971 году</td></tr>

Первый секретарь ЦК Албанской партии труда
8 ноября 1941 — 11 апреля 1985
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Рамиз Алия
председатель Совета министров Албании
1 января 1946 — 23 июля 1954
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Мехмет Шеху
министр иностранных дел Албании
22 марта 1946 — 23 июля 1953
Предшественник: Омер Нишани
Преемник: Бехар Штюла
министр национальной обороны Албании
1944 — 1953
 
Вероисповедание: отсутствует (атеист)
Рождение: 16 октября 1908(1908-10-16)
Гирокастра, Османская империя
Смерть: 11 апреля 1985(1985-04-11) (76 лет)
Тирана, Народная Социалистическая Республика Албания
Место погребения: Мемориальное кладбище «Павших героев нации» в Тиране, в мае 1992 года перезахоронен на общественном кладбище на окраине Тираны[1]
Супруга: Неджмие Ходжа
Дети: Илир Ходжа, Сокол Ходжа, Пранвера Ходжа
Партия: 1) ФКП
2) БелКП
3) АПТ (с 1941)
Образование: 1) Университет Монпелье
2) Институт Маркса-Энгельса-Ленина
3) Институт иностранных языков
 
Военная служба
Годы службы: 19391985
Принадлежность: НСРА НСРА
Род войск: Партизан
Звание: генерал армии
Командовал: Национально-освободительная армия Албании
Вооружённые силы Албании
Сражения: Вторая мировая война
 
Награды:

Энве́р Хали́ Хо́джа (алб. Enver Halil Hoxha; 16 октября 1908, Гирокастра, Османская империя — 11 апреля 1985, Тирана, Народная Социалистическая Республика Албания) — албанский политический деятель, фактический руководитель социалистической Албании в 19441985 годах. Народный Герой Албании.

Занимал посты Первого секретаря ЦК Албанской партии труда (1941—1985), Председателя Совета министров (1946—1954), министра иностранных дел (1946—1953) и министра обороны Албании (1944—1953), также являясь верховным главнокомандующим вооружёнными силами (1944—1985)[2].

За более чем сорок лет его правления были достигнуты успехи в развитии албанской экономики, образования и здравоохранения. Будучи последовательным сталинистом, Ходжа применял жёсткие методы во внутренней политике, направленные на подавление политической оппозиции и уничтожение предполагаемых нелояльных элементов среди членов правящей партии. Действовала тайная полиция Сигурими.

Во внешней политике первоначально ориентировался на Югославию и СССР, встав на позицию последнего в советско-югославском конфликте. После начала десталинизации в СССР, Албания разорвала с ним отношения и стала развивать тесное сотрудничество с маоистским Китаем. Но приход к власти реформистов в Китае привел к разрыву отношений и с этой страной, в результате чего возникла идеология ходжаизма, принятая также некоторыми организациями, считающими политику СССР и Китая «ревизионистской» и не соответствующей марксизм-ленинизму.





До прихода к власти

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Ходжа родился в городке Гирокастра на юге Албании, которая в то время входила в состав Османской империи. Его родители принадлежали к секте бекташей: неортодоксальному направлению в исламе, игравшему значительную роль в национально-освободительном движении албанцев. В семье с уважением относились к вере предков, и отец водил Энвера перед поездкой во Францию за благословением к одному из духовных лидеров бекташей. Дед Ходжи Бекир был участником Призренской лиги — первой значительной политической организации албанцев. Отец его, торговец тканями, постоянно был в разъездах по Европе, поэтому воспитанием занимался в основном его дядя, Хисен Ходжа. Хисен Ходжа был сторонником независимости Албании (Энверу было четыре года, когда Албания получила независимость) и борцом против репрессивной политики правительств, которые руководили страной после обретения самостоятельности. Энвер проникся идеями дяди, в особенности после того, как в 1928 году к власти в стране пришёл король Зогу.

В 1926 году Ходжа окончил начальную школу в Гирокастре, затем лицей в городе Корче (летом 1930 года). Увлекался музыкой, писал стихи, организовывал диспуты и литературные вечера. К 25 годам Энвер, успевший овладеть французским и турецким языками, публиковался в прессе и начал знакомиться с трудами Маркса, Энгельса и Ленина.

В октябре 1930 года Ходжа поступил в университет Монпелье во Франции на факультет естественных наук, где учился на государственную стипендию, но вскоре был отчислен. Партийная историография приводит причину — приверженность социалистическим идеям. С 1934 по 1936 год был секретарём консульства Албании в Брюсселе, а также изучал право в местном университете и входил в студенческий кружок под руководством Лазара Фундо.

Ходжа познакомился с деятелями албанской секции Французской компартии, а также с такими видными коммунистическими деятелями, как М. Кашен, М. Торез, А. Барбюс, Л. Арагон. Ходжа сотрудничал в «Юманите», редактировал албанский коммунистический бюллетень. Он восхищался деятельностью Сталина и ВКП(б), считая, что Албании нужна именно такая партия. Энвер переводил на албанский важнейшие речи Сталина, постановления большевистской партии, выступления лидеров Коминтерна. Энвер Ходжа, будучи членом Французской компартии, в 1935—1936 годах побывал в Бельгии, где вступил в Бельгийскую компартию, публиковался в её печатных органах.

В своих статьях Ходжа критиковал троцкистов, бухаринцев, «албанских монархо-фашистов» (режим Зогу). Греческая и итальянская секции Коминтерна помогли Ходже наладить связи с коммунистическим подпольем в Албании, которое стремилось сформировать свою коммунистическую партию.

Весной 1936 года вернулся в Албанию и стал преподавать французский язык в Корче. Ходжу избрали в руководящий состав коммунистических групп в Корче и Тиране, а в своём родном городе Гирокастре он возглавил такую группу.

В 1938 году в парижской больнице умер от чахотки лидер корчинских коммунистов А. Кельменди. Ходжа, поддержанный греческой и французской секциями Коминтерна и лично Г. Димитровым, возглавил эту группу.

Визит в Москву. Встреча со Сталиным

Жизнь революционера — нелегальное положение, запрет на работу в Албании, аресты — придавала Ходже образ «борца за народное дело» и приносила ему известность в среде албанской оппозиции. По настоянию лидеров албанской секции Французской компартии и его собственной просьбе, содержащейся в письме на имя М. Кашена и Г. Димитрова, в марте 1938 года Ходжа был направлен в СССР, где находился чуть больше года. В Москве Энвер учился в институте Маркса-Энгельса-Ленина и в Институте иностранных языков, продолжая заниматься переводами на албанский речей и книг Сталина, Молотова, Вышинского. В апреле 1938 года он впервые встретился со Сталиным и Молотовым. Эта встреча явилась важнейшим событием в жизни, способствовала идейной убеждённости Ходжи, пообещавшего своим собеседникам сплотить албанских коммунистов в единую большевистскую партию. Это обещание он впоследствии сдержал.

Борьба с оккупантами

Когда в апреле 1939 года Албанию оккупировали войска Муссолини, Ходжа лишился учительской работы за отказ вступать в Албанскую фашистскую партию. По решению Исполкома Коминтерна Ходжу переправили в Албанию вместе с двумя помощниками из ЦК ВКП(б), которые обеспечивали связь со Сталиным.

Итальянский оккупационный суд заочно приговорил Ходжу к смерти. Но несмотря на это он активно занимался антифашистской деятельностью: писал прокламации и статьи, организовывал, работая на нефтепромыслах, лесоразработках, в морских портах, профсоюзах, участвовал в акциях протеста против итальянских оккупантов.

Одновременно с этим он добивался руководящего положения в создававшейся тогда компартии Албании. В Албании участились диверсии и другие акты саботажа против итальянцев. Партизанские отряды всё чаще вступали в бои с оккупантами и коллаборационистами. Наиболее активным партизанское движение было в южной Албании, его руководителями являлись Ходжа, Шеху, Банлуку, Леши, Пеза. Он организовал табачную лавку в Тиране, ставшую местом встреч небольшой коммунистической группы.

7 ноября 1941 года, в Тиране, подпольная конференция коммунистов провозгласила создание Компартии Албании. Ходжа стал заместителем первого секретаря К. Дзодзе. Кроме того, он был утверждён в качестве главнокомандующего партизанскими формированиями.

1 января 1945 году Ходжа женился на 24-летней Неджмие Джуглини, служившей в 1-й дивизии Нацонально-освободительной армии. Неджмие Ходжа стала единомышленницей и сподвижницей мужа во всех его начинаниях. Была членом ЦК, директором Института исследований марксизма-ленинизма и Высшей партийной школы, после смерти мужа возглавляла Демократический фронт Албании (так с 1946 года стал называться созданный в 1943 году Национально-освободительный фронт).

Осенью 1942 года Ходжа приехал в Москву, где встретился со Сталиным, Молотовым, Ждановым, Маленковым, Микояном и Димитровым. Он заверил их в неотвратимости разгрома фашистов и их пособников, в намерении построить социализм в Албании на основе учения Ленина—Сталина. В конце визита, в декабре 1942 года, Ходжа выступил с заявлением, в котором подчёркивалась необходимость восстановления независимости Албании и отвергались территориальные претензии Италии и Греции. Это заявление явилось ударом по планам Черчилля, который не исключал возможности послевоенного раздела Албании между Италией, Грецией и Югославией.

После успешных операций Албанской народно-освободительной армии (АНОА) стратегическая инициатива в Албании полностью перешла к коммунистам. В сентябре 1943 года итальянская армия капитулировала и расположенная в Албании 9-я итальянская армия присоединилась к Албанским партизанам под предводительством Энвера Ходжи. Итальянские генерал Камыниело и сержант Терцилио Кардинали преобразовали 9-ю итальянскую армию в партизанский отряд «Антонио Грамши». В октябре 1944 года немецкие войска в Албании были разгромлены, их остатки ушли в Югославию, АНОА участвовала вместе с итальянцами в освобождении северо-западной Греции, а также Черногории, Македонии и Сербии (Косово). С октября 1944 года Э. Ходжа стал премьер-министром и одновременно министром иностранных дел во вновь сформированном правительстве. Верховным главнокомандующим Энвер Ходжа оставался вплоть до своей кончины.

На Потсдамской конференции (1945) Сталин предостерёг Черчилля от реализации планов раздела Албании.

Социальные и экономические реформы

Ходжа объявил себя убеждённым марксистом-ленинцем и восхищался личностью Сталина. О своей поддержке новой Албании Сталин заявил Ходже лично в период его визита в СССР в июне 1945 года. Ходжа присутствовал на Параде Победы, был в Сталинграде, получил заверения в советской технической и научной помощи. Уже в августе 1945 года в Албанию прибыли первые советские пароходы с продовольствием, оборудованием, машинами, медикаментами.

В страну стали приезжать из СССР геологи, нефтяники, конструкторы, преподаватели, врачи. Сотни албанских студентов начали обучаться в советских вузах. Э. Ходжа сказал в том же году, что Албании предстоит индустриализация, коллективизация, «культурное перевоспитание народа» и она пойдёт по пути СССР[3].

Сразу после войны возник конфликт между Ходжей и Тито. Тито, Джилас и Кардель уговаривали Энвера поддержать идею образования конфедерации и вхождения Албании в состав Югославии. Но Ходжа был непреклонен. Он убеждал Политбюро ЦК ВКП(б) в опасности политики Тито, предупреждал, что Белград обманывает сталинское руководство. Когда его бывшие союзники — югославские коммунисты — идеологически разошлись с Москвой в 1948 году, он порвал с ними отношения.

Ходжа и его сторонники, поддерживаемые Москвой, в 1947 году совершили переворот в партии. Энвер стал первым секретарём ЦК, а М. Шеху — его первым заместителем. Позднее, в 1954 году, Шеху был назначен премьер-министром.

Летом 1947 года Ходжа вновь приехал в СССР. Сталин вручил ему орден Суворова, который Энвер всегда надевал во время официальных церемоний. Албании был предоставлен льготный кредит на закупку разнообразных советских товаров. Ходжа заявил на обеде в Кремле, что «Сталин и Советский Союз — наши спасители и товарищи. Мы, албанцы, клянёмся вам в вечной дружбе и преданности». В 1950 году Албания вступила в СЭВ, а в 1955 году — в Варшавский договор.

После того, как Ходжа стал лидером партии, его именем был назван первый в Албании автотракторный комбинат, построенный в Тиране в 1946 году с помощью СССР. Впоследствии имя Ходжи было присвоено многим заводам, колхозам, улицам, школам, горным вершинам, а также столичному университету. I съезд Коммунистической партии Албании, переименованной в Албанскую партию труда, состоявшийся в 1948 году, декларировал приверженность опыту СССР и ВКП(б), солидаризировался с Коминформбюро и призвал албанцев выполнять «сталинские пятилетки». На этом съезде присутствовал и выступил Шепилов. В 1948—1951 годах в стране и партии развернулась кампания «борьбы с врагами народа и агентурой Тито». Согласно уголовному кодексу Албании (1948) максимальный срок ссылки или тюремного заключения составлял 30 лет. Был организован показательный процесс над «титовцами», по результатам которого был казнён партийный соперник Ходжи Кочи Дзодзе и приговорён к 20-летнему заключению его сподвижник Панди Кристо.

II съезд Албанской партии труда (1952) объявил о завершении восстановления страны и её планомерном развитии. Первый 5-летний план Албании был разработан в советском Госплане. Сталин и Ходжа внесли в этот план ряд корректив, после чего его направили в Албанию, где разворачивались коллективизация сельского хозяйства, строительство электростанций и предприятий, перерабатывавших разнообразное албанское сырьё. Начали развиваться связи Албании с Китаем, Вьетнамом, ГДР и другими странами народной демократии. В начале 50-х годов в Тиране и Дурресе были сооружены заводы-дубликаты ЗИС и ЗИМ — подарок Сталина Албании. С помощью СССР строились железные дороги и школы, новые города и посёлки, оснащалась албанская армия.

В речи на XIX съезде КПСС Ходжа высказался о положительной роли Сталина, успехах СССР, критиковал США, Запад и Тито. Ещё будучи в Москве, Ходжа одобрил очередную «чистку» в Албании, которая продолжалась до 1955 года. Вернувшись в Тирану в январе 1953 года, он чуть позже узнал о кончине Сталина.

Он стал более осторожным с новыми лидерами в Москве и более жёстким в своей собственной стране. 5 марта 1953 года он не поехал на похороны Сталина, сославшись на внезапную болезнь. Не присутствовал в те дни в Москве и Мао Цзэдун. И Ходжа, и Мао подозревали окружение Сталина в заговоре против него.

Внешняя политика

Внешне ничего не менялось: Ходжу, как и прежде, в советской прессе называли другом и союзником, а Албанию — братской страной. Но подспудно противоречия нарастали. Ходжа был не согласен с политикой либерализации жизни СССР, проводимой Хрущёвым. На XX съезде КПСС, когда Хрущёв выступил с закрытым докладом о «культе личности» Сталина, Ходжа и Чжоу Эньлай в знак протеста покинули съезд, не дождавшись его закрытия. Вскоре состоялся III съезд АПТ (1956), на котором многие делегаты, под влиянием хрущёвского доклада в Москве, подвергли резкой критике Ходжу и Шеху. Предполагают, что эта акция была подготовлена с помощью хрущёвского Политбюро.

Однако в том же году в Албании началась новая кампания борьбы с «реставраторами капитализма», в ходе которой были репрессированы сотни оппонентов Ходжи и члены их семей. Руководство Албании (вместе с лидерами КНР) отказалось от десталинизации географических названий и страны в целом. Более того, в канун 80-летия Сталина Э. Ходжа учредил орден СталинаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2628 дней]. Советско-албанские отношения ухудшились и через несколько лет были прерваны на долгие годы. Разрыв с Албанией лишил СССР военно-морской базы на Балканах и способствовал падению авторитета Хрущёва. Официальный албанский взгляд на эти событии дан в романе Исмаиля Кадаре «Dimri i vjetmisë së madhe» (русский перевод «Суровая зима» 1992). Среди персонажей этой книги Ходжа, Хрущёв, Долорес Ибаррури. Ходжу автор, по собственному признанию, наделил качествами, которыми тот в действительности не обладал, например гуманностью. Кадаре не говорит о попытках албанского руководства разыграть «китайскую карту». Энвер представлен как наследник всех албанских национальных героев, начиная с легендарных илирийских царей, боровшихся за независимость в одиночку. Одновременно с этим албанские лидеры сблизились с Китаем. Руководство КНР в 1957 году заверило Ходжу в политической и экономической поддержке.

Летом 1959 года Хрущёв приехал в Албанию, надеясь заставить её лидеров изменить политику, и пригрозил прекратить помощь Тиране. Разногласия урегулировать не удалось.

В 1962 году Албания вышла из СЭВ, а в 1963 году заявила, что не намерена выплачивать долги СССР и его союзникам.

Ходжа переориентировался на Китай и «закрыл» страну для всего остального мира. В шестидесятые-семидесятые годы Албания сотрудничала с Китаем, его экономическая и техническая помощь была ей необходима. Располагая разнообразными природными ресурсами, страна остро нуждалась в перерабатывающих отраслях промышленности, коммуникациях, в инвестициях и квалифицированных кадрах. Оборонный потенциал Албании тоже поддерживался в те годы за счёт импорта. Поэтому Ходжа, несмотря на идеологическую «несовместимость» с маоистами, всячески содействовал албано-китайскому сотрудничеству.

С 1962 по 1972 год Албания представляла интересы КНР в ООН, а с 1972 года китайцы и албанцы в ООН совместно критиковали руководство СССР и США, призывали развивающиеся страны объединиться в борьбе со сверхдержавами. Для КНР Албания долгое время оставалась единственным политическим союзником в Европе и мире, «глашатаем» в ООН и важным пропагандистским партнёром.

В конце шестидесятых годов КНР пошла на примирение с Западом. Албано-китайские отношения резко ухудшились. В 1968 году Ходжа заявил о выходе из Варшавского договора в связи с вводом войск в Чехословакию. Единственной страной Варшавского блока, с которой поддерживались отношения, была Румыния, лидер которой, Чаушеску, осудил вторжение в Чехословакию. По мере возможностей албанские власти и спецслужбы старались содействовать ортодоксально-коммунистическим группировкам в странах Восточной Европы, в частности Коммунистической партии Польши[4] Казимежа Мияля[5].

Ходжа продолжал оказывать помощь Индокитаю, арабским странам, жертвам «израильской агрессии» (а также Западносахарской республике, провозглашённой в 1967 году и боровшейся с марроканской интервенцией), активизировал отношения с Кубой и с Венгрией. В связи с сокращением экономических контактов с Китаем Албания возобновила торговлю со странами СЭВ, кроме СССР. Продолжая критиковать Тито, Ходжа санкционировал торговый обмен и с Югославией. Но от сотрудничества с Западом Албания по-прежнему решительно отказывалась.

Энвер Ходжа с уважением относился к де Голлю, который, в свою очередь, симпатизировал Ходже и Албании, не зависящей от США и СССР. Это способствовало развитию албано-французских связей, в том числе и в военной области. По многим проблемам (Индокитай, Южная Африка, ядерные вооружения) де Голль и Ходжа имели сходные позиции. VIII съезд АНТ (1981) провозгласил победу социализма и начало строительства коммунизма в Албании. Одновременно Ходжа начал пробовать расширять внешнеэкономические связи.

Экономические причины вынудили Албанию увеличить торговлю с Югославией, скандинавскими странами, со странами СЭВ (кроме СССР), Ираном и возобновить с 1984 года торговый обмен с Китаем. Ходжа не примирялся с руководством СССР. Советское руководство не отвечало на критику Тираны с 1965 года. Албанию замалчивали в средствах массовой информации. Советская пропаганда умалчивала о развитии Албании.

Внутренняя политика

Внутренняя политика Ходжи соответствовала «сталинской модели», которую он признавал наиболее приемлемой, а культ личности Ходжи в Албании напоминал культ личности Сталина, которого он считал образцом руководителя. В частности, военная форма и знаки различия в Албании были скопированы с советских образцов сталинских времён. Внутри страны албанская тайная полиция «Сигурими» использовала репрессивные методы, позаимствованные у КГБ и восточногерманского министерства госбезопасности. Чтобы искоренить активность внутренней оппозиции, власти прибегали к систематическим «чисткам» — противников режима увольняли с работы, направляли на каторжные работы и даже казнили. Количество политических казней за сорокалетнее правление Энвера Ходжи оценивается в 5—7 тысяч человек, более 34 тысяч были осуждены на различные тюремные сроки, из них около 1 тысячи умерли в заключении[6]. Интернированию и депортациям подверглись 50 тысяч человек[7]. Задержания, допросы, принудительные работы, полицейский надзор применялись, по имеющимся данным, к трети населения Албании[8][9].

Политические репрессии, начавшись в 1940-х, не прекращались до 1980-х годов — против «фашистов и буржуазных элементов», против «титовцев», принудительная атеизация, регулярное раскрытие заговоров (наиболее известны — «военный заговор» середины 1970-х и «заговор Шеху» начала 1980-х). Под руководством Ходжи была осуществлена Резня 1951 года в Албании — бессудное убийство 22 оппозиционных интеллигентов и предпринимателей в феврале 1951 года. В качестве предлога был использован взрыв в советском посольстве, устроенный подпольщиками-антикоммунистами, в результате которого были выбиты стёкла в нескольких посольских окнах[10]. Вскоре после расстрела 26 февраля 1951 Ходжа призвал к «бдительности и беспощадности в классовой борьбе» во имя «любви к Сталину — гению, отцу и спасителю»[11].

До конца 1980-х годов в Албании сохранялся культ Сталина, его именем назывался современный город Кучова, произведения Сталина переиздавались (в том числе на русском языке), дни рождения и смерти Сталина официально широко отмечались (как и ленинские дни, и годовщина Октябрьской революции). Уже после смерти Ходжи, в 1986 году, по случаю кончины В. М. Молотова в Албании был объявлен национальный траур.

Идеологические враги режима именовались «хрущёвцами» и «титовцами»; им приписывалась связь с властями СССР и граничившей с Албанией Югославии. Употребление этих ярлыков было аналогично «троцкистам» в СССР в 1930-е годы.

В условиях конфронтации с другими соцстранами Восточной Европы Ходжа призывал «жить, работать и бороться как в окружении», исходя из тезиса «строительства коммунизма в окружении ревизионистов и империалистов». На вооружение были взяты советские лозунги и методы тридцатых-сороковых годов.

В Албании всё было подчинено «блокадной» жизни. Проводились «антиревизионистские» кампании, «чистки» партгосаппарата. В стране ускоренно внедрялся продуктообмен, заменявший товарно-денежные отношения. Гражданам было запрещено иметь автомашину, дачу, слушать рок-музыку, джаз, носить джинсы, пользоваться «вражеской» косметикой и тому подобным.

В 1967 году, по прошествии двух десятилетий, происходили всё более жёсткие гонения на церковь, Ходжа торжественно провозгласил свою страну первым атеистическим государством в истории. Вдохновляемый китайской культурной революцией, он подверг конфискации имущество и здания мечетей, церквей, монастырей и храмов. Многие из этих зданий были демонтированы, в других размещали мастерские, склады, конюшни и кинотеатры. Родителям запрещали давать детям церковные имена[12]. Преследованиям подвергалось даже тайное соблюдение религиозных обрядов. Известен случай казни в Шкодере католического священника, крестившего ребёнка в домашних условиях[12].

В Албании выросло целое поколение, не посещавшее церквей и мечетей. Ходжа говорил: «У албанцев нет идолов и богов, но есть идеалы — это имя и дело Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина»[13].

Ходжа считал, что если политические деятели, а тем более коммунисты имеют привилегии, то партия не может считаться коммунистической, а страна — социалистической. С середины восьмидесятых годов по его указанию снижалась заработная плата работников партийного и государственного аппарата. Это позволило сэкономить деньги на увеличение пенсий и пособий, оплаты труда в сельском хозяйстве, увеличение окладов рабочих и служащих.[3]

В 1960 году был отменён подоходный налог, а в 1985 году упразднён налог на холостяков и малосемейных. С середины 1970-х годов до 1990 года включительно в стране ежегодно снижались розничные цены на многие товары и услуги.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2857 дней]
Важным компонентом энверистской политики был национализм. Пропагандировалась теория происхождения албанцев от илирийцев, которые таким образом оказывались древнейшим народом на Балканах. Поощярялись илирийские исследования (для сравнения: дакийские в чаушесковской Румынии), называние детей именами илирийских царей и героев. Илирийская теория нашла отражение в некоторых произведениях Исмаиля Кадаре.
К положительным тенденциям можно отнести политику эмансипации женщин и почти полную ликвидацию традиционных бичей Албании: малярии, сифилиса, кровной мести. Последняя возродилась в 1990-е годы, особенно после так называемой революции вкладчиков в 1997 году.
В стране была создана система высшего образования (Университет Тираны), профессиональный театр, включая оперу, телевидение. Всё это отсутствовало в довоенной Албании и было создано во многом благодаря советской, а потом китайской помощи.

Разрыв с Китаем. Полная изоляция

После VII съезда АПТ (1976) в Албании был принят закон, запрещавший иностранные кредиты и займы. К тому времени в стране действовал социально-экономический механизм, являвшийся точной копией механизма, действовавшего в 1946—1953 годах в СССР. Албания перешла к полному самообеспечению продовольствием, медикаментами, промышленным и энергетическим оборудованием, стала экспортировать многие промышленные товары, сокращая вывоз сырья. Ходжа с этого времени мог позволить себе рассориться с Китаем, ещё более усилив централизацию всех ресурсов Албании и её внешнеполитическую изоляцию. Однако некоторые коллеги Ходжи (в том числе министр обороны Бекир Баллуку, министр экономики Абдил Келлези, Тоди Лубоня) пытались убедить его активизировать связи со странами СЭВ и с Югославией, не идти на «масштабный» разрыв с КНР.

Он объявил колеблющихся врагами народа и партии. В стране вновь была развёрнута «чистка кадров всех уровней», продолжавшаяся вплоть до кончины Энвера.

В 1978 году Китай прервал всякие отношения с Албанией. Бывшие «друзья» превратились в «банду оппортунистов и наймитов Запада». После ссоры с Китаем Албания стала ещё более закрытой, чем после её разрыва с СССР. Неосталинские кампании в стране стали ежегодными. При этом Ходжа обвинял в ревизионизме и Москву, и Пекин.

В 1981 году Ходжа провёл новую чистку, предав казни нескольких партийных и государственных чиновников. 17 декабря при неясных обстоятельствах погиб Мехмет Шеху, считавшийся второй фигурой албанского коммунистического руководства. Шеху был объявлен изменником и заговорщиком. Комментаторы предположили, что устранение Шеху произошло в ходе борьбы трёх тенденций в руководстве АПТ: примирения с СССР, постепенного открытия Западу и сохранения статус-кво[14] (Ходжа был приверженцем последнего).

В 19831985 годах здоровье Ходжи резко ухудшилось, он перенёс инфаркты, инсульты, у него обострился диабет. Он удалился от дел, передав большую их часть Рамизу Алии. В марте 1985 года врачи предписали Ходже длительный отдых ввиду нарастающей сердечной недостаточности.

Группа Мустафы. Попытка покушения

25 сентября 1982 года группа эмигрантов-антикоммунистов во главе с Шевдетом Мустафой нелегально проникла в Албанию с целью убийства Ходжи. Мустафа ставил задачу свержения коммунистического режима и восстановления монархии[15].

Пробираясь в Тирану, Мустафа совершил несколько убийств, в частности, застрелил патрульного МВД. 27 сентября 1982 года он был блокирован госбезопасностью, отказался сдаться и погиб в перестрелке[16]. Погибли и двое его соратников.

Лишь один из членов группы, бывший служащий «Сигурими» Халит Байрами, остался жив и предстал перед судом[17]. После процесса он был депортирован из Албании и вернулся в Новую Зеландию. Столь снисходительное решение, возможно, объяснялось тем, что в годы службы в «Сигурими» Байрами конфликтовал с Шеху, который на момент процесса считался врагом режима. Кроме того, Байрами дал затребованные показания на преемника и сподвижника Шеху Кадри Хазбиу, осуждённого и расстрелянного в сентябре 1983[18]. Репрессиям подверглись близкие родственники Шеху, в том числе вдова Фикирете (член ЦК АПТ) и племянник Фечор (преемник Хазбиу во главе МВД).

Акция Шевдета Мустафы единственная документально подтверждённая попытка покушения на Энвера Ходжу.

Смерть

Ночью 11 апреля 1985 года, после кровоизлияния в мозг, Энвер Ходжа скончался в возрасте 76 лет, спустя ровно месяц после прихода к власти Горбачёва в СССР.

Траур в Албании длился 9 дней. Из-за рубежа в Тирану допустили только лидеров «истинных марксистско-ленинских партий» и эмиссаров из КНДР, Вьетнама, Кубы, Румынии, Лаоса, Кампучии, НДРЙ, Никарагуа, Ирана и Ирака. Телеграммы соболезнования, присланные из зарубежных стран, в том числе из СССР, Китая и Югославии, албанцы отправили обратно, кроме соболезнований от Ф. Кастро, Н. Чаушеску и Ким Ир Сена. Прощание с Ходжей происходило во дворце имени Сталина в Тиране.

Могила и музей Э. Ходжи

В русскоязычной прессе нередко встречаются утверждения,[19] что тело Энвера Ходжи было забальзамировано и помещено в мавзолей. На деле,[20] албанский лидер был погребён на кладбище Павших героев нации в Тиране. В мае 1992 г. тело Энвера Ходжи было тайно эксгумировано новыми властями Албании и перезахоронено на общественном кладбище на окраине Тираны. При этом надгробная плита была изъята и использована для создания памятника английским солдатам союзных войск. Здание, которое ошибочно называют «мавзолеем», было построено как Музей Энвера Ходжи, который открылся 14 октября 1988 года (к 80-летию со дня рождения Э. Ходжи). В настоящее время экспозиция музея демонтирована, внешний облик здания изменён, а внутри располагается культурно-выставочный центр.

Итоги правления

Энвер Ходжа пытался построить социалистическое государство по советской модели сталинского периода. Руководил страной в условиях практически полной международной изоляции.

Албанская пропаганда заявляла, что коммунистическая Албания полностью обеспечила свои потребности в продовольствии, развивает промышленность, электрифицировала большинство сельских районов, искоренила неграмотность и болезни.

По состоянию на 1985 год в НСРА при населении в 3 072 000 человек было построено 780 920 пулемётных бункеров и 3450 бомбоубежищ. Свыше трети населения (1 260 000) пребывали в тюрьмах, ещё треть (980 000) служили в Албанской Народно-Революционной Армии и Военной Полиции. Первые годы после смерти Энвера Ходжи прошли под знаком его заветов. В 1988 году торжественно отмечалось его восьмидесятилетие, воздвигались памятники, музеи. Впрочем, после смерти Ходжи внутренняя и внешняя политика Албании стали менее жёсткой, вследствие общего кризиса коммунистической системы в Восточной Европе. В Албании это привело к отказу в 1990 году от однопартийной системы, а также к поражению реформированной Социалистической партии на выборах 1992 года.

В начале девяностых общество Албании раскололось. Было отмечено, что на юге преобладали энверисты, на севере его противники. Происходило уничтожение монументов и других памятных знаков, связанных с Ходжей и коммунистическим прошлым. Энверисты угрожали пойти в поход на Тирану и расправиться с Рамизом Алией как не защитившим память вождя. Происходили столкновения, с обеих сторон имелись жертвы. Анархия девяностых породила ностальгию по эпохе Ходжи, и в настоящее время среди ряда организаций популярен девиз: «При Энвере был порядок».

Образ в литературе

В повести Исмаиля Кадаре «Прощальный подарок зла» Ходжа, не названый по имени, сопоставляется с Антихристом. В романе «Spiritus» («Дух») того же автора дан портрет диктатора в последние годы его жизни.

О встрече с албанским вождём рассказывает Жоржи Амаду в мемуарной книги «Каботажное плаванье».

Ходжа упоминается в романе В. Аксёнова «Остров Крым». Довольно положительный образ лидера Албании введён в повести белорусского писателя Винцеся Мудрова «Албанское танго».

Сочинения

В Викицитатнике есть страница по теме
Энвер Ходжа
  • Ходжа Э. [www.lib.ru/POLITOLOG/ALBANIA/hrushewcy.txt Хрущёвцы]
  • Ходжа Э. Титовцы. Издательство РКПО «Русь». Санкт-Петербург (в выходных данных указан «Ленинград»). 1997.
  • Ходжа Э. Хрущёв убил Сталина дважды [Текст] / Э. Ходжа. — М. : Алгоритм : Эксмо, 2010. — 224 с. — (Загадка 1937 года). — ISBN 978-5-699-42714-7
  • [www.marxists.org/reference/archive/hoxha/index.htm Архив произведений Э. Ходжи]  (англ.)
  • [www.marxists.org/espanol/enver/1960nov.htm Выступление на Совещании коммунистических и рабочих партий, 1960 г.]  (исп.)
  • [www.enverhoxha.ru/#archive Энвер Ходжа. Его жизнь и работа. Архивные материалы. Произведения, переведённые на русский язык]  (рус.)

Напишите отзыв о статье "Ходжа, Энвер"

Примечания

  1. [www.enverhoxha.ru/enver_hoxha_questions_answers_2.htm Раздел «Вопросы — ответы» сайта «Энвер Ходжа. Его жизнь и работа». Страница 2]
  2. Ходжа Энвер — статья из Большой советской энциклопедии.
  3. 1 2 Мусский И. А.. Сто великих диктаторов. Проверено 2002. М.: Вече.
  4. [www.polityka.pl/tygodnikpolityka/historia/1530859,1,historia-radia-tirana.read Albańska przygoda towarzysza Mijala]
  5. [histmag.org/Kazimierz-Mijal-marksista-bezkompromisowy-10590;2 Kazimierz Mijal — marksista bezkompromisowy]
  6. [www.worldbulletin.net/index.php?aType=haber&ArticleID=55389 Albanians want Hoxha stripped of hero titles]
  7. [www.pakufije.com/2014/12/01/a-mund-te-quhet-thjesht-diktature-regjimi-komunist-shqiptar/ A mund të quhet thjesht diktaturë regjimi komunist shqiptar?]
  8. Lavinia Stan. Transitional Justice in Eastern Europe and the former Soviet Union: Reckoning with the communist past. Routledge; 1 edition, 2008.
  9. [www.liquisearch.com/sigurimi/activities Sigurimi — Activities]
  10. Uran Butka. Bombë në Ambasadën Sovjetike, 2008.
  11. [www.flurudha.com/2015/02/26-shkurt-1951-hidhet-nje-bombe-thyhen.html 26 shkurt 1951/ Hidhet një bombë, thyhen dy xhama, pushkatohen: 22 intelektualë!]
  12. 1 2 Смирнова Н. Д. История Албании в XX веке / Н. Д. Смирнова; Институт всеобщей истории. — М: Наука, 2003. — 431 с.
  13. www.kyrgyznews.com/news.php?readmore=4503 Албания: Энвер Ходжа, изоляция, Итоги правления.
  14. «За рубежом». Обозрение иностранной прессы. № 51, 1981
  15. [www.zeriikosoves.org/index.php?option=com_content&view=article&id=842:zbuluesi-ushtarak-xhevdet-mustafa-do-vendoste-monarkine&catid=27:dossier&Itemid=31 Zbuluesi ushtarak: Xhevdet Mustafa do vendoste monarkinë]
  16. [www.shqiperia.com/lajme/lajm/nr/9174/Zbulohen-dokumentet-e-CIA-s-dhe-FBI-se-per-Xhevdet-Mustafen Zbulohen dokumentet e CIA-s dhe FBI-se per Xhevdet Mustafen]
  17. [www.panorama.com.al/2011/08/12/rrefimi-i-halit-bajramit-une-njeriu-i-hazbiut-ne-banden-e-xhevdet-mustafes/ Rrëfimi i Halit Bajramit: Unë, njeriu i Hazbiut në bandën e Xhevdet Mustafës]
  18. [rufabula.com/articles/2015/09/25/the-feat-of-shevdet Подвиг Шевдета]
  19. [www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=318792&print=true Вечно живые иностранцы]
  20. [www.enverhoxha.ru/enver_hoxha_photogallery_28.htm Могила Энвера Ходжа на Мемориальном кладбище «Павших героев нации» в Тиране]

Ссылки

  • [www.enverhoxha.info/indexeng.htm Албанский сайт, посвящённый Энверу Ходже]  (англ.)
  • [www.enverhoxha.ru Энвер Ходжа. Его жизнь и работа. Сайт на русском языке]  (рус.)
  • [www.enver-hoxha.net/ www.enver-hoxha.net/]
  • [ng.ru/politic/2008-11-19/6_albania.html Человек, отменивший религию]
  • [www.kosovo.ws/history/manach-tito.htm Броз Тито, Энвер Ходжа, Иосиф Сталин и НАТО в битве за Косово]
  • [web.archive.org/web/20091213181716/www.zn.ua/3000/3900/47708/ Албания: страна «мерседесов» и пулемётных бункеров]

Отрывок, характеризующий Ходжа, Энвер

Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.
У Яузского моста все еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами подошел к Кутузову и стал по французски говорить ему что то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше и есть одна армия.
– Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! – сказал он.
Кутузов глядел на Растопчина и, как будто не понимая значения обращенных к нему слов, старательно усиливался прочесть что то особенное, написанное в эту минуту на лице говорившего с ним человека. Растопчин, смутившись, замолчал. Кутузов слегка покачал головой и, не спуская испытующего взгляда с лица Растопчина, тихо проговорил:
– Да, я не отдам Москвы, не дав сражения.
Думал ли Кутузов совершенно о другом, говоря эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, сказал их, но граф Растопчин ничего не ответил и поспешно отошел от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Растопчин, взяв в руки нагайку, подошел к мосту и стал с криком разгонять столпившиеся повозки.


В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади верхом, с большой свитой, ехал сам неаполитанский король.
Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».
Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом длинноволосого начальника.
– Что ж, это сам, что ли, царь ихний? Ничево! – слышались тихие голоса.
Переводчик подъехал к кучке народа.
– Шапку то сними… шапку то, – заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, что ему говорили, и прятался за других.
Мюрат подвинулся к переводчику в велел спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что, вероятно, там засада.
– Хорошо, – сказал Мюрат и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.
Артиллерия на рысях выехала из за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из за щитов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место не было Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно, кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал «feu!» [пали!], и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
Несколько мгновений после того, как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из за дыма появилась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! – повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом, вдоль стен, к Знаменке.
– Enlevez moi ca, [Уберите это,] – сказал офицер, указывая на бревна и трупы; и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez moi ca», – сказано только про них, и их выбросили и прибрали потом, чтобы они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s'etaient empares des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques'uns et on purgea le Kremlin de leur presence. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели ружьями арсенала и стреляли во французов. Некоторых из них порубили саблями, и очистили Кремль от их присутствия.]
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон сената на площадь и раскладывали огни.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том, чтобы завоевать, а только в том, чтобы удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного, и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы, очевидно, должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.
В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры. люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет в куче по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.
Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимой звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, все таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев поместиться еще, солдаты бежали на улицу осматривать город и, по слуху о том, что все брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая себе коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.

Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme feroce de Rastopchine [дикому патриотизму Растопчина]; русские – изуверству французов. В сущности же, причин пожара Москвы в том смысле, чтобы отнести пожар этот на ответственность одного или несколько лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стоит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme feroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей – не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а, во всяком случае, хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.
Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина и русским обвинять злодея Бонапарта или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города, только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба соли и ключей французам, а выехали из нее.


Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2 го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру.
Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных дней в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он сам не знал, как и когда, но мысль эта овладела им теперь так, что он ничего не помнил из прошедшего, ничего не понимал из настоящего; и все, что он видел и слышал, происходило перед ним как во сне.
Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его, и которую он, в тогдашнем состоянии, но в силах был распутать. Он поехал на квартиру Иосифа Алексеевича под предлогом разбора книг и бумаг покойного только потому, что он искал успокоения от жизненной тревоги, – а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противоположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым. Он искал тихого убежища и действительно нашел его в кабинете Иосифа Алексеевича. Когда он, в мертвой тишине кабинета, сел, облокотившись на руки, над запыленным письменным столом покойника, в его воображении спокойно и значительно, одно за другим, стали представляться воспоминания последних дней, в особенности Бородинского сражения и того неопределимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием они. Когда Герасим разбудил его от его задумчивости, Пьеру пришла мысль о том, что он примет участие в предполагаемой – как он знал – народной защите Москвы. И с этой целью он тотчас же попросил Герасима достать ему кафтан и пистолет и объявил ему свое намерение, скрывая свое имя, остаться в доме Иосифа Алексеевича. Потом, в продолжение первого уединенно и праздно проведенного дня (Пьер несколько раз пытался и не мог остановить своего внимания на масонских рукописях), ему несколько раз смутно представлялось и прежде приходившая мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта; но мысль эта о том, что ему, l'Russe Besuhof, предназначено положить предел власти зверя, приходила ему еще только как одно из мечтаний, которые беспричинно и бесследно пробегают в воображении.
Когда, купив кафтан (с целью только участвовать в народной защите Москвы), Пьер встретил Ростовых и Наташа сказала ему: «Вы остаетесь? Ах, как это хорошо!» – в голове его мелькнула мысль, что действительно хорошо бы было, даже ежели бы и взяли Москву, ему остаться в ней и исполнить то, что ему предопределено.
На другой день он, с одною мыслию не жалеть себя и не отставать ни в чем от них, ходил с народом за Трехгорную заставу. Но когда он вернулся домой, убедившись, что Москву защищать не будут, он вдруг почувствовал, что то, что ему прежде представлялось только возможностью, теперь сделалось необходимостью и неизбежностью. Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его с тем, чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона.
Пьер знал все подробности покушении немецкого студента на жизнь Бонапарта в Вене в 1809 м году и знал то, что студент этот был расстрелян. И та опасность, которой он подвергал свою жизнь при исполнении своего намерения, еще сильнее возбуждала его.
Два одинаково сильные чувства неотразимо привлекали Пьера к его намерению. Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25 го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал, не раздеваясь, на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое – было то неопределенное, исключительно русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. В первый раз Пьер испытал это странное и обаятельное чувство в Слободском дворце, когда он вдруг почувствовал, что и богатство, и власть, и жизнь, все, что с таким старанием устроивают и берегут люди, – все это ежели и стоит чего нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить.
Это было то чувство, вследствие которого охотник рекрут пропивает последнюю копейку, запивший человек перебивает зеркала и стекла без всякой видимой причины и зная, что это будет стоить ему его последних денег; то чувство, вследствие которого человек, совершая (в пошлом смысле) безумные дела, как бы пробует свою личную власть и силу, заявляя присутствие высшего, стоящего вне человеческих условий, суда над жизнью.
С самого того дня, как Пьер в первый раз испытал это чувство в Слободском дворце, он непрестанно находился под его влиянием, но теперь только нашел ему полное удовлетворение. Кроме того, в настоящую минуту Пьера поддерживало в его намерении и лишало возможности отречься от него то, что уже было им сделано на этом пути. И его бегство из дома, и его кафтан, и пистолет, и его заявление Ростовым, что он остается в Москве, – все потеряло бы не только смысл, но все это было бы презренно и смешно (к чему Пьер был чувствителен), ежели бы он после всего этого, так же как и другие, уехал из Москвы.
Физическое состояние Пьера, как и всегда это бывает, совпадало с нравственным. Непривычная грубая пища, водка, которую он пил эти дни, отсутствие вина и сигар, грязное, неперемененное белье, наполовину бессонные две ночи, проведенные на коротком диване без постели, – все это поддерживало Пьера в состоянии раздражения, близком к помешательству.

Был уже второй час после полудня. Французы уже вступили в Москву. Пьер знал это, но, вместо того чтобы действовать, он думал только о своем предприятии, перебирая все его малейшие будущие подробности. Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением представлял себе свою погибель и свое геройское мужество.
«Да, один за всех, я должен совершить или погибнуть! – думал он. – Да, я подойду… и потом вдруг… Пистолетом или кинжалом? – думал Пьер. – Впрочем, все равно. Не я, а рука провидения казнит тебя, скажу я (думал Пьер слова, которые он произнесет, убивая Наполеона). Ну что ж, берите, казните меня», – говорил дальше сам себе Пьер, с грустным, но твердым выражением на лице, опуская голову.
В то время как Пьер, стоя посередине комнаты, рассуждал с собой таким образом, дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась совершенно изменившаяся фигура всегда прежде робкого Макара Алексеевича. Халат его был распахнут. Лицо было красно и безобразно. Он, очевидно, был пьян. Увидав Пьера, он смутился в первую минуту, но, заметив смущение и на лице Пьера, тотчас ободрился и шатающимися тонкими ногами вышел на середину комнаты.