Холодная война

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Холодная война

Берлинская стена на фоне Бранденбургских ворот, КПП «C» в Берлине, войска в Чехословакии, Ян Палах, демонстрация возле Берлинской стены, подписание соглашения о химическом разоружении Михаилом Горбачёвым и Джорджем Бушем.
Дата

5 марта 194626 декабря 1991 (фактически конфронтация завершилась к концу 1989 года, после Мальтийского саммита)[1]

Место

Мир

Причина

Идеологическая и политическая конфронтация двух блоков

Итог

распад социалистического лагеря[1][2][3]распад СССР, прекращение действия Варшавского договора, распад СЭВ, воссоединение Германии; расширение ЕС и НАТО[4]

Противники
ОВД и СЭВ:

СССР СССР
Албания
Болгария
Венгрия (с 1949)
ГДР ГДР
Польша
Румыния
Чехословакия
Куба Куба1961)
Вьетнам Вьетнам
Монголия


КНДР КНДР
Ангола Ангола1975)
Лаос Лаос
Афганистан1978)
КНР КНР
Югославия Югославия
НДР Йемен НДР Йемен
Мозамбик Мозамбик
Эфиопия1974)
 Конго
  Бенин (до 1990)
Кампучия1975)
Сомали (с 1969)
 Южный Вьетнам (1975-1976)
Демократическая Республика Мадагаскар (с 1975)


 Гвинея-Бисау
Египет (1952—1978)
Сирия Сирия
Ирак Ирак
Ливия1969)
ООП ООП
Алжир Алжир
Чили Чили (1970-1973)
Перу Перу (1968-1975)
Индия Индия
Индонезия Индонезия (1949—1965)
Никарагуа Никарагуа (1979—1990)
Кения Кения (до 1978)
Сенегал Сенегал (до 1980)
Мали Мали
Гана Гана (до 1966)
Гайана Гайана (с 1980)
 Мьянма (с 1948)
Шри-Ланка Шри-Ланка
Бангладеш Бангладеш
Финляндия Финляндия
Швеция Швеция (с 1957)
Бенин Бенин (1972-1975)
Восточный Тимор Восточный Тимор (1975-1978)
 Кабо-Верде
Восточно-Туркестанская Революционная республика (до 1949)
 Народная Республика Внутренней Монголии (до 1949)
Китайская Советская Республика (до 1949)
Танзания
Мехабадская республика (1946)
Демократическая Республика Азербайджан (1946)
Занзибар (1964)
Танганьика (1961-1964)
Народно-Революционное Правительство Гренады (1979-1983)
Буркина-Фасо (с 1984)
Того (по 1969)
Тунис Тунис
Ямайка (1972-1980)
Сан-Томе и Принсипи
Португалия Португалия (1974-1976)
Сейшельские Острова
Уганда (1966–1971, с 1979)
Судан (1965–1989)
Всепалестинское правительство
Замбия (с 1967)
Зимбабве Зимбабве
Бурунди Бурунди
Намибия Намибия (1990-1991)
Гвинея Гвинея (до 1984)
Руанда Руанда
Чад Чад (1979-1990)
Джибути Джибути
Вануату Вануату
Нигер Нигер (до 1974)
Мавритания Мавритания (до 1978)
ЦАР ЦАР (до 1976)
Камерун Камерун
Экваториальная Гвинея Экваториальная Гвинея
Западная Сахара
Гватемала Гватемала (до 1954)
Республика Конго (1960-1965)
Королевство Румыния (до 1947)
Северный Кипр
Государство Ва (с 1989)
Приднестровье Приднестровье (с 1990)
Корейская Народная Республика (1946)
Республика Гагаузия (с 1990)
Коморские Острова (до 1978)
Катанга Катанга
Республика Северных Соломоновых островов
Объединённая республика Сувадиве
Республика Кувейт (1990)
Гамбия Гамбия (1981)
Доминиканская Республика Доминиканская Республика (1963, с 1976)
Йеменская Арабская Республика Йеменская Арабская Республика (1962-1967)
Суринам Суринам (с 1980)
Южная Осетия Южная Осетия
Пакистан Пакистан (1971-1978)


ДАГ
Движение 26 июля
Вьетминь
Патет Лао
Вьетконг
Красные кхмерыК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 735 дней]
ННА
МПЛА
СВАПО
ФНОФМ
СФНО
Армия национального освобождения
Рабочая партия Курдистана
Коммунистическая партия Китая
Народный фронт освобождения Палестины
Революционные вооружённые силы Колумбии — Армия народа
Революционное движение имени Тупака Амару
Партия бирманской социалистической программы
Афро-Ширази (1957-1977)
Конголезская партия труда
Монгольская народная партия
Суданский социалистический союз
Движение за освобождение Сан-Томе и Принсипи
Баас
ФРЕЛИМО
Африканский национальный конгресс
Революционная армия народа (Аргентина)
Армия национального освобождения (Боливия)
Тупамарос
Фронт освобождения Квебека
Фронт освобождения Дофара
Фронт национального освобождения Конго
Союз народов Камеруна
Революционный фронт за независимость Восточного Тимора
Революционная армия народа (Сальвадор)
Патриотический союз Курдистана
Партизанская армия свободного галисийского народа
Канакский социалистический фронт национального освобождения
ГРАПО
Армия национального освобождения (Перу)
Альфаро жив, чёрт побери!
ПАИГК
Хузестан
Движение за свободное Папуа
ПАИКВ
Движение за автономию и независимость Канарского архипелага
Фронт национального освобождения (Алжир)
Фронт национального освобождения Корсики
Ирландская национальная освободительная армия
Гватемальская партия труда
Авами Лиг
Широкий фронт
Народное сообщество
Народная прогрессивная партия Гайаны
Индийский Национальный Конгресс
Партия независимости Пуэрто-Рико
Коммунистическая партия Малайи
Партия африканской солидарности
Мукти-бахини
Национальная партия Индонезии
Народная партия конвента
Союз африканского народа Зимбабве
ПОЛИСАРИО
Движение за деколонизацию и социальное освобождение
Коптская Фараонская Республика
Гватемальский национальный революционный союз
Фронт национального освобождения Чада
Фронт национального освобождения Уганды
Народная армия освобождения Судана (до 1989)
НДПА
Коммунистическая партия Бирмы
Партия чёрных пантер
Движение вооружённых сил (Португалия)
Армянская секретная армия освобождения Армении
Национально-освободительный фронт Македонии
Фракция Красной Армии
Фронт национального освобождения (Йемен)
Фронт за Освобождение Оккупированного Южного Йемена
Национальный демократический фронт (Йемен)
Сапатистская армия национального освобождения
F.R.A.P.
НФОЭ
Южной Кореи Народный фронт Комитет по подготовке
НФОТ
Амхарское Национально-Демократическое движение
Сомалийская революционная социалистическая партия
СВАНУ
Французская коммунистическая партия
Итальянская коммунистическая партия
Революционное движение 14 июня
Ирландская национальная освободительная армия
Коммунистическая партия Малайи
Революционная фебреристская партия
Парагвайская коммунистическая партия
Фронт освобождения Эритреи (до 1982)
Тамил-Илам
ЭТА
Революционно-демократический фронт эфиопских народов
Организация моджахедов иранского народа
ХАМАС
Хезболла
Коммунистическая партия Бразилии
Красная Армия Японии


Правительство в изгнании Сахары Арабской Демократической Республики
Правительство Восточного Туркестана в изгнании
Временное правительство Алжирской Республики
Правительство Намибии в изгнании
коалиционное правительство Демократической Кампучии
Республиканское правительство Испании в изгнании

НАТО и ЕЭС:

США США
Бельгия Бельгия
Великобритания Великобритания
Австралия Австралия (до 1986)
Новая Зеландия Новая Зеландия (до 1986)
Канада Канада (до 1982)
ЮАС ЮАС (до 1961)
Британская Индия Британская Индия (до 1947)
Франция Франция
Гваделупа
Мартиника
Реюньон
Французская Гвиана
Майотта
Французская Полинезия
Уоллис и Футуна
Новая Каледония
ФРГ ФРГ
Греция Греция
Дания Дания
Исландия Исландия
Испания Испания
Италия Италия
Канада Канада (с 1982)
Люксембург Люксембург
Нидерланды Нидерланды
Норвегия Норвегия
Португалия Португалия (до 1974,с 1976)
Ангола
Мозамбик
Гвинея
Острова Зелёного Мыса
Сан-Томе и Принсипи
Тимор
Макао
Индия (Португальская)
Турция Турция
 Ирландия (с 1973)


Япония Япония
Китайская Республика Китайская Республика (Тайвань)
Республика Корея Республика Корея
Австралия Австралия (с 1986)
Новая Зеландия Новая Зеландия (с 1986)
Южный Вьетнам Южный Вьетнам (до 1975)
Таиланд Таиланд
Бруней Бруней
Малайзия Малайзия
Сингапур
Сан-Марино Сан-Марино
Ватикан Ватикан
Израиль Израиль
Ливан Ливан
Иран Иран (до 1979)
Индонезия Индонезия (с 1965)
Пакистан Пакистан (до 1971,с 1978)
Саудовская Аравия Саудовская Аравия
ЮАР ЮАР (с 1961)
Мексика Мексика
Никарагуа Никарагуа (по 1979)
Чили Чили (с 1973)
Заир Заир
Кот-д’Ивуар Кот-д’Ивуар
Кения Кения (с 1978)
Сенегал Сенегал (с 1980)
Египет Египет (с 1978)
Бахрейн Бахрейн
Катар Катар
Кувейт Кувейт
ОАЭ ОАЭ
Оман Оман
Бенин Бенин (до 1972)
Гана Гана (с 1966)
Йеменская Арабская Республика Йеменская Арабская Республика (с 1967)
Колумбия Колумбия
Сальвадор
Эфиопия (по 1974)
Марокко Марокко
Королевство Лаос (по 1975)
Камбоджа Камбоджа (по 1970)
Кхмерская республика (по 1975)
Филиппины
Папуа-Новая Гвинея
Малави
Ботсвана
Гондурас
Гватемала
Аргентина
Бразилия
Парагвай
Боливия
Перу (до 1968, с 1975)
Венесуэла Венесуэла
Эквадор
Панама
Куба (до 1959)
Родезия
Зимбабве-Родезия
Объединённое королевство Ливия (1951-1969)
Королевство Ирак (до 1958)
Сирия Сирия (до 1963)
Гренада Гренада (до 1979, с 1983)
Ямайка Ямайка (до 1972, с 1980)
Уганда Уганда (1971-1979)
Коста-Рика Коста-Рика
Фиджи Фиджи
Федеративные Штаты Микронезии Федеративные Штаты Микронезии
Тувалу Тувалу
Тонга Тонга
Соломоновы Острова Соломоновы Острова
Самоа Самоа
Маршалловы Острова Маршалловы Острова
Тринидад и Тобаго Тринидад и Тобаго
Гаити Гаити
Либерия Либерия
Уругвай Уругвай
Доминиканская Республика Доминиканская Республика (до 1963, с 1966)
Антигуа и Барбуда
Багамы Багамы
Белиз Белиз
Доминика Доминика
Сент-Винсент и Гренадины Сент-Винсент и Гренадины
Сент-Китс и Невис Сент-Китс и Невис
Сент-Люсия Сент-Люсия
Королевство Афганистан (до 1973)
Республика Афганистан (до 1978)
Гайана Гайана (до 1980)
Суринам Суринам (до 1980)
Иордания Иордания
Нигер Нигер (с 1974)
Гамбия Гамбия (до 1981,с 1981)
Нигерия Нигерия
Сьерра-Леоне Сьерра-Леоне
Габон Габон
Того Того (с 1969)
Республика Верхняя Вольта (до 1983)
Мавритания Мавритания (с 1978)
ЦАР ЦАР (с 1976)
Мальта Мальта
Тибет Тибет (до 1951)
Барбадос Барбадос
Австрия Австрия
Республика Конго (1965-1971)
Венгрия (1946-1949)
Республика Конго (до 1969)
Республика Кипр
Острова Кука Острова Кука
Ниуэ Ниуэ
Непал Непал
Бутан Бутан
Лесото Лесото
Свазиленд Свазиленд
Маврикий Маврикий
Коморы Коморы (с 1978)
Мальдивы Мальдивы
Биафра Биафра
Республика Бенин
 Йеменское Мутаваккилийское Королевство (до 1962)
Королевство Египет (до 1952)
Королевство Тунис (1956–1957)
 Мадагаскар (до 1975)
Андорра Андорра
Судан (до 1965)


УПА
Чёрный кот
АК
СиН
Солидарность
Лесные братья
ЕВС
УНИТА
ФНЛА
МНС
Контрас
Народный фронт Латвии
Народный фронт Эстонии
Народный фронт Молдовы
Саюдис
Аргентинский антикоммунистический альянс
Болгарский национальный фронт
Группа Мустафы
ФЛЕК
Гоминьдан
Группа Бельтера
Национальный исламский фронт Афганистана
Фронт освобождения Архипелага Мадейра
Фронт освобождения Западного Сомали
Фронт освобождения Азорских островов
Фронт национального освобождения Огадена
Народный фронт Азербайджана
Армия освобождения Португалии
Белая рука (Гватемала)
Верховный комитет освобождения Литвы
Демократическая лейбористская партия (Австралия)
Демократическое движение за освобождение Португалии
Этническая организация освобождения Лаоса
Мусульманская лига
Движение за автономию Кабилии
Движение демократических сил Казаманса
Фронт освобождения Эритреи (с 1982)
Движение за независимость Тибета
Движение за независимость Восточного Туркестана
Венгерские повстанцы
протестанты
Афганские моджахеды
Аль-Каида
Ольстерские добровольческие силы
Ассоциация обороны Ольстера
Ольстерские лоялисты

Оранжевый орден

Господня армия сопротивления


Рада Белорусской Народной Республики
Королевское правительство Лаоса
Династия Нгуен
Королевская власть Эфиопии
Правительство Свободного Вьетнама
Правительство Тибета в изгнании
Польское правительство в изгнании
Эстонское правительство в изгнании
Правительство Демократической Республики Грузии в изгнании
Украинское правительство в изгнании
Революционное правительство Анголы в изгнании
Правительство Кувейта в изгнании

Командующие
Иосиф Сталин

Лаврентий Берия
Георгий Маленков
Никита Хрущёв
Леонид Брежнев
Юрий Андропов
Константин Черненко
Михаил Горбачёв
Геннадий Янаев
Энвер Ходжа
Алия, Рамиз
Суфанувонг
Георгий Димитров
Вылко Червенков
Тодор Живков
Матьяш Ракоши
Янош Кадар
Вильгельм Пик
Штоф, Вилли
Вальтер Ульбрихт
Эрих Хонеккер
Болеслав Берут
Владислав Гомулка
Эдвард Герек
Станислав Каня
Войцех Ярузельский
Георге Георгиу-Деж
Николае Чаушеску
Клемент Готвальд
Антонин Запотоцкий
Антонин Новотный
Людвик Свобода
Густав Гусак
Иосип Броз Тито
Стамболич, Петар
Биедич, Джемал
Рибичич, Митя
Джуранович, Веселин
Планинц, Милка
Микулич, Бранко
Маркович, Анте
Биедич, Джемал
Фидель Кастро
Рауль Кастро
Эрнесто Че Гевара
Ким Ир Сен
Мао Цзэдун
Лю Шаоци
Сун Цинлин
Дун Биу
Чжу Дэ
Е Цзяньин
Ли Сяньнянь
Ян Шанкунь
Хо Ши Мин
Ле Зуан
Тон Дык Тханг
Хорлогийн Чойбалсан
Юмжагийн Цеденбал
Гамаль Абдель Насер
Бабрак Кармаль
Мохаммад Наджибулла
Фаузи Селу
Адиб аш-Шишакли
Шукри аль-Куатли
Назим аль-Кудси
Амин аль-Хафез
Нуреддин аль-Атасси
Хафез аль-Асад
Абдул Салам Ареф
Абдул Рахман Ареф
Ахмед Хасан аль-Бакр
Саддам Хусейн
Муаммар Каддафи
Абдул Ати аль-Обейди
Мухаммад аз-Зарук Раджаб
Мифтах Уста Омар
Абд аль-Раззак аль-Sausa
Ясир Арафат
Аббас, Ферхат
Ахмед бен Белла
Хуари Бумедьен
Шадли Бенджедид
Бенджедид, Шадли
Самора Машел
Жоакин Альберто Чиссано
Менгисту Хайле Мариам
Кереку, Матьё
Нгуаби, Мариан
Йоахим Yhombi-Opango
Дени Сассу-Нгессо
Кхиеу Сампхан
Хенг Самрин
Хун Сен
Ахмед Сукарно
Сальвадор Альенде
Даниэль Ортега
Гопаллава, Уильям
Джуниус Ричард Джаявардене
Ранасингхе Премадаса
Модибо Кейта
Кабрал, Луиш де Алмейда
Жуан Бернарду Виейра
Перейра, Перейра Кармен
Антонио Агостиньо Нето
Жозе Эдуарду душ Сантуш
Джулиус Ньерере
Мухаммед Сиад Барре
Дидье Рацирака
Аристидиш Перейра
Кеннет Каунда
Роберт Мугабе
Сэм Нуйома
Прасад, Раджендра
Радхакришнан, Сарвепалли
Хусейн, Закир
Гири, Варахагири Венката
Хидаятулла, Мухаммад
Ахмед, Фахруддин Али
Джатти, Басаппа Данаппа
Редди, Нилам Санджива
Сингх, Заил
Рамасвами Венкатараман
Абдельазиз, Мохаммед
Аш-Шааби, Кахтан Мухаммед
Салем Рубайя Али
Исмаил, Абдель Фаттах
Али Насер Мухаммед
Хайдар Абу Бакр аль-Аттас
Лоран-Дезире Кабила
Хуан Веласко Альварадо

Гарри Трумэн

Дуайт Эйзенхауэр
Джон Кеннеди
Линдон Джонсон
Ричард Никсон
Джеральд Форд
Джимми Картер
Рональд Рейган
Джордж Буш-старший
Леопольд III
Бодуэн I
Георг VI
Елизавета II
Клемент Эттли
Уинстон Черчилль
Энтони Иден
Гарольд Макмиллан
Александр Дуглас-Хьюм
Гарольд Вильсон
Эдвард Хит
Джеймс Каллаган
Маргарет Тэтчер
Джон Мейджор
Венсан Ориоль
Рене Коти
Шарль де Голль
Конрад Аденауэр
Людвиг Эрхард
Курт Георг Кизингер
Вилли Брандт
Гельмут Шмидт
Гельмут Коль
Александрос Папагос
Франсиско Франко
Хуан Карлос I
Альчиде де Гаспери
Джузеппе Пелла
Аминторе Фанфани
Марио Шельба
Антонио Сеньи
Адоне Дзоли
Фернандо Тамброни
Джованни Леоне
Альдо Моро
Мариано Румор
Эмилио Коломбо
Джулио Андреотти
Франческо Коссига
Арнальдо Форлани
Джованни Спадолини
Беттино Кракси
Джованни Горья
Чириако де Мита
Фредерик IX
Маргрете II
Юлиана
Беатрикс
Антониу Оскар Кармона
Франсишку Кравейру Лопиш
Америку Томаш
Антониу Рамалью Эаниш
Мариу Алберту Нобре Лопеш Соареш
Аднан Мендерес
Кенан Эврен
Чан Кайши
Янь Цзягань
Цзян Цзинго
Ли Дэнхуэй
Ли Сын Ман
Юн Бо Сон
Пак Чон Хи
Чхве Гю Ха
Чон Ду Хван
Ро Дэ У
Нго Динь Зьем
Зыонг Ван Минь
Нгуен Кхань
Нгуен Ван Тхиеу
Чан Ван Хыонг
Хаим Вейцман
Ицхак Бен-Цви
Залман Шазар
Эфраим Кацир
Ицхак Навон
Хаим Герцог
Ахмад Таджуддин
Омар Али Сайфуддин III
Хассанал Болкиах
Мохаммед Реза Пехлеви
Сухарто
Анвар Садат
Халид
Фахд
Аугусто Пиночет
Мобуту Сесе Секо
Велупиллаи Прабхакаран
Иоанн Павел II
Иди Амин
Ян Смит
Клиффорд Дюпон
Джон Врэтхолл
Джозиа Зион Гумеде
Эфраин Риос Монтт
Хорхе Видела
Альфредо Стресснер
Фульхенсио Батиста
Жонаш Савимби
Холден Роберто
Усама бен Ладен
Исраэль Галеано
Ахмад Шах Масуд
Андре Матсангаисса
Ванг Пао
Роберто д'Обюссон
Ярослав Стецько

Силы сторон
неизвестно неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно
  Холодная война

Индокитайские войны:

Холодная война[5] — политологический термин, используемый в отношении периода глобального геополитического, военного, экономического и идеологического противостояния в 1946—1989 годах между СССР и союзниками — с одной стороны, и США и их союзниками — с другой.[2][3] Эта конфронтация не была войной в международно-правовом смысле. Одной из главных составляющих конфронтации была идеологическая борьба — как следствие противоречия между капиталистической и социалистической моделями государственного строя.

Внутренняя логика противостояния требовала от сторон участия в конфликтах и вмешательства в развитие событий в любой части мира. Усилия США и СССР направлялись, прежде всего, на доминирование в политической сфере. США и СССР создали свои сферы влияния, закрепив их военно-политическими блоками — НАТО и ОВД. Хотя Соединённые Штаты и СССР не вступали официально в непосредственное военное столкновение, их соперничество за влияние приводило к вспышкам локальных вооружённых конфликтов в различных частях третьего мира, протекавших обычно как опосредованные войны между двумя сверхдержавами.

Холодная война сопровождалась гонкой обычных и ядерных вооружений, временами угрожавшей привести к третьей мировой войне. Наиболее известным из таких случаев, когда мир оказывался на грани катастрофы, стал Карибский кризис 1962 года. В связи с этим в 1970-е годы СССР были предприняты усилия по «разрядке» международной напряжённости и ограничению вооружений.

Объявленная пришедшим в 1985 году к власти в СССР Михаилом Горбачёвым политика Перестройки привела к утрате руководящей роли КПСС. В декабре 1989 года на саммите на о. Мальта Горбачёв и Буш официально объявили об окончании Холодной войны.[1][2] СССР, обременённый экономическим кризисом, а также социальными и межнациональными проблемами, распался в декабре 1991 года, что поставило финальную точку в холодной войне.[1]

В Восточной Европе коммунистические правительства, лишившись советской поддержки, были смещены ещё раньше, в 1989—1990 годах. Варшавский договор официально прекратил своё действие 1 июля 1991 года, а союзные власти потеряли власть в результате событий 19—21 августа 1991 года, что можно считать окончанием холодной войны, хотя назывались и более поздние сроки.[1]





История термина

Выражение «холодная война» впервые употребил Джордж Оруэлл 19 октября 1945 года в статье «Ты и атомная бомба» в британском еженедельнике «Трибьюн»[6]. Появление атомной бомбы в руках иных (кроме США) держав, по Оруэллу, могло бы привести к возникновению 2—3 «чудовищных сверхгосударств», которые, благодаря обладанию оружием, позволяющим уничтожить миллионы людей в считанные секунды, поделили бы мир между собой. Эти сверхдержавы, согласно Оруэллу, вероятнее всего заключили бы между собой негласное соглашение никогда не применять атомное оружие друг против друга; оставаясь непобедимыми, они находились бы в «состоянии постоянной ‘холодной войны’» («in a permanent state of ‘cold war’ with its neighbors»). Такое развитие ситуации, по его мысли, положило бы «конец масштабным войнам ценой бесконечного продления ‘мира который не есть мир’»[7].

В марте 1946 года Оруэлл писал, что после конференции в Москве в декабре 1945 года «Россия начала вести 'холодную войну' против Британии и Британской империи»[8].

В официальной обстановке выражение впервые употребил 16 апреля 1947 года Бернард Барух, советник президента США Гарри Трумэна, в речи перед палатой представителей штата Южная Каролина[9].

История

Начало холодной войны

Установление по завершении Второй мировой войны советского контроля над странами Восточной Европы, в особенности создание просоветского правительства в Польше в противовес польскому эмигрантскому правительству в Лондоне, привело к тому, что правящие круги Великобритании и США стали воспринимать СССР как угрозу. Советские авторы утверждали, что внешняя политика американского империализма, направленная на разжигание конфронтации, была связана с интересами монополистических кругов США и имела целью сохранение и упрочение капиталистической системы[10].

Целый ряд авторов уверенно относят предпосылки Холодной войны к февралю 1945 г., когда по результатам Крымской (Ялтинской) конференции стало политически возможным провести раздел в мире по сферам влияния.

Весной 1945 года СССР предъявил территориальные претензии Турции и потребовал изменения статуса черноморских проливов, включая признание права СССР на создание военно-морской базы в Дарданеллах.[11][12]

В апреле 1945 года премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль распорядился о подготовке плана на случай войны с СССР. Заданию предшествовали выводы, которые Черчилль представил в своих мемуарах[13]

В марте 1946 года Черчилль, тогда как частное лицо, в Фултоне в США выступил с речью в отношении СССР, и заявил, что отношения СССР с одной стороны и США и Великобритании с другой стороны должны строиться на военном превосходстве стран, говорящих на английском языке. Черчилль прежде всего решил укреплять отношения с США, так как они обладали монополией на ядерное оружие. Это заявление обострило противостояние между СССР и Западом.[14]

В 1946 году активизировались греческие повстанцы, руководимые коммунистами и подпитываемые поставками оружия из Албании, Югославии и Болгарии, где уже находились у власти коммунисты. На Лондонском совещании министров иностранных дел СССР потребовал предоставления ему права на протекторат над Триполитанией (Ливией), чтобы обеспечить себе присутствие в Средиземноморье.

К 1949 году гражданская война в Греции закончилась поражением коммунистов.

Часть политических деятелей Запада стала выступать за умиротворение СССР. Наиболее четко эту позицию выразил министр торговли США Генри Уоллес. Он считал претензии СССР обоснованными и предлагал пойти на своеобразный раздел мира, признав за СССР право на доминирование в ряде районов Европы и Азии. Другой точки зрения придерживался Черчилль.[14]

Формальным началом холодной войны часто считается 5 марта 1946 года, когда Уинстон Черчилль (на тот момент уже не занимавший пост премьер-министра Великобритании) произнёс свою знаменитую речь в Фултоне (США, штат Миссури), в которой выдвинул идею создания военного союза англосаксонских стран для борьбы с мировым коммунизмом. Фактически обострение отношений между союзниками началось раньше, но к марту 1946 года оно усилилось из-за отказа СССР вывести оккупационные войска из Ирана (войска были выведены только в мае 1946, после завершения советско-иранских переговоров). Речь Черчилля очертила новую реальность, которую отставной английский лидер, после заверений в глубоком уважении и восхищении «доблестным русским народом и моим товарищем военного времени маршалом Сталиным», определил так:

…От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике, железный занавес протянулся поперёк континента. По ту сторону воображаемой линии — все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. (…) Коммунистические партии, которые были очень небольшими во всех восточных государствах Европы, дорвались до власти повсюду и получили неограниченный тоталитарный контроль. Полицейские правительства преобладают почти повсеместно, и пока, кроме Чехословакии, нигде нет никакой подлинной демократии.

Турция и Персия также глубоко встревожены и обеспокоены требованиями, которые предъявляет к ним Московское правительство. Русские сделали попытку в Берлине создать квазикоммунистическую партию в их зоне оккупации Германии (…) Если теперь советское правительство попытается отдельно создать прокоммунистическую Германию в своей зоне, это причинит новые серьёзные трудности в британской и американской зонах и разделит побеждённых немцев между Советами и западными демократическими государствами.

(…) Факты таковы: это, конечно, не та освобождённая Европа, за которую мы боролись. Это не то, что необходимо для постоянного мира.

Черчилль призвал не повторять ошибок 30-х годов и последовательно отстаивать ценности свободы, демократии и «Христианской цивилизации» против тоталитаризма, для чего необходимо обеспечить тесное единение и сплочение англосаксонских наций.

Неделей позже И. В. Сталин в интервью «Правде» поставил Черчилля в один ряд с Гитлером[15] и заявил, что в своей речи тот призвал Запад к войне с СССР.

«Длинная телеграмма» Кеннана

«Длинная телеграмма» — устоявшееся название телеграммы № 511 посольства США в Москве, отправленной заместителем посла Джорджем Ф. Кеннаном 22 февраля 1946 года, в которой он обрисовал невозможность сотрудничества с СССР. Результаты анализа американским правительством и общественностью этой телеграммы и последовавшей статьи «X», также написанной Кеннаном, привели к тому, что взгляды Кеннана стали определяющим фактором подхода США к отношениям с Советским Союзом и Холодной войны; сам Кеннан стал известен как «архитектор Холодной войны»

Зимой 1945/1946 года казначейство США запросило от американского посольства в Москве объяснение причин, по которым СССР не поддерживает только что созданные Всемирный банк и Международный валютный фонд. Кеннан, который должен был ответить на вопрос, понял, что он не в состоянии ответить кратко и послал телеграмму в 10 тысяч слов, в которой дал анализ возможностей и перспектив в отношениях США и Советского Союза.

В телеграмме Кеннан

  • предлагал прекратить «рузвельтовские» ожидания партнёрства с СССР;
  • заявил, что советское руководство уважает только силу;
  • высказал мнение, что советское руководство не верит в то, что с США может быть достигнуто постоянное состояние сосуществования;
  • предупредил об органическом экспансионизме советских руководителей;
  • предложил в качестве ответа «сдерживание» СССР и противодействие любым попыткам Советского Союза выйти за их пределы существующей сферы влияния.

1946—1953: начало противостояния

12 марта 1947 года президент США Гарри Трумэн заявил о намерении предоставить Греции и Турции военную и экономическую помощь в размере 400 миллионов долларов. Одновременно он сформулировал задачи политики США, нацеленной на помощь «свободным народам, сопротивляющимся попыткам закабаления со стороны вооружённого меньшинства и внешнему давлению». Трумэн в этом заявлении, кроме того, определил содержание начинающегося соперничества США и СССР, как конфликта демократии и тоталитаризма. Так появилась на свет доктрина Трумэна, ставшая началом перехода от послевоенного сотрудничества СССР и США к соперничеству.[12]

В 1947 году, по настоянию СССР, страны, им контролируемые, отказались от участия в плане Маршалла, согласно которому США предоставляли экономическую помощь странам, пострадавшим от войны, в обмен на исключение коммунистов из состава правительства.[16]

В нарушение договорённости о совместном решении проблем по Германии США включили Западный Берлин в сферу действия «плана Маршалла». В ответ СССР начал транспортную Блокаду Западного Берлина. В августе 1948 года Государственный департамент США использовал «Дело Касенкиной»[17], чтобы обвинить генерального консула СССР в Нью-Йорке Якова Ломакина в превышении дипломатических полномочий и объявить его персоной нон-грата[18]. В ответ СССР прекращает переговоры по Берлину и закрывает свои консульства в Нью-Йорке и Сан-Франциско[19].

Усилия СССР, в частности советской разведки, были направлены на то, чтобы ликвидировать монополию США на обладание ядерным оружием (см. статью Создание советской атомной бомбы). 29 августа 1949 года в Советском Союзе были проведены первые испытания ядерной бомбы на Семипалатинском ядерном полигоне. Американские учёные из Манхэттенского проекта и раньше предостерегали, что со временем СССР обязательно создаст свой собственный ядерный потенциал — тем не менее, этот ядерный взрыв оказал ошеломляющее воздействие на военно-стратегическое планирование в США — главным образом, поскольку военные стратеги США не ожидали, что им придётся лишиться своей монополии так скоро. В то время ещё не было известно об успехах советской разведки, сумевшей проникнуть в Лос Аламос.

С ещё большим охлаждением отношений между СССР и её бывшими союзниками в Европе стала нарастать военная угроза и уже весной 1948 года ЦРУ ожидало начала войны с СССР[20]. В рамках операции ICON ЦРУ изучило более 30 различных эмигрантских групп и рекомендовало использовать против СССР «группу Гриньоха-Лебедя … как наиболее подходящую для тайных операций». В начатой в 1948 году под кодовым названием CARTEL операции основным партнёром была выбрана ОУН(б). ЦРУ обеспечивало финансовую, материальную поддержку и тренировочные базы, а также осуществляло подготовку агентов и их дальнейшую заброску по воздуху на территорию СССР[21]. Вскоре операция получила кодовое название AERODYNAMIC.

В 1948 году США приняли «резолюцию Ванденберга» — официальный отказ США от практики неприсоединения к военно-политическим блокам за границами Западного полушария в мирное время.

Уже 4 апреля 1949 года было создано НАТО, а в октябре 1954 г. ФРГ приняли в Западноевропейский союз, в который вошли все страны Западной и частично Центральной Европы и в НАТО. Этот шаг вызвал негативную реакцию СССР.

В конце 1940-х годов в СССР усиливаются репрессии против инакомыслящих, которых, в частности, начинают обвинять в «преклонении перед Западом» (смотри также статью Борьба с космополитизмом), а в США разворачивается кампания по выявлению сочувствующих коммунистам.

Хотя СССР теперь тоже располагал ядерным потенциалом, США были далеко впереди как по количеству зарядов, так и по числу бомбардировщиков. При любом конфликте США легко смогли бы нанести бомбовый удар по СССР, тогда как СССР с трудом смог бы ответить на это.

Переход к широкомасштабному использованию реактивных истребителей-перехватчиков несколько изменил эту ситуацию в пользу СССР, снизив потенциальную эффективность американской бомбардировочной авиации. В 1949 Кертис Лемей, новый командующий Стратегическим авиационным командованием США, подписал программу полного перехода бомбардировочной авиации на реактивную тягу. В начале 1950-х на вооружение стали поступать бомбардировщики B-47 и B-52.

Наиболее острый период противостояния двух блоков (СССР и США с их союзниками) пришёлся на годы Корейской войны.

1953—1962: на грани ядерной войны

С наступлением нового года хрущёвской «оттепели» угроза мировой войны отступила.

В мае 1955 году был подписан Варшавский договор, документ, оформивший создание военного союза европейских социалистических государств при ведущей роли СССР. Заключение договора явилось ответной мерой на присоединение ФРГ к НАТО.

18-23 июля 1955 году в Женеве состоялась встреча президента США Д. Эйзенхауэра, председателя Совета министров СССР Н. А. Булганина, Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва, премьер-министра Франции Эдгара Фора и премьер-министра Великобритании Э. Идена, посвящённая проблемам разрядки международной напряжённости[22].

ЖУКОВ говорит, что на Западе часто говорят о том, что у Советского Союза имеются мощные вооружённые силы, способные напасть на Западную Европу и на Америку. Он, Жуков, не будет скрывать, что Советский Союз располагает мощными наземными и военно-воздушными силами, располагает мощной стратегической авиацией, а также атомным и водородным оружием. Но Советский Союз создал всё это не со злым умыслом. Советский Союз вынужден иметь мощные вооружённые силы, хотя это и отражается на гражданской экономике СССР и удовлетворении потребностей народа. Мы не хотим повторения 1941 года. Тем более Советский Союз не может ослабить себя перед лицом угроз, с которыми выступают ответственные военные руководители, включая военных руководителей Североатлантического пакта. Они открыто заявляют о своей готовности разгромить Советский Союз атомными бомбами с военных баз, расположенных вокруг границ СССР. Как полководец Эйзенхауэр поймёт, что Советский Союз не может играть в свою безопасность, да и сами США не делают этого. Поэтому надо попытаться найти общий путь, общий язык между СССР и США, чтобы ликвидировать создавшееся недоверие и добиться дружбы между двумя странами. США — богатая страна, но, по моему мнению, и американский народ хотел бы облегчить бремя, которое он несёт в связи с гонкой вооружения.

ЭЙЗЕНХАУЭР замечает, что это соответствует действительности…

…ЭЙЗЕНХАУЭР говорит, что он хотел бы также упомянуть о некоторых событиях, как их понимает он и его правительство. Сразу же после окончания войны США настолько демобилизовали свои вооружённые силы, что у них не хватало войск даже для того, чтобы оккупировать Германию, Японию и Южную Корею и иметь при этом достаточный резерв в США. Правительство США поступило таким образом потому, что считало, что настала новая эра всеобщего мира.

Однако, как только США демобилизовались, они обнаружили, что на них начинают нажимать со всех сторон. Их друзья в Греции подверглись нападению со стороны сил, которых поддерживали из Болгарии, а также в то время и из Югославии. Затем началась блокада Берлина, а на дальнем Востоке на Чан Кайши, который, как бы о нём ни думать, всё же был союзником во время войны, также начали нажимать со всех сторон. Наконец, началась корейская война и в результате всего этого США приняли решение начать вооружаться вновь в широких масштабах, хотя тот план, который они приняли, был весьма дорогостоящим и обременительным для американского народа. Соединённые Штаты пришли к выводу, что они должны действовать более твёрдо для того, чтобы защищать свои интересы, оказавшиеся под угрозой. Они начали оборонять Южную Корею, организовали воздушный мост в Германии и создали Североатлантический пакт. Они поступили таким образом потому, что пришли к убеждению, что Москва объединила в одно целое свои вооружённые силы и вооружённые силы Польши, Чехословакии и других восточно-европейских государств. Североатлантический пакт был создан для того, чтобы противодействовать этому, а также для того, чтобы Франция могла впредь не опасаться угрозы со стороны Германии. Таким образом, началась гонка вооружений, начали создаваться запасы атомных и водородных бомб, которые являются весьма дорогостоящими и, по его, Эйзенхауэра, мнению, бесполезными, если бы удалось восстановить доверие между государствами.

ЖУКОВ замечает, что, по его мнению, нет смысла ворошить прошлое. Он допускает, что в прошлом были сделаны ошибки как с той, так и с другой стороны, и он не исключает, что это было сделано из-за того, что поступала неправильная информация. Однако, по его мнению, в настоящее время надо смотреть не в прошлое, а в будущее…

…ЭЙЗЕНХАУЭР говорит, что в произведениях Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина содержатся положения о насильственном уничтожении капиталистической системы, в которую он, Эйзенхауэр, верит. Эти положения марксистского учения никогда не были отвергнуты советскими руководителями и они являются одной из основных причин, вызывающих беспокойство у американского народа.

ЖУКОВ отмечает, что, по его мнению, это напрасная тревога, так как никакого руководства коммунистическим движением в мировом масштабе не существует. Он может сказать Эйзенхауэру, что Коммунистическое Информационное Бюро не собиралось с 1949 года для обсуждения каких-либо вопросов. Если бы руководство иностранными коммунистическими партиями существовало, то, вероятно, в первую очередь оно обратило бы внимание на американскую коммунистическую партию и постаралось поднять её количественно и качественно до уровня, который позволил бы ей попытаться свергнуть капитализм в США.

Однако известно, что американская коммунистическая партия одна из самых слабых компартий. Вопрос о том, какой общественный строй будет существовать в Америке — мы считаем это дело самого американского народа. Что касается учения Маркса, то оно существует уже свыше 100 лет и признаётся многими людьми многих стран, так же как существует много последователей капиталистической системы. Это дело совести каждого человека.

ЭЙЗЕНХАУЭР замечает, что в марксистском учении всё же говорится о насильственном свержении капиталистического строя. Однако его, Эйзенхауэра, обнадёживают два обстоятельства: во-первых, то, что, как говорит Жуков, не существует централизованного руководства над коммунистическими партиями в различных странах и, во-вторых, то что та часть марксистской доктрины, которая говорит о насильственном свержении существующего строя, возможно, забыта или отложена в сторону.

ЭЙЗЕНХАУЭР высказывает далее сожаление, что две величайших державы на земном шаре с огромными производственными возможностями не могут утолить все свои ресурсы на благо своих народов, а также народов других стран. Для того, чтобы они могли делать это, необходимо, прежде всего устранить существующий страх и добиться доверия между ними.

ЖУКОВ говорит, что дело надо вести к тому, чтобы установить тесные отношения и помогать друг другу. Что касается того, отложены ли или забыты те или иные положения марксистской науки, то дело не в этом, а в том, что, как считают в Советском Союзе, в каждой стране одна общественная формация может быть сменена другой, более прогрессивной общественной формацией, но различными способами. В одном случае это может произойти в результате войны, в другом — в результате революции, в третьем — при других обстоятельствах. Нет общего рецепта для прогрессивного развития того или иного государства. Форма общественного строя — это внутреннее дело каждого народа. Что касается Советского Союза, то он не намерен вмешиваться во внутренние дела других государств[23].

В 1959 году Н. Хрущёв посетил США. Это был первый в истории визит советского вождя в США. Хрущёв был так воодушевлён своей поездкой, что созвал многолюдный митинг в Москве, на котором восхвалял миролюбие Эйзенхауэра, его политическую мудрость, прямоту и честность[24].

Однако, несмотря на некоторое потепление отношений между сверхдержавами, на 1953-56 годы приходятся События 17 июня 1953 года в ГДР, события 1956 года в Польше, антикоммунистическое восстание в Венгрии, Суэцкий кризис.

В ответ на численное увеличение советской бомбардировочной авиации в 1950-е годы США создали вокруг крупных городов довольно крепкую эшелонированную систему ПВО, предусматривающую использование самолётов-перехватчиков, зенитной артиллерии и ракет «земля-воздух». Но во главе угла всё же стояло строительство огромной армады ядерных бомбардировщиков, которым было предназначено сокрушить оборонительные рубежи СССР — поскольку считалось невозможным обеспечить эффективную и надёжную защиту столь обширной территории.

Такой подход прочно укоренился в стратегических планах США — считалось, что причин для особого беспокойства нет, пока стратегические силы США своей мощью превосходят общий потенциал советских вооружённых сил. Более того — по мнению американских стратегов, советская экономика, разрушенная в годы войны, вряд ли была способна на создание адекватного контрсилового потенциала.

Однако СССР быстро создал собственную стратегическую авиацию и испытал в 1957 году межконтинентальную баллистическую ракету (МБР) Р-7, способную достигать территории США. С 1959 года в Советском Союзе началось серийное производство МБР, а в январе 1960 года ракета была испытана на предельной дальности. (В 1958 году свою первую МБР «Атлас» испытали и США). С середины 1950-х годов в США начинают осознавать, что в случае ядерной войны СССР сумеет нанести ответный контрценностный удар по американским городам. Поэтому с конца 1950-х годов военные эксперты признают, что тотальная ядерная война США с СССР становится невозможной.

Скандал с американским самолётом-шпионом U-2 (1960) привёл к новому обострению отношений СССР и США, пиком которого явились Берлинский кризис 1961 года и Карибский кризис (1962). Кроме того, в 1961 году в СССР проходят показательные испытания термоядерной бомбы Царь-Бомба, также известной как «Кузькина Мать». Использование таких бомб было бы неэффективно в реальных боевых условиях, однако испытания были беспрецедентными по масштабу, и накалили международную обстановку.

1962—1979: «Разрядка»

Продолжавшаяся гонка ядерных вооружений, сосредоточение управления ядерными силами Запада в руках США и ряд инцидентов с носителями ядерного оружия вызвали усиливающуюся критику ядерной политики США. Противоречия в принципах управления ядерным оружием в командовании НАТО привели к выходу Франции в 1966 из участия в формировании вооружённых сил этой организации. 17 января 1966 года произошёл один из крупнейших инцидентов с ядерным оружием: авиакатастрофа американского стратегического бомбардировщика B-52G с термоядерным оружием на борту столкнулся с самолетом-топливозаправщиком KC-135 во время дозаправки в воздухе.

После этого инцидента Испания отказалась осудить выход Франции из НАТО и ограничила военную деятельность ВВС США на территории страны, приостановив испано-американский договор 1953 года о военном сотрудничестве; переговоры о возобновлении этого договора в 1968 году окончились неудачей.

В ФРГ приход к власти социал-демократов во главе с Вилли Брандтом ознаменовался новой «восточной политикой», результатом которой стали Московский договор между СССР и ФРГ 1970 г., зафиксировавший нерушимость границ, отказ от территориальных претензий и декларировавший возможность объединения ФРГ и ГДР.

В 1968 году попытки демократических реформ в Чехословакии (Пражская весна) вызвали военную интервенцию СССР и его союзников.

Однако Брежнев, в отличие от Хрущёва, не питал склонности ни к рискованным авантюрам за пределами чётко очерченной советской сферы влияния, ни к экстравагантным «мирным» акциям; 1970-е годы прошли под знаком так называемой «разрядки международной напряжённости», проявлениями которой стали Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки) и совместный советско-американский полёт в космос (программа «Союз-Аполлон»); тогда же были подписаны договоры по ограничению стратегических вооружений. Во многом это определялось экономическими причинами, так как СССР уже тогда начал испытывать всё более острую зависимость от закупок потребительских товаров и продовольствия (для которых требовались валютные кредиты), Запад же в годы нефтяного кризиса, вызванного арабо-израильским противостоянием, был крайне заинтересован в советской нефти. В военном отношении базой «разрядки» стал сложившийся к тому времени ракетно-ядерный паритет блоков.

17 августа 1973 года министр обороны США Джеймс Шлезингер выдвинул доктрину «ослепляющего», или «обезглавливающего» удара: поражение командных пунктов и узлов связи противника с помощью ракет средней и меньшей дальности, крылатых ракет, обладающих лазерными, телевизионными и инфракрасными системами наведения на цели. Такой подход предполагал выигрыш в «подлётном времени» — поражение командных пунктов до того момента, как противник успеет принять решение об ответно-встречном ударе. Упор в средствах сдерживания смещался со стратегической триады на средства средней и меньшей дальности. В 1974 г. этот подход был закреплен в ключевых документах по ядерной стратегии США. На этой основе США и другие страны НАТО начали модернизацию средств передового базирования (Forward Base Systems) — американского тактического ядерного оружия, размещенного на территории Западной Европы или у её побережья. Одновременно США начали создание нового поколения крылатых ракет, способных максимально точно поражать заданные цели.

Эти шаги вызвали опасения в СССР, поскольку средства передового базирования США, а также «независимые» ядерные потенциалы Великобритании и Франции были способны поражать цели в европейской части Советского Союза. В 1976 году министром обороны СССР стал Дмитрий Устинов, который склонялся к жесткому ответу на действия США. Устинов выступал не столько за наращивание сухопутной группировки обычных вооружённых сил, сколько за совершенствование технического парка Советской Армии. Советский Союз начал модернизацию средств доставки ядерного оружия средней и меньшей дальности на европейском театре военных действий.

Под предлогом модернизации устаревших комплексов Р-12 и Р-14 (SS-4 и SS-5) СССР приступил к развертыванию ракет средней дальности РСД-10 «Пионер» (SS-20). В декабре 1976 года ракетные системы были развернуты, а в феврале 1977 года — поставлены на боевое дежурство в европейской части СССР. Всего было развернуто около 300 ракет подобного класса, каждая из которых была оснащена тремя боевыми разделяющимися головными частями индивидуального наведения, имела большую точность, более мобильна и большую дальность применения. Это позволяло СССР в считанные минуты уничтожить военную инфраструктуру НАТО в Западной Европе — центры управления, командные пункты и, особенно, порты, что в случае войны делало невозможным высадку американских войск в Западной Европе. Одновременно СССР модернизировал размещенные в Центральной Европе силы общего назначения — в частности, модернизировал дальний бомбардировщик Ту-22М до стратегического уровня.

Действия СССР по развертыванию ракет средней дальности РСД-10 «Пионер» (SS-20) вызвали негативную реакцию стран НАТО. 12 декабря 1979 года было принято двойное решение НАТО — развёртывание американских ракет средней дальности на территории стран Западной Европы, которые имели меньшую дальность чем «Пионер» и одну боеголовку, и одновременно начало переговоров с СССР по проблеме евроракет по двухстороннему уничтожению ракет средней дальности. Однако переговоры зашли в тупик.

1979—1987: новый виток противостояния

Внешние изображения
Западные радиостанции
(по поводу событий в Афганистане)
[pics.livejournal.com/commentator40/pic/00045rb7]

Новое обострение наступило в 1979 году в связи с вводом советских войск в Афганистан, что на Западе восприняли как нарушение геополитического равновесия и переход СССР к политике экспансии.

В 1981 году в США началось производство нейтронного оружия — артиллерийских снарядов и боеголовок ракеты малой дальности «Ланс». Аналитики предполагали, что это оружие может быть использовано для отражения наступления войск Варшавского договора в Центральной Европе.

Согласно имеющимся данным, в мае 1981 года советские разведслужбы (КГБ и ГРУ) начали операцию «Ракетно-ядерное нападение» (операция РЯН) — для выработки средств противодействия нападению с использованием ядерного оружия. Летом 1982 года были проведены учения Щит-82 странами Варшавского договора, с большим применением ракетного и противоракетного оружия со стороны СССР. 8 марта 1983 года президент США Рональд Рейган в своем выступлении назвал СССР «Империей зла», а 23 марта 1983 года провозгласил Стратегическую оборонную инициативу (СОИ).

Обострение достигло пика осенью 1983 г., когда советскими силами ПВО 1 сентября 1983 года был сбит южнокорейский гражданский авиалайнер, на борту которого находилось около 270 человек.

В ноябре 1983 года СССР вышел из проходивших в Женеве переговоров по евроракетам. Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов заявил, что СССР предпримет ряд контрмер: разместит оперативно-тактические ракеты-носители ядерного оружия на территории ГДР и ЧССР и выдвинет советские атомные подводные лодки ближе к побережью США. В 19831986 гг. советские ядерные силы и система предупреждения о ракетном нападении находились в состоянии повышенной боевой готовности.

В декабре 1983 года США в соответствии с Двойным решением НАТО в ответ на размещенные баллистические ракеты средней дальности «Пионер» начал развертывать на территории ФРГ баллистические ракеты средней дальности «Першинг-2», а также крылатые ракеты наземного базирования BGM-109G «Томагавк» в ФРГ, Великобритании, Италии, Нидерландах и Бельгии.

16 февраля 1985 года была провозглашена Доктрина Рейгана[25], в соответствии с которой администрация США переходила к открытой поддержке антикоммунистических и антисоветских повстанческих движений в Азии, Африке и Латинской Америке. Прежде всего это касалось военных конфликтов в Никарагуа, в Афганистане, в Анголе, в Мозамбике, в Камбодже[26], в Лаосе, в Эфиопии. Афганские моджахеды, Никарагуанское сопротивление, ангольская УНИТА, Мозамбикское национальное сопротивление, Коалиционное правительство Демократической Кампучии, Этническая организация освобождения Лаоса стали получать активную военно-техническую либо политико-дипломатическую помощь. 2 июня 1985 в ангольском городе Джамба состоялась конференция антикоммунистических партизанских формирований Анголы, Никарагуа, Афганистана и Лаоса, учредившая Демократический Интернационал (Джамбори)[27][28].

Пришедший к власти в СССР в 1985 году М. С. Горбачёв с самого начала взял курс на улучшение отношений с США и Западом, однако, поначалу он действовал в духе «разрядки» 70-х — в 1985-86 гг. выдвигались новые громкие мирные инициативы, но при этом внешняя политика СССР оставалась довольно жёсткой. В частности, в 1985-86 гг. произошли несколько советско-американских дипломатических скандалов, завершившихся высылкой дипломатов с обеих сторон.

Первая встреча Горбачёва с Президентом США Рональдом Рейганом в Женеве осенью 1985 г. завершилась мало к чему обязывающей торжественной Декларацией о недопустимости ядерной войны. 15 января 1986 г. было опубликовано «Заявление Советского правительства», содержавшее программу ядерного разоружения к 2000 г. СССР призывал ведущие страны мира присоединиться к соблюдавшемуся Советским Союзом с лета 1985 г. мораторию на ядерные испытания и поэтапно сократить различные виды ядерного оружия.

Некоторым коррективам была подвергнута советская политика в Афганистане, где СССР произвёл в мае 1986 г. замену руководства страны. Новый Генеральный секретарь НДПА М. Наджибулла провозгласил курс на национальное примирение, принял новую Конституцию, согласно которой был избран в 1987 г. президентом Афганистана. Советский Союз стремился укрепить позиции нового руководства, с тем чтобы впоследствии начать вывод советских войск из страны.

Несмотря на относительную жесткость советской внешней политики на первом этапе «перестройки», первые признаки уступчивости нового руководства начали проявляться уже в тот период. Первым «звоночком» можно считать американскую бомбардировку Ливии 15 апреля 1986 года, на которую СССР отреагировал довольно вяло, хотя Джамахирия считалась одним из основных советских союзников в арабском мире.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1019 дней]

В октябре 1986 г. состоялась встреча советского и американского лидеров в Рейкьявике, которая обозначила начало нового внешнеполитического курса СССР: Советский Союз впервые выразил готовность пойти на серьёзные уступки своим оппонентам. Хотя М. С. Горбачёв по-прежнему жёстко торговался по условиям договора и в конечном итоге встреча закончилась ничем, советские инициативы имели большой международный резонанс. Встреча в Рейкьявике во многом предопределила последующие события.

Завершение Холодной войны. 1987—1991: «новое мышление» Горбачёва и завершение противостояния

Уже с 1987 года ситуация начинает резко меняться. В этом году во внешней политике СССР происходит коренной поворот к так называемому «новому политическому мышлению», провозгласившему «социалистический плюрализм» и «приоритет общечеловеческих ценностей над классовыми». С этого момента идеологическое и военно-политическое противостояние начало быстро терять остроту.

Новая внешнеполитическая доктрина была обусловлена развитием политического процесса в СССР в сторону отказа от коммунистической идеологии, а также зависимостью экономики СССР от западных технологий и кредитов[29] в связи с резким падением цен на нефть привели к тому[30] что СССР пошёл на широкие уступки во внешнеполитической сфере. Распространено мнение о том, что это было связано также с тем, что возросшие в результате гонки вооружений военные расходы стали непосильными для советской экономики, однако ряд исследователей доказывает, что относительный уровень военных расходов в СССР не был чрезмерно высокимК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2205 дней].

В 1987 г. страны Варшавского договора выработали новую, сугубо оборонительную военную доктрину, предусматривающую сокращение в одностороннем порядке вооружений до пределов «разумной достаточности». Сопротивление новому курсу во внешней политике отдельных представителей военного руководства было предотвращено чисткой в армии после беспрепятственного приземления 28 мая 1987 г. на Красной площади самолёта гражданина ФРГ Матиаса Руста. Новым министром обороны 30 мая 1987 г. стал генерал армии Д. T. Язов, сменивший на этом посту С. Л. Соколова.

Основные идеи нового внешнеполитического курса были сформулированы Горбачёвым в его книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира», вышедшей в октябре 1987 г. Согласно Горбачёву, все идеологические и экономические разногласия между мировыми системами социализма и капитализма должны отступить перед необходимостью защиты общечеловеческих ценностей. В этом процессе страны-лидеры должны жертвовать своими интересами в пользу малых стран, общих целей мира и разрядки в силу того, что для выживания в ядерный век нужна взаимная добрая воля.

Помимо самого М. С. Горбачёва и министра иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе, большую роль в разработке и реализации концепции «нового мышления» сыграл А. Н. Яковлев, с сентября 1988 г. занимавший должность председателя Комиссии ЦК КПСС по вопросам международной политики.

С 1987 года накал противостояния США и СССР начал резко снижаться, и за последующие 2-3 года конфронтация полностью сошла на нет. Однако ослабление противостояния было достигнуто во многом за счёт уступчивости советского руководства. М. С. Горбачёв и его окружение пошли на значительные уступки при заключении Договора о ракетах средней и меньшей дальности (подписан 8 декабря 1987 г. на состоявшейся в Вашингтоне встрече Р. Рейгана и М. С. Горбачёва).

В 1988 году начинается вывод советских войск из Афганистана. В декабре того же года Горбачёв, выступая на сессии Генеральной Ассамблеи ООН с «программой ослабления противостояния», заявил об одностороннем сокращении советских вооружённых сил; 21 марта 1989 года вышло постановление Президиума Верховного Совета СССР о сокращении армии и начале конверсии (перехода на производство гражданской продукции) оборонных предприятий. Однако этим советские уступки не ограничились. Осенью 1989 года один за другим начали рушиться коммунистические режимы в Центральной и Восточной Европе, на что СССР никак не отреагировал. В октябре 1989 года был провозглашен официальный отказ от «доктрины Брежнева». Запад до последнего момента не мог поверить в то, что Горбачёв со своим «новым мышлением» зашёл так далеко. Смена власти во всех странах-сателлитах СССР привела к ликвидации советского блока, а вместе с ним — и к фактическому прекращению «холодной войны».

9 ноября 1989 г. выступая на пресс-конференции, которая транслировалась по телевидению, представитель правительства ГДР Гюнтер Шабовски огласил новые правила выезда и въезда из страны. Согласно принятым решениям, граждане ГДР могли получить визы для немедленного посещения Западного Берлина и ФРГ. Сотни тысяч восточных немцев, не дожидаясь назначенного срока, устремились вечером 9 ноября к границе. Пограничники, не получившие приказов, пытались сперва оттеснить толпу, использовали водомёты, но затем, уступая массовому напору, вынуждены были открыть границу. Берлинская стена ещё стояла, но всего лишь как символ недавнего прошлого. Она была разбита, расписана многочисленными граффити, рисунками и надписями, берлинцы и посетители города старались унести на память кусочки, отбитые от некогда могущественного сооружения. В октябре 1990 последовало вступление земель бывшей ГДР в ФРГ, и Берлинская стена была за несколько месяцев снесена.

21 ноября 1990 года в Париже была подписана так называемая Хартия для новой Европы, провозгласившая фактический конец полувекового противостояния двух систем и начало новой эры «демократии, мира и единства».

Тем временем сам Советский Союз переживал глубокий кризис. Центральные власти начали терять контроль над союзными республиками. На окраинах страны вспыхивали межнациональные конфликты. В декабре 1991 г. произошёл окончательный распад СССР.

В начале 1992 года Президент России заявил о том, что ядерные ракеты перенацелены с объектов США и других западных стран на незаселённые территории Земли, а подписанная 1 февраля 1992 года в Кэмп-Дэвиде совместная декларация России и США официально положила конец холодной войне. Во время следующего своего визита в США, состоявшегося 15-19 июня 1992 года, Б. Н. Ельцин в выступлении перед американским Конгрессом многократно подчеркивал необратимость падения «коммунистического идола». Был отчётливо обозначен переход от конфронтации к активному взаимодействию с западными странами. В одном из «черновых» вариантов речи даже звучит утверждение — Россия сделала свой выбор «между возвращением в мировое сообщество и репрессивным одиночеством» [31].

Проявления холодной войны

Оценки

Из статьи З. Бжезинского «Холодная война и её последствия»[33][34]:

С геополитической точки зрения результат поражения СССР в холодной войне напоминает 1918 год. Потерпевшая поражение империя находится в стадии демонтажа. Как и в процессе прекращения предыдущих войн, здесь наблюдался отчётливо момент капитуляции. Вероятнее всего, такой момент наступил в Париже 19 ноября 1990 года. Там, на конклаве, проходившем в атмосфере показной дружественности, которая была призвана скрыть реалии ситуации, Михаил Горбачёв принял условия победителей. В завуалированных, изящных выражениях он назвал объединение Германии, которое произошло исключительно на западных условиях, великим событием. По существу же это было эквивалентом акта о капитуляции, подписанного в железнодорожном вагоне в Компьене в 1918 году или на борту линкора «Миссури» в августе 1945-го. Хотя это главное содержание было аккуратно упаковано в слова о дружбе.

Бывший заместитель министра иностранных дел СССР А. Адамишин так отозвался об окончании холодной войны[35]:

Наша внешняя политика во времена Брежнева и Громыко была исключительно неподходящая для интересов страны. Ведь не может быть вход в Афганистан подходящим делом, не может быть подавление Чехословакии подходящим делом в интересах советского общества, не может быть эта гонка вооружений, не может быть конфронтация не только с американцами, но и со всем миром фактически. Потому что мы и с Китаем были на ножах, и с исламскими государствами на ножах, и с Израилем на ножах, что для нас было тоже довольно серьезным ударом…

…. Как во время перестройки воспринимали Советский Союз? Это же было одно удовольствие.

Уроки холодной войны

Джозеф Най, профессор Гарвардского университета, выступая на конференции «От Фултона до Мальты: как начиналась и как закончилась холодная война» (Горбачёв-Фонд, март 2005 года), указал на уроки, которые следует извлечь из «холодной войны»:[36]

  • кровопролитие как средство урегулирования глобальных или региональных конфликтов не является неизбежным;
  • существенную сдерживающую роль сыграло наличие у противоборствующих сторон ядерного оружия и понимание того, каким может стать мир после ядерного конфликта;
  • ход развития конфликтов тесно связан с личными качествами конкретных лидеров (Сталин и Гарри Трумэн, Михаил Горбачёв и Рональд Рейган);
  • военная мощь имеет существенное, но не решающее значение (США не достигли своих целей во Вьетнаме, а СССР — в Афганистане); в эпоху национализма и третьей индустриальной (информационной) революции управлять враждебно настроенным населением оккупированной страны невозможно;
  • в этих условиях гораздо большую роль приобретает экономическая мощь государства и способность экономической системы приспосабливаться к требованиям современности, способность к постоянным инновациям.
  • значительную роль играет использование мягких форм влияния, или soft power, то есть способности добиться от других желаемого, не принуждая (запугивая) их и не покупая их согласие, а привлекая на свою сторону. Сразу же после разгрома нацизма, СССР и коммунистические идеи обладали серьёзным потенциалом, но бо́льшая часть его была утрачена после событий в Венгрии и Чехословакии, и этот процесс продолжался по мере использования Советским Союзом своей военной мощи.

Память о Холодной войне

Музеи

Медаль «За победу в холодной войне»

В начале апреля 2007 года в обе палаты конгресса США был внесён законопроект об учреждении новой воинской награды за участие в холодной войне (Cold War Service Medal), поддержанный группой сенаторов и конгрессменов от демократической партии во главе с бывшим госсекретарём США Хиллари Клинтон. Медалью предлагается награждать всех служивших в вооружённых силах или работавших в государственных ведомствах США в период со 2 сентября 1945 года по 26 декабря 1991 года[37].

Из пресс-релиза от 12 апреля 2007 года, Хиллари Клинтон, — «Наша победа в холодной войне стала возможной только благодаря готовности миллионов американцев в военной форме отразить угрозу, исходившую из-за железного занавеса. Наша победа в холодной войне стала огромным достижением, и те мужчины и женщины, которые проходили службу в то время, заслуживают награды…»[38].

Из пресс-релиза от 12 апреля 2007 года, конгрессмен Роберт Эндрюс, представлявший законопроект в палате представителей, сказал: «Холодная война была глобальной военной операцией, крайне опасной и порой смертельной для храбрых солдат, моряков, лётчиков и морских пехотинцев, участвовавших в этой кампании. Миллионы американских ветеранов, которые служили по всему миру, чтобы помочь нам победить в этом конфликте, заслуживают получения уникальной медали в знак признания и уважения за их службу»[38].

В США существует Ассоциация ветеранов холодной войны, которая также требовала от властей признания своих заслуг в победе над СССР, но сумела добиться лишь выдачи сертификатов министерства обороны, подтверждавших участие в холодной войне. Ассоциация ветеранов выпустила собственную неофициальную медаль, дизайн которой был разработан ведущим специалистом Института геральдики при армии США Нэйдином Расселом[39].

За время Холодной войны армия США всего потеряла 407316 человек погибшими и 343 пропавшими без вести[40].

См. также

Напишите отзыв о статье "Холодная война"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 «В декабре 1989 у берегов Мальты Горбачев и новый президент США Джордж Буш смогли обсудить ситуацию фактического прекращения „холодной войны“. [...] Почти точное совпадение завершения «холодной войны» и распада СССР вызвало в мире споры о том, какова связь между этими явлениями. Может быть, завершение «холодной войны» является результатом распада СССР и, следовательно, США выиграли эту «войну». Однако к моменту распада СССР «холодная война» уже закончилась – за несколько лет до этого события. Если учесть, что в 1987 был разрешен ракетный кризис, в 1988 заключено соглашение по Афганистану, и в феврале 1989 были выведены советские войска из этой страны, в 1989 исчезли социалистические правительства почти во всех странах Восточной Европы, то говорить о продолжении «холодной войны» после 1990 не приходится. Были сняты проблемы, вызвавшие обострение международной напряженности не только в 1979–1980, но и в 1946–1947. Уже в 1990 уровень отношений между СССР и странами Запада вернулся к состоянию до «холодной войны», и её вспоминали лишь для того, чтобы провозгласить её окончание, как это сделал президент Д.Буш, объявив о победе в «холодной войне» после распада СССР и президенты Б.Ельцин и Д.Буш, заявив о её прекращении в 1992. Эти пропагандистские заявления не снимают факта, что в 1990–1991 признаки «холодной войны» уже исчезли. Завершение «холодной войны» и распад СССР имеют общую причину – кризис государственного социализма в СССР.» — Шубин А. В. [www.krugosvet.ru/enc/istoriya/HOLODNAYA_VONA.html?page=0,3 Холодная война] // Кругосвет
  2. 1 2 3 [interpretive.ru/dictionary/960/word/holodnaja-voina Холодная война] // Оксфордская Иллюстрированная Энциклопедия Всемирная история (с 1800 г. и до наших дней). — Весь мир, ИД «Инфра-М», Oxford University Press, 2000
  3. 1 2 [voluntary.ru/dictionary/567/word/holodnaja-voina Холодная война] // Д. Дэвид, Джери Дж. Большой толковый социологический словарь, 2001
  4. Шестаков, 2005, с. 791, 810.
  5. Написание со строчной буквы без кавычек холодная война даётся по словарю: Лопатин В. В., Нечаева И. В., Чельцова Л. К. Прописная или строчная? Орфографический словарь. — М.: Эксмо, 2009. — С. 469. — 512 с.
  6. [global.britannica.com/EBchecked/topic/125110/Cold-War Cold War] // Encyclopædia Britannica
  7. Orwell, «[orwell.ru/library/articles/ABomb/english/e_abomb You and the Atomic Bomb]», Tribune 19 October 1945
  8. Orwell, George, The Observer, 10 March 1946.
  9. (english) [www.history.com/this-day-in-history.do?action=Article&id=2639 Bernard Baruch coins the term «Cold War» 16 April 1947] — wwww.history.com
  10. www.avtoref.mgou.ru/ar/ar650.doc
  11. [vizantarm.am/page.php?88 Византийское Наследство: Советско-турецкие территориальные проблемы на Потсдамской конференции]
  12. 1 2 [istorik.org/?p=35 СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ " Начало «Холодной войны»]
  13. Вторая мировая война. Черчилль У. Сокр. пер. с англ. Кн. третья, т. 5-6. М 1991, С. 574.
  14. 1 2 [istorik.org/?p=35 Начало «Холодной войны»]
  15. «По сути дела господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны. И господин Черчилль здесь не одинок, — у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки. Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей.» [www.coldwar.ru/stalin/about_churchill.php Интервью И. В. Сталина газете «Правда» о речи Черчилля в Фултоне (14 марта 1946 года)]
  16. Советский Союз не был включён в список стран, которые должны были получить помощь, по формальной причине: официально СССР заявлял о положительном балансе бюджета, и, по мнению США, в помощи не нуждался. Вскоре после этого по настоянию Советского Союза социалистические страны, а также Финляндия, отказались от участия в «плане Маршалла» (хотя незадолго до этого и выражали желание принять американскую помощь). (Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945—1991. — Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000, стр. 26-27)
  17. [www.jstor.org/pss/2193131 The Kasenkina Case]
  18. [www.discovernewyork.info/extra/history/history_1900s/ History of New York]
  19. Консульские отношения СССР-США были восстановлены лишь через 24 года, в 1972 году.
  20. Веденеев Д. В., Лисенко О. Є. [www.history.org.ua/JournALL/journal/2009/3/11.pdf Організація українських націоналістів і зарубіжні спецслужби (1920 - 1950-ті рр.)] // Украинский исторический журнал. — К.: Институт истории АН Украины, 2009. — № 3. — С. 139.
  21. Richard Breitman and Norman J.W.Goda: [www.archives.gov/iwg/reports/hitlers-shadow.pdf Hitler’s Shadow. Nazi War Criminals, U.S.Intelligence, and the Cold War] p.86
  22. [dic.academic.ru/dic.nsf/bse/87169/Женевское Женевское совещание глав правительств четырёх держав 1955]
  23. [www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1002828 Запись беседы Г. К. Жукова с президентом США Эйзенхауэром 20 июля 1055 года в Женеве]
  24. [www.sovsekretno.ru/magazines/article/2337 В. Абаринов. One Man Show]
  25. [www.coldwar.ru/raegan/doctrine.php Рональд Рейган. Речь 16 февраля 1985 года]
  26. [www.cato.org/pubs/pas/pa074.html U.S. Aid to Anti-Communist Rebels: The «Reagan Doctrine» and Its Pitfalls]
  27. J. Easton, Nina. Gang of Five: Leaders at the Center of the Conservative Crusade, 2000.
  28. [www.sensusnovus.ru/analytics/2015/06/01/20916.html Sensus Novus / Пуля из джунглей летела в обком. Как чёрный социалист собрал антисоветских партизан на «слёт племён»]
  29. Под влиянием ряда финансистов был издан меморандум о национальной безопасности № 68 от 1950 г. Этот документ открыл путь для строительства при помощи западных технологий более развитого, но и более зависимого от США Советского Союза.

    В меморандуме утверждалось, что Советы не могут прогрессировать без западных технологий. Поэтому можно разрешить западным фирмам продолжить передачу технологий СССР.

    Это будет иметь следующее значение. Во-первых, если требуется сменить технологии для достижения более эффективного уровня производства, то тогда получатель всегда остается в стороне от «тонкостей операций», и, таким образом, СССР не будет иметь стимула для создания собственных технологий, окажется в зависимости от западных технологий. Во-вторых, если СССР будет ввозить технологии, ему надо будет зарабатывать или занимать валюту западных стран для её оплаты. Зарабатывать валюту СССР сможет только экспортируя сырьё, что приведёт к преимущественно сырьевому развитию советской экономики. Если же СССР будет занимать деньги, то он окажется под контролем кредиторов. В то же время этот меморандум представил довод в пользу массированного усиления оборонной мощи США под предлогом будущей советской угрозы.

    Цит. по Бокарев Ю. П. СССР и становление постиндустриального общества на Западе, 1970—1980-е. — М.: Наука, 2007. — 381 с. — ISBN 5-02-035261-6.

  30. Крейтор Н. От доктрины Рейгана до разрушения Советского Союза (1999)
  31. [gaidar-arc.ru/databasedocuments/theme/details/4545 Проект выступления на Совместном заседании Конгресса] // Архив Егора Гайдара
  32. [www.bukovsky-archives.net/pdfs/peace/peace-rus.html Советский Архив, собран Владимиром Буковским БОРЬБА за МИР]
  33. The Cold War and Its Aftermath. Zbigniew Brzezinski. «Foreign Affairs» Vol. 71, No. 4, Fall, 1992; (pp. 31-49)
  34. [archive.is/20130417054913/gazeta-pravda.ru/content/view/8763/70/ Сванидзе любит бомбёжки НАТО]
  35. [echo.msk.ru/programs/razbor_poleta/930174-echo/ Разбор полёта//Передача радиостанции «Эхо Москвы»]
  36. Джозеф Най. [www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=655293 Рифмы истории] // Газета «Коммерсантъ» № 38 от 06.03.2006, стр. 8
  37. [www.kommersant.ru/doc/758952 Ъ-Газета — За победу над русскими]
  38. 1 2 www.stanford.edu/~jgrimmer/Website/Joint/File226.txt
  39. www.americancoldwarvets.org/victory_medal.html
  40. [www.americancoldwarvets.org/cold-war-casualties Американские ветераны Холодной войны]

Литература

  • Дж. Арнольд, Дж. Берт, У. Дадли. [oz.by/books/more1014224.html Пламя "холодной войны": Победы, которых не было] = Cold War Hot:Alternative Decisuicions of the Cold War / под ред. Питера Цуроса (англ.), пер. Ю.Яблокова. — М.: АСТ, Люкс, 2004. — 480 с. — (Великие противостояния). — 5000 экз. — ISBN 5-17-024051-1.
  • Ильинский И. М. [www.zpu-journal.ru/zpu/contents/2015/3/Ilinskiy_Cold-War-New-Stage/ Холодная война: новый этап] // Знание. Понимание. Умение. — 2015. — № 3. — С. 5—17. — DOI:10.17805/zpu.2015.3.1.
  • Лавренов С. Я., Попов И. М. [militera.lib.ru/h/lavrenov_popov/index.html Советский Союз в локальных войнах и конфликтах]. — М.: ACT, Астрель, 2003. — 778 с. — (Военно-историческая библиотека). — 5 тыс, экз. — ISBN 5-17-011662-4, 5-271-05709-7.
  • Нежинский Л. Н., Челышев И. А. [docviewer.yandex.ru/?url=ya-serp%3A%2F%2Fweb-local.rudn.ru%2Fweb-local%2Fprep%2Frj%2Ffiles.php%3Ff%3Dpdf_1124_1648&name=files.php%3Ff%3Dpdf_1124_1648&c=561063994a42 Доктринальные основы советской внешней политики в годы "холодной войны"] // Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945 – 1985 гг.). Новое прочтение / Отв. ред. Л. Н. Нежинский. — М.: Международные отношения, 1995. — С. 9—46.
  • Фёдоров А. В. [www.edu.of.ru/medialibrary/default.asp?ob_no=57734 Трансформации образа России на западном экране: от эпохи идеологической конфронтации (1946-1991) до современного этапа (1992-2010)]. — М.: МОО "Информация для всех", 2010. — 202 с. — 500 экз.
  • Шестаков В. А. Раздел V. От СССР к современной России // История России: в 2 т. / Под ред А. Н. Сахарова. — М.: АСТ, Ермак, Астрель, 2005. — Т. 2: С начала XIX до начала XXI века. — 863 с. — 7000 экз. — ISBN 5-17-019956-2, ISBN 5-271-07163-4 ISBN 5-9577-0314-1.
  • [krim-konference.at.ua/load/teksty/monografii/jaltinskie_soglashenija_1945g_v_istorii_vojn_ideologii_politiki_i_diplomatii_khkh_veka/5-1-0-42 Ялтинские соглашения 1945 г. в истории войн, идеологии, политики и дипломатии ХХ века] / материалы научной конференции Ялта-45/14 (Ялта, Украина 28 февраля 2014 г.) / под общей редакцией Шевченко О. К. — Ялта, 2014. — 133 с.

Ссылки

  • [hirosima.scepsis.ru/war/index.html Холодная война на сайте «Хиросима»]
  • [www.coldwar.ru/ Coldwar.ru — «История холодной войны»]
  • [www.coldwar.narod.ru/ Web-сайт, посвящённый «холодной войне»]
  • [www.obraforum.ru/pdf/fourth.pdf Системная история международных отношений. 1945—2003. Документы]
  • [web.archive.org/web/20080714184719/www.washprofile.org/ru/node/7792 Интервью с историком В. Зубком о холодной войне]
  • [www.expert.ru/expert/2011/01/tsena-holodnoj-pobedyi/ В.Зубок. Цена холодной победы]
  • [www.historicus.ru/85/ Послевоенный мир в условиях «холодной войны»]
  • [www.erlib.com/Александр_Орлов/Тайная_битва_сверхдержав/0/ А. С. Орлов «Тайная битва сверхдержав»]
  • [www.kapyar.ru/index.php?pg=410 «КОЛОСС С ГЛИНЯНОЙ ГОЛОВОЙ» НЕСБЫВШИЕСЯ НАДЕЖДЫ Ю.АНДРОПОВА И Д.Устинова]
  • [archive.is/20130504145622/www.sgu.ru/faculties/historical/sc.publication/historynewtime/cold_war КОНЕЦ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ: НОВЫЕ ФАКТЫ И АСПЕКТЫ]
  • [sakva.ru/Nick/DullPlan.html Директива NSC20/1] — «План Даллеса»
  • Джузеппе Боффа [scepsis.ru/library/id_812.html «От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964—1994» Глава II: «Биполярный мир»]
  • Джузеппе Боффа [scepsis.ru/library/id_891.html «От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964—1994» Глава IX: «Поражение в холодной войне»]
  • [www.echo.msk.ru/news/369706.html Группа американских конгрессменов во главе с Хиллари Клинтон предлагает учредить Медаль за победу в холодной войне над СССР]
  • [lifeslides.ru/projects/dc — Аудио-Слайд. Американские плакаты: как выжить при ядерной атаке]
  • Холодная война — статья из Большой советской энциклопедии.
  • [inosmi.ru/world/20090926/252999.html В «холодной войне» победили не «звёздные войны». Настоящая машина Судного дня, русский ответ на 'звёздные войны' и другие тайны советских времен]
  • [www.gsvsk.ru/ От операции «Анадырь» до заката советской империи. Куба, «Холодная война» — Сайт ветеранов ГСВСК]
  • [inosmi.ru/usa/20100125/157779512.html Почему ни Рейган, ни Соединенные Штаты не выиграли "холодную войну] (интервью с Джеком Мэтлоком)

Отрывок, характеризующий Холодная война

– Нынче мало ли французов этих побрали; а сапог, прямо сказать, ни на одном настоящих нет, так, одна названье, – начал один из солдат новый разговор.
– Всё казаки поразули. Чистили для полковника избу, выносили их. Жалости смотреть, ребята, – сказал плясун. – Разворочали их: так живой один, веришь ли, лопочет что то по своему.
– А чистый народ, ребята, – сказал первый. – Белый, вот как береза белый, и бравые есть, скажи, благородные.
– А ты думаешь как? У него от всех званий набраны.
– А ничего не знают по нашему, – с улыбкой недоумения сказал плясун. – Я ему говорю: «Чьей короны?», а он свое лопочет. Чудесный народ!
– Ведь то мудрено, братцы мои, – продолжал тот, который удивлялся их белизне, – сказывали мужики под Можайским, как стали убирать битых, где страженья то была, так ведь что, говорит, почитай месяц лежали мертвые ихние то. Что ж, говорит, лежит, говорит, ихний то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет.
– Что ж, от холода, что ль? – спросил один.
– Эка ты умный! От холода! Жарко ведь было. Кабы от стужи, так и наши бы тоже не протухли. А то, говорит, подойдешь к нашему, весь, говорит, прогнил в червях. Так, говорит, платками обвяжемся, да, отворотя морду, и тащим; мочи нет. А ихний, говорит, как бумага белый; ни синь пороха не пахнет.
Все помолчали.
– Должно, от пищи, – сказал фельдфебель, – господскую пищу жрали.
Никто не возражал.
– Сказывал мужик то этот, под Можайским, где страженья то была, их с десяти деревень согнали, двадцать дён возили, не свозили всех, мертвых то. Волков этих что, говорит…
– Та страженья была настоящая, – сказал старый солдат. – Только и было чем помянуть; а то всё после того… Так, только народу мученье.
– И то, дядюшка. Позавчера набежали мы, так куда те, до себя не допущают. Живо ружья покидали. На коленки. Пардон – говорит. Так, только пример один. Сказывали, самого Полиона то Платов два раза брал. Слова не знает. Возьмет возьмет: вот на те, в руках прикинется птицей, улетит, да и улетит. И убить тоже нет положенья.
– Эка врать здоров ты, Киселев, посмотрю я на тебя.
– Какое врать, правда истинная.
– А кабы на мой обычай, я бы его, изловимши, да в землю бы закопал. Да осиновым колом. А то что народу загубил.
– Все одно конец сделаем, не будет ходить, – зевая, сказал старый солдат.
Разговор замолк, солдаты стали укладываться.
– Вишь, звезды то, страсть, так и горят! Скажи, бабы холсты разложили, – сказал солдат, любуясь на Млечный Путь.
– Это, ребята, к урожайному году.
– Дровец то еще надо будет.
– Спину погреешь, а брюха замерзла. Вот чуда.
– О, господи!
– Что толкаешься то, – про тебя одного огонь, что ли? Вишь… развалился.
Из за устанавливающегося молчания послышался храп некоторых заснувших; остальные поворачивались и грелись, изредка переговариваясь. От дальнего, шагов за сто, костра послышался дружный, веселый хохот.
– Вишь, грохочат в пятой роте, – сказал один солдат. – И народу что – страсть!
Один солдат поднялся и пошел к пятой роте.
– То то смеху, – сказал он, возвращаясь. – Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет.
– О о? пойти посмотреть… – Несколько солдат направились к пятой роте.


Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.
В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.
– Ребята, ведмедь, – сказал один солдат. Все подняли головы, прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, человеческие, странно одетые фигуры.
Это были два прятавшиеся в лесу француза. Хрипло говоря что то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе, и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.
Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал не переставая говорить что то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтобы он шел. Он встал и хотел идти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.
– Что? Не будешь? – насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.
– Э, дурак! Что врешь нескладно! То то мужик, право, мужик, – послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и, когда его понесли, жалобно заговорил:
– Oh, nies braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voila des hommes! oh, mes braves, mes bons amis! [О молодцы! О мои добрые, добрые друзья! Вот люди! О мои добрые друзья!] – и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.
Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.
Морель, маленький коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубенку. Он, видимо, захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.
– Ну ка, ну ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. – говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.
Vive Henri Quatre,
Vive ce roi vaillanti –
[Да здравствует Генрих Четвертый!
Да здравствует сей храбрый король!
и т. д. (французская песня) ]
пропел Морель, подмигивая глазом.
Сe diable a quatre…
– Виварика! Виф серувару! сидябляка… – повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
– Вишь, ловко! Го го го го го!.. – поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
– Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d'etre un vert galant…
[Имевший тройной талант,
пить, драться
и быть любезником…]
– A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
– Кю… – с усилием выговорил Залетаев. – Кью ю ю… – вытянул он, старательно оттопырив губы, – летриптала, де бу де ба и детравагала, – пропел он.
– Ай, важно! Вот так хранцуз! ой… го го го го! – Что ж, еще есть хочешь?
– Дай ему каши то; ведь не скоро наестся с голоду то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель. – И полынь на своем кореню растет.
– Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу… – И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем то радостном, но таинственном перешептывались между собой.

Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине. Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого и Кутузовым и всеми войсками (массой) образа действий, – только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты, со всею энергией, направленной на достижение цели. Она бежала, как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, – все под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали, что делать, несмотря на все желание русских спасти их, – гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, французы в русской службе не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтобы отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.
Назади была верная погибель; впереди была надежда. Корабли были сожжены; не было другого спасения, кроме совокупного бегства, и на это совокупное бегство были устремлены все силы французов.
Чем дальше бежали французы, чем жальче были их остатки, в особенности после Березины, на которую, вследствие петербургского плана, возлагались особенные надежды, тем сильнее разгорались страсти русских начальников, обвинявших друг друга и в особенности Кутузова. Полагая, что неудача Березинского петербургского плана будет отнесена к нему, недовольство им, презрение к нему и подтрунивание над ним выражались сильнее и сильнее. Подтрунивание и презрение, само собой разумеется, выражалось в почтительной форме, в той форме, в которой Кутузов не мог и спросить, в чем и за что его обвиняют. С ним не говорили серьезно; докладывая ему и спрашивая его разрешения, делали вид исполнения печального обряда, а за спиной его подмигивали и на каждом шагу старались его обманывать.
Всеми этими людьми, именно потому, что они не могли понимать его, было признано, что со стариком говорить нечего; что он никогда не поймет всего глубокомыслия их планов; что он будет отвечать свои фразы (им казалось, что это только фразы) о золотом мосте, о том, что за границу нельзя прийти с толпой бродяг, и т. п. Это всё они уже слышали от него. И все, что он говорил: например, то, что надо подождать провиант, что люди без сапог, все это было так просто, а все, что они предлагали, было так сложно и умно, что очевидно было для них, что он был глуп и стар, а они были не властные, гениальные полководцы.
В особенности после соединения армий блестящего адмирала и героя Петербурга Витгенштейна это настроение и штабная сплетня дошли до высших пределов. Кутузов видел это и, вздыхая, пожимал только плечами. Только один раз, после Березины, он рассердился и написал Бенигсену, доносившему отдельно государю, следующее письмо:
«По причине болезненных ваших припадков, извольте, ваше высокопревосходительство, с получения сего, отправиться в Калугу, где и ожидайте дальнейшего повеления и назначения от его императорского величества».
Но вслед за отсылкой Бенигсена к армии приехал великий князь Константин Павлович, делавший начало кампании и удаленный из армии Кутузовым. Теперь великий князь, приехав к армии, сообщил Кутузову о неудовольствии государя императора за слабые успехи наших войск и за медленность движения. Государь император сам на днях намеревался прибыть к армии.
Старый человек, столь же опытный в придворном деле, как и в военном, тот Кутузов, который в августе того же года был выбран главнокомандующим против воли государя, тот, который удалил наследника и великого князя из армии, тот, который своей властью, в противность воле государя, предписал оставление Москвы, этот Кутузов теперь тотчас же понял, что время его кончено, что роль его сыграна и что этой мнимой власти у него уже нет больше. И не по одним придворным отношениям он понял это. С одной стороны, он видел, что военное дело, то, в котором он играл свою роль, – кончено, и чувствовал, что его призвание исполнено. С другой стороны, он в то же самое время стал чувствовать физическую усталость в своем старом теле и необходимость физического отдыха.
29 ноября Кутузов въехал в Вильно – в свою добрую Вильну, как он говорил. Два раза в свою службу Кутузов был в Вильне губернатором. В богатой уцелевшей Вильне, кроме удобств жизни, которых так давно уже он был лишен, Кутузов нашел старых друзей и воспоминания. И он, вдруг отвернувшись от всех военных и государственных забот, погрузился в ровную, привычную жизнь настолько, насколько ему давали покоя страсти, кипевшие вокруг него, как будто все, что совершалось теперь и имело совершиться в историческом мире, нисколько его не касалось.
Чичагов, один из самых страстных отрезывателей и опрокидывателей, Чичагов, который хотел сначала сделать диверсию в Грецию, а потом в Варшаву, но никак не хотел идти туда, куда ему было велено, Чичагов, известный своею смелостью речи с государем, Чичагов, считавший Кутузова собою облагодетельствованным, потому что, когда он был послан в 11 м году для заключения мира с Турцией помимо Кутузова, он, убедившись, что мир уже заключен, признал перед государем, что заслуга заключения мира принадлежит Кутузову; этот то Чичагов первый встретил Кутузова в Вильне у замка, в котором должен был остановиться Кутузов. Чичагов в флотском вицмундире, с кортиком, держа фуражку под мышкой, подал Кутузову строевой рапорт и ключи от города. То презрительно почтительное отношение молодежи к выжившему из ума старику выражалось в высшей степени во всем обращении Чичагова, знавшего уже обвинения, взводимые на Кутузова.
Разговаривая с Чичаговым, Кутузов, между прочим, сказал ему, что отбитые у него в Борисове экипажи с посудою целы и будут возвращены ему.
– C'est pour me dire que je n'ai pas sur quoi manger… Je puis au contraire vous fournir de tout dans le cas meme ou vous voudriez donner des diners, [Вы хотите мне сказать, что мне не на чем есть. Напротив, могу вам служить всем, даже если бы вы захотели давать обеды.] – вспыхнув, проговорил Чичагов, каждым словом своим желавший доказать свою правоту и потому предполагавший, что и Кутузов был озабочен этим самым. Кутузов улыбнулся своей тонкой, проницательной улыбкой и, пожав плечами, отвечал: – Ce n'est que pour vous dire ce que je vous dis. [Я хочу сказать только то, что говорю.]
В Вильне Кутузов, в противность воле государя, остановил большую часть войск. Кутузов, как говорили его приближенные, необыкновенно опустился и физически ослабел в это свое пребывание в Вильне. Он неохотно занимался делами по армии, предоставляя все своим генералам и, ожидая государя, предавался рассеянной жизни.
Выехав с своей свитой – графом Толстым, князем Волконским, Аракчеевым и другими, 7 го декабря из Петербурга, государь 11 го декабря приехал в Вильну и в дорожных санях прямо подъехал к замку. У замка, несмотря на сильный мороз, стояло человек сто генералов и штабных офицеров в полной парадной форме и почетный караул Семеновского полка.
Курьер, подскакавший к замку на потной тройке, впереди государя, прокричал: «Едет!» Коновницын бросился в сени доложить Кутузову, дожидавшемуся в маленькой швейцарской комнатке.
Через минуту толстая большая фигура старика, в полной парадной форме, со всеми регалиями, покрывавшими грудь, и подтянутым шарфом брюхом, перекачиваясь, вышла на крыльцо. Кутузов надел шляпу по фронту, взял в руки перчатки и бочком, с трудом переступая вниз ступеней, сошел с них и взял в руку приготовленный для подачи государю рапорт.
Беготня, шепот, еще отчаянно пролетевшая тройка, и все глаза устремились на подскакивающие сани, в которых уже видны были фигуры государя и Волконского.
Все это по пятидесятилетней привычке физически тревожно подействовало на старого генерала; он озабоченно торопливо ощупал себя, поправил шляпу и враз, в ту минуту как государь, выйдя из саней, поднял к нему глаза, подбодрившись и вытянувшись, подал рапорт и стал говорить своим мерным, заискивающим голосом.
Государь быстрым взглядом окинул Кутузова с головы до ног, на мгновенье нахмурился, но тотчас же, преодолев себя, подошел и, расставив руки, обнял старого генерала. Опять по старому, привычному впечатлению и по отношению к задушевной мысли его, объятие это, как и обыкновенно, подействовало на Кутузова: он всхлипнул.
Государь поздоровался с офицерами, с Семеновским караулом и, пожав еще раз за руку старика, пошел с ним в замок.
Оставшись наедине с фельдмаршалом, государь высказал ему свое неудовольствие за медленность преследования, за ошибки в Красном и на Березине и сообщил свои соображения о будущем походе за границу. Кутузов не делал ни возражений, ни замечаний. То самое покорное и бессмысленное выражение, с которым он, семь лет тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле, установилось теперь на его лице.
Когда Кутузов вышел из кабинета и своей тяжелой, ныряющей походкой, опустив голову, пошел по зале, чей то голос остановил его.
– Ваша светлость, – сказал кто то.
Кутузов поднял голову и долго смотрел в глаза графу Толстому, который, с какой то маленькою вещицей на серебряном блюде, стоял перед ним. Кутузов, казалось, не понимал, чего от него хотели.
Вдруг он как будто вспомнил: чуть заметная улыбка мелькнула на его пухлом лице, и он, низко, почтительно наклонившись, взял предмет, лежавший на блюде. Это был Георгий 1 й степени.


На другой день были у фельдмаршала обед и бал, которые государь удостоил своим присутствием. Кутузову пожалован Георгий 1 й степени; государь оказывал ему высочайшие почести; но неудовольствие государя против фельдмаршала было известно каждому. Соблюдалось приличие, и государь показывал первый пример этого; но все знали, что старик виноват и никуда не годится. Когда на бале Кутузов, по старой екатерининской привычке, при входе государя в бальную залу велел к ногам его повергнуть взятые знамена, государь неприятно поморщился и проговорил слова, в которых некоторые слышали: «старый комедиант».
Неудовольствие государя против Кутузова усилилось в Вильне в особенности потому, что Кутузов, очевидно, не хотел или не мог понимать значение предстоящей кампании.
Когда на другой день утром государь сказал собравшимся у него офицерам: «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу», – все уже тогда поняли, что война не кончена.
Один Кутузов не хотел понимать этого и открыто говорил свое мнение о том, что новая война не может улучшить положение и увеличить славу России, а только может ухудшить ее положение и уменьшить ту высшую степень славы, на которой, по его мнению, теперь стояла Россия. Он старался доказать государю невозможность набрания новых войск; говорил о тяжелом положении населений, о возможности неудач и т. п.
При таком настроении фельдмаршал, естественно, представлялся только помехой и тормозом предстоящей войны.
Для избежания столкновений со стариком сам собою нашелся выход, состоящий в том, чтобы, как в Аустерлице и как в начале кампании при Барклае, вынуть из под главнокомандующего, не тревожа его, не объявляя ему о том, ту почву власти, на которой он стоял, и перенести ее к самому государю.
С этою целью понемногу переформировался штаб, и вся существенная сила штаба Кутузова была уничтожена и перенесена к государю. Толь, Коновницын, Ермолов – получили другие назначения. Все громко говорили, что фельдмаршал стал очень слаб и расстроен здоровьем.
Ему надо было быть слабым здоровьем, для того чтобы передать свое место тому, кто заступал его. И действительно, здоровье его было слабо.
Как естественно, и просто, и постепенно явился Кутузов из Турции в казенную палату Петербурга собирать ополчение и потом в армию, именно тогда, когда он был необходим, точно так же естественно, постепенно и просто теперь, когда роль Кутузова была сыграна, на место его явился новый, требовавшийся деятель.
Война 1812 го года, кроме своего дорогого русскому сердцу народного значения, должна была иметь другое – европейское.
За движением народов с запада на восток должно было последовать движение народов с востока на запад, и для этой новой войны нужен был новый деятель, имеющий другие, чем Кутузов, свойства, взгляды, движимый другими побуждениями.
Александр Первый для движения народов с востока на запад и для восстановления границ народов был так же необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России.
Кутузов не понимал того, что значило Европа, равновесие, Наполеон. Он не мог понимать этого. Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень своей славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер.


Пьер, как это большею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились. После своего освобождения из плена он приехал в Орел и на третий день своего приезда, в то время как он собрался в Киев, заболел и пролежал больным в Орле три месяца; с ним сделалась, как говорили доктора, желчная горячка. Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все таки выздоровел.
Все, что было с Пьером со времени освобождения и до болезни, не оставило в нем почти никакого впечатления. Он помнил только серую, мрачную, то дождливую, то снежную погоду, внутреннюю физическую тоску, боль в ногах, в боку; помнил общее впечатление несчастий, страданий людей; помнил тревожившее его любопытство офицеров, генералов, расспрашивавших его, свои хлопоты о том, чтобы найти экипаж и лошадей, и, главное, помнил свою неспособность мысли и чувства в то время. В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. И в тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Все это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее, поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать все то странное и новое, что он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел. Проснувшись от своей болезни, Пьер увидал вокруг себя своих двух людей, приехавших из Москвы, – Терентия и Ваську, и старшую княжну, которая, живя в Ельце, в имении Пьера, и узнав о его освобождении и болезни, приехала к нему, чтобы ходить за ним.
Во время своего выздоровления Пьер только понемногу отвыкал от сделавшихся привычными ему впечатлений последних месяцев и привыкал к тому, что его никто никуда не погонит завтра, что теплую постель его никто не отнимет и что у него наверное будет обед, и чай, и ужин. Но во сне он еще долго видел себя все в тех же условиях плена. Так же понемногу Пьер понимал те новости, которые он узнал после своего выхода из плена: смерть князя Андрея, смерть жены, уничтожение французов.
Радостное чувство свободы – той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления. Он удивлялся тому, что эта внутренняя свобода, независимая от внешних обстоятельств, теперь как будто с излишком, с роскошью обставлялась и внешней свободой. Он был один в чужом городе, без знакомых. Никто от него ничего не требовал; никуда его не посылали. Все, что ему хотелось, было у него; вечно мучившей его прежде мысли о жене больше не было, так как и ее уже не было.
– Ах, как хорошо! Как славно! – говорил он себе, когда ему подвигали чисто накрытый стол с душистым бульоном, или когда он на ночь ложился на мягкую чистую постель, или когда ему вспоминалось, что жены и французов нет больше. – Ах, как хорошо, как славно! – И по старой привычке он делал себе вопрос: ну, а потом что? что я буду делать? И тотчас же он отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах, как славно!
То самое, чем он прежде мучился, чего он искал постоянно, цели жизни, теперь для него не существовало. Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него только в настоящую минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. И это то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастие.
Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру, – не веру в какие нибудь правила, или слова, или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого бога. Прежде он искал его в целях, которые он ставил себе. Это искание цели было только искание бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством то, что ему давно уж говорила нянюшка: что бог вот он, тут, везде. Он в плену узнал, что бог в Каратаеве более велик, бесконечен и непостижим, чем в признаваемом масонами Архитектоне вселенной. Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой.
Он не умел видеть прежде великого, непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где то, и искал его. Во всем близком, понятном он видел одно ограниченное, мелкое, житейское, бессмысленное. Он вооружался умственной зрительной трубой и смотрел в даль, туда, где это мелкое, житейское, скрываясь в тумане дали, казалось ему великим и бесконечным оттого только, что оно было неясно видимо. Таким ему представлялась европейская жизнь, политика, масонство, философия, филантропия. Но и тогда, в те минуты, которые он считал своей слабостью, ум его проникал и в эту даль, и там он видел то же мелкое, житейское, бессмысленное. Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив. Прежде разрушавший все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос – зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть бог, тот бог, без воли которого не спадет волос с головы человека.


Пьер почти не изменился в своих внешних приемах. На вид он был точно таким же, каким он был прежде. Так же, как и прежде, он был рассеян и казался занятым не тем, что было перед глазами, а чем то своим, особенным. Разница между прежним и теперешним его состоянием состояла в том, что прежде, когда он забывал то, что было перед ним, то, что ему говорили, он, страдальчески сморщивши лоб, как будто пытался и не мог разглядеть чего то, далеко отстоящего от него. Теперь он так же забывал то, что ему говорили, и то, что было перед ним; но теперь с чуть заметной, как будто насмешливой, улыбкой он всматривался в то самое, что было перед ним, вслушивался в то, что ему говорили, хотя очевидно видел и слышал что то совсем другое. Прежде он казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям – вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии.
Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.
Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанной Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает своим долгом ходить за ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими людьми, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.
Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, cyхой и по своему гордой княжне человеческие чувства.
– Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, – говорила себе княжна.
Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами – Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И большею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.
– Ну, так скажи мне… да как же вы доставали себе еду? – спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.
Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.
– Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас, в провинции, – говорил он.
В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого итальянского офицера.
Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.
Итальянец, видимо, был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов, и в особенности на Наполеона.
– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.
В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. «Дать или не дать?» – спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть, оба обманщики?» И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было что давать. Точно в таком же недоуменье он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой – иначе.
Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким то неизвестным ему самому законам решавший, что было нужно и чего не нужно делать.
Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, что должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему четыре тысячи франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, что прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтобы, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он, видимо, нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.
В Орел приезжал к нему его главный управляющий, и с ним Пьер сделал общий счет своих изменявшихся доходов. Пожар Москвы стоил Пьеру, по учету главно управляющего, около двух миллионов.
Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно восемьдесят тысяч и ничего не приносили.
– Да, да, это правда, – сказал Пьер, весело улыбаясь. – Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.
Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это, как про дело решенное. В это же время Пьер получил письмо от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был неверен и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.
Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.
Пьер испытывал во все время своего выздоровления в Орле чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он все время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне – все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайную могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.


Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.
Через неделю в Москве уже было пятнадцать тысяч жителей, через две было двадцать пять тысяч и т. д. Все возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12 го года.
Первые русские люди, которые вступили в Москву, были казаки отряда Винцингероде, мужики из соседних деревень и бежавшие из Москвы и скрывавшиеся в ее окрестностях жители. Вступившие в разоренную Москву русские, застав ее разграбленною, стали тоже грабить. Они продолжали то, что делали французы. Обозы мужиков приезжали в Москву с тем, чтобы увозить по деревням все, что было брошено по разоренным московским домам и улицам. Казаки увозили, что могли, в свои ставки; хозяева домов забирали все то, что они находили и других домах, и переносили к себе под предлогом, что это была их собственность.
Но за первыми грабителями приезжали другие, третьи, и грабеж с каждым днем, по мере увеличения грабителей, становился труднее и труднее и принимал более определенные формы.
Французы застали Москву хотя и пустою, но со всеми формами органически правильно жившего города, с его различными отправлениями торговли, ремесел, роскоши, государственного управления, религии. Формы эти были безжизненны, но они еще существовали. Были ряды, лавки, магазины, лабазы, базары – большинство с товарами; были фабрики, ремесленные заведения; были дворцы, богатые дома, наполненные предметами роскоши; были больницы, остроги, присутственные места, церкви, соборы. Чем долее оставались французы, тем более уничтожались эти формы городской жизни, и под конец все слилось в одно нераздельное, безжизненное поле грабежа.
Грабеж французов, чем больше он продолжался, тем больше разрушал богатства Москвы и силы грабителей. Грабеж русских, с которого началось занятие русскими столицы, чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял он богатство Москвы и правильную жизнь города.
Кроме грабителей, народ самый разнообразный, влекомый – кто любопытством, кто долгом службы, кто расчетом, – домовладельцы, духовенство, высшие и низшие чиновники, торговцы, ремесленники, мужики – с разных сторон, как кровь к сердцу, – приливали к Москве.
Через неделю уже мужики, приезжавшие с пустыми подводами, для того чтоб увозить вещи, были останавливаемы начальством и принуждаемы к тому, чтобы вывозить мертвые тела из города. Другие мужики, прослышав про неудачу товарищей, приезжали в город с хлебом, овсом, сеном, сбивая цену друг другу до цены ниже прежней. Артели плотников, надеясь на дорогие заработки, каждый день входили в Москву, и со всех сторон рубились новые, чинились погорелые дома. Купцы в балаганах открывали торговлю. Харчевни, постоялые дворы устраивались в обгорелых домах. Духовенство возобновило службу во многих не погоревших церквах. Жертвователи приносили разграбленные церковные вещи. Чиновники прилаживали свои столы с сукном и шкафы с бумагами в маленьких комнатах. Высшее начальство и полиция распоряжались раздачею оставшегося после французов добра. Хозяева тех домов, в которых было много оставлено свезенных из других домов вещей, жаловались на несправедливость своза всех вещей в Грановитую палату; другие настаивали на том, что французы из разных домов свезли вещи в одно место, и оттого несправедливо отдавать хозяину дома те вещи, которые у него найдены. Бранили полицию; подкупали ее; писали вдесятеро сметы на погоревшие казенные вещи; требовали вспомоществований. Граф Растопчин писал свои прокламации.


В конце января Пьер приехал в Москву и поселился в уцелевшем флигеле. Он съездил к графу Растопчину, к некоторым знакомым, вернувшимся в Москву, и собирался на третий день ехать в Петербург. Все торжествовали победу; все кипело жизнью в разоренной и оживающей столице. Пьеру все были рады; все желали видеть его, и все расспрашивали его про то, что он видел. Пьер чувствовал себя особенно дружелюбно расположенным ко всем людям, которых он встречал; но невольно теперь он держал себя со всеми людьми настороже, так, чтобы не связать себя чем нибудь. Он на все вопросы, которые ему делали, – важные или самые ничтожные, – отвечал одинаково неопределенно; спрашивали ли у него: где он будет жить? будет ли он строиться? когда он едет в Петербург и возьмется ли свезти ящичек? – он отвечал: да, может быть, я думаю, и т. д.
О Ростовых он слышал, что они в Костроме, и мысль о Наташе редко приходила ему. Ежели она и приходила, то только как приятное воспоминание давно прошедшего. Он чувствовал себя не только свободным от житейских условий, но и от этого чувства, которое он, как ему казалось, умышленно напустил на себя.
На третий день своего приезда в Москву он узнал от Друбецких, что княжна Марья в Москве. Смерть, страдания, последние дни князя Андрея часто занимали Пьера и теперь с новой живостью пришли ему в голову. Узнав за обедом, что княжна Марья в Москве и живет в своем не сгоревшем доме на Вздвиженке, он в тот же вечер поехал к ней.
Дорогой к княжне Марье Пьер не переставая думал о князе Андрее, о своей дружбе с ним, о различных с ним встречах и в особенности о последней в Бородине.
«Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?» – думал Пьер. Он вспомнил о Каратаеве, о его смерти и невольно стал сравнивать этих двух людей, столь различных и вместе с тем столь похожих по любви, которую он имел к обоим, и потому, что оба жили и оба умерли.
В самом серьезном расположении духа Пьер подъехал к дому старого князя. Дом этот уцелел. В нем видны были следы разрушения, но характер дома был тот же. Встретивший Пьера старый официант с строгим лицом, как будто желая дать почувствовать гостю, что отсутствие князя не нарушает порядка дома, сказал, что княжна изволили пройти в свои комнаты и принимают по воскресеньям.
– Доложи; может быть, примут, – сказал Пьер.
– Слушаю с, – отвечал официант, – пожалуйте в портретную.
Через несколько минут к Пьеру вышли официант и Десаль. Десаль от имени княжны передал Пьеру, что она очень рада видеть его и просит, если он извинит ее за бесцеремонность, войти наверх, в ее комнаты.
В невысокой комнатке, освещенной одной свечой, сидела княжна и еще кто то с нею, в черном платье. Пьер помнил, что при княжне всегда были компаньонки. Кто такие и какие они, эти компаньонки, Пьер не знал и не помнил. «Это одна из компаньонок», – подумал он, взглянув на даму в черном платье.
Княжна быстро встала ему навстречу и протянула руку.
– Да, – сказала она, всматриваясь в его изменившееся лицо, после того как он поцеловал ее руку, – вот как мы с вами встречаемся. Он и последнее время часто говорил про вас, – сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновение поразила Пьера.
– Я так была рада, узнав о вашем спасенье. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. – Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что то сказать; но Пьер перебил ее.
– Вы можете себе представить, что я ничего не знал про него, – сказал он. – Я считал его убитым. Все, что я узнал, я узнал от других, через третьи руки. Я знаю только, что он попал к Ростовым… Какая судьба!
Пьер говорил быстро, оживленно. Он взглянул раз на лицо компаньонки, увидал внимательно ласково любопытный взгляд, устремленный на него, и, как это часто бывает во время разговора, он почему то почувствовал, что эта компаньонка в черном платье – милое, доброе, славное существо, которое не помешает его задушевному разговору с княжной Марьей.
Но когда он сказал последние слова о Ростовых, замешательство в лице княжны Марьи выразилось еще сильнее. Она опять перебежала глазами с лица Пьера на лицо дамы в черном платье и сказала:
– Вы не узнаете разве?
Пьер взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что то родное, давно забытое и больше чем милое смотрело на него из этих внимательных глаз.
«Но нет, это не может быть, – подумал он. – Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того». Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавелая дверь, – улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.
В первую же минуту Пьер невольно и ей, и княжне Марье, и, главное, самому себе сказал неизвестную ему самому тайну. Он покраснел радостно и страдальчески болезненно. Он хотел скрыть свое волнение. Но чем больше он хотел скрыть его, тем яснее – яснее, чем самыми определенными словами, – он себе, и ей, и княжне Марье говорил, что он любит ее.
«Нет, это так, от неожиданности», – подумал Пьер. Но только что он хотел продолжать начатый разговор с княжной Марьей, он опять взглянул на Наташу, и еще сильнейшая краска покрыла его лицо, и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу. Он запутался в словах и остановился на середине речи.
Пьер не заметил Наташи, потому что он никак не ожидал видеть ее тут, но он не узнал ее потому, что происшедшая в ней, с тех пор как он не видал ее, перемена была огромна. Она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемой: ее нельзя было узнать в первую минуту, как он вошел, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь, когда он вошел и в первый раз взглянул на нее, не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые и печально вопросительные.
Смущение Пьера не отразилось на Наташе смущением, но только удовольствием, чуть заметно осветившим все ее лицо.


– Она приехала гостить ко мне, – сказала княжна Марья. – Граф и графиня будут на днях. Графиня в ужасном положении. Но Наташе самой нужно было видеть доктора. Ее насильно отослали со мной.
– Да, есть ли семья без своего горя? – сказал Пьер, обращаясь к Наташе. – Вы знаете, что это было в тот самый день, как нас освободили. Я видел его. Какой был прелестный мальчик.
Наташа смотрела на него, и в ответ на его слова только больше открылись и засветились ее глаза.
– Что можно сказать или подумать в утешенье? – сказал Пьер. – Ничего. Зачем было умирать такому славному, полному жизни мальчику?
– Да, в наше время трудно жить бы было без веры… – сказала княжна Марья.
– Да, да. Вот это истинная правда, – поспешно перебил Пьер.
– Отчего? – спросила Наташа, внимательно глядя в глаза Пьеру.
– Как отчего? – сказала княжна Марья. – Одна мысль о том, что ждет там…
Наташа, не дослушав княжны Марьи, опять вопросительно поглядела на Пьера.
– И оттого, – продолжал Пьер, – что только тот человек, который верит в то, что есть бог, управляющий нами, может перенести такую потерю, как ее и… ваша, – сказал Пьер.
Наташа раскрыла уже рот, желая сказать что то, но вдруг остановилась. Пьер поспешил отвернуться от нее и обратился опять к княжне Марье с вопросом о последних днях жизни своего друга. Смущение Пьера теперь почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием теперь есть судья, суд, который дороже ему суда всех людей в мире. Он говорил теперь и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, что бы могло понравиться ей; но, что бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя.
Княжна Марья неохотно, как это всегда бывает, начала рассказывать про то положение, в котором она застала князя Андрея. Но вопросы Пьера, его оживленно беспокойный взгляд, его дрожащее от волнения лицо понемногу заставили ее вдаться в подробности, которые она боялась для самой себя возобновлять в воображенье.
– Да, да, так, так… – говорил Пьер, нагнувшись вперед всем телом над княжной Марьей и жадно вслушиваясь в ее рассказ. – Да, да; так он успокоился? смягчился? Он так всеми силами души всегда искал одного; быть вполне хорошим, что он не мог бояться смерти. Недостатки, которые были в нем, – если они были, – происходили не от него. Так он смягчился? – говорил Пьер. – Какое счастье, что он свиделся с вами, – сказал он Наташе, вдруг обращаясь к ней и глядя на нее полными слез глазами.
Лицо Наташи вздрогнуло. Она нахмурилась и на мгновенье опустила глаза. С минуту она колебалась: говорить или не говорить?
– Да, это было счастье, – сказала она тихим грудным голосом, – для меня наверное это было счастье. – Она помолчала. – И он… он… он говорил, что он желал этого, в ту минуту, как я пришла к нему… – Голос Наташи оборвался. Она покраснела, сжала руки на коленах и вдруг, видимо сделав усилие над собой, подняла голову и быстро начала говорить:
– Мы ничего не знали, когда ехали из Москвы. Я не смела спросить про него. И вдруг Соня сказала мне, что он с нами. Я ничего не думала, не могла представить себе, в каком он положении; мне только надо было видеть его, быть с ним, – говорила она, дрожа и задыхаясь. И, не давая перебивать себя, она рассказала то, чего она еще никогда, никому не рассказывала: все то, что она пережила в те три недели их путешествия и жизни в Ярославль.
Пьер слушал ее с раскрытым ртом и не спуская с нее своих глаз, полных слезами. Слушая ее, он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, что она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая.
Княжна, сморщившись от желания удержать слезы, сидела подле Наташи и слушала в первый раз историю этих последних дней любви своего брата с Наташей.
Этот мучительный и радостный рассказ, видимо, был необходим для Наташи.
Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевнейшими тайнами, и, казалось, никогда не могла кончить. Несколько раз она повторяла то же самое.
За дверью послышался голос Десаля, спрашивавшего, можно ли Николушке войти проститься.
– Да вот и все, все… – сказала Наташа. Она быстро встала, в то время как входил Николушка, и почти побежала к двери, стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой, и с стоном не то боли, не то печали вырвалась из комнаты.
Пьер смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал, отчего он вдруг один остался во всем мире.
Княжна Марья вызвала его из рассеянности, обратив его внимание на племянника, который вошел в комнату.
Лицо Николушки, похожее на отца, в минуту душевного размягчения, в котором Пьер теперь находился, так на него подействовало, что он, поцеловав Николушку, поспешно встал и, достав платок, отошел к окну. Он хотел проститься с княжной Марьей, но она удержала его.
– Нет, мы с Наташей не спим иногда до третьего часа; пожалуйста, посидите. Я велю дать ужинать. Подите вниз; мы сейчас придем.
Прежде чем Пьер вышел, княжна сказала ему:
– Это в первый раз она так говорила о нем.


Пьера провели в освещенную большую столовую; через несколько минут послышались шаги, и княжна с Наташей вошли в комнату. Наташа была спокойна, хотя строгое, без улыбки, выражение теперь опять установилось на ее лице. Княжна Марья, Наташа и Пьер одинаково испытывали то чувство неловкости, которое следует обыкновенно за оконченным серьезным и задушевным разговором. Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках – совестно, а молчать неприятно, потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься. Они молча подошли к столу. Официанты отодвинули и пододвинули стулья. Пьер развернул холодную салфетку и, решившись прервать молчание, взглянул на Наташу и княжну Марью. Обе, очевидно, в то же время решились на то же: у обеих в глазах светилось довольство жизнью и признание того, что, кроме горя, есть и радости.
– Вы пьете водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали тени прошедшего.
– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие невероятные чудеса.
– Да, – с своей, теперь привычной, улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. – Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и все рассказывала мне, что со мной случилось, или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут и мне рассказывают.
Наташа улыбнулась и хотела что то сказать.
– Нам рассказывали, – перебила ее княжна Марья, – что вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?
– А я стал втрое богаче, – сказал Пьер. Пьер, несмотря на то, что долги жены и необходимость построек изменили его дела, продолжал рассказывать, что он стал втрое богаче.
– Что я выиграл несомненно, – сказал он, – так это свободу… – начал он было серьезно; но раздумал продолжать, заметив, что это был слишком эгоистический предмет разговора.
– А вы строитесь?
– Да, Савельич велит.
– Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? – сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели.
– Нет, – отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. – Я узнал это в Орле, и вы не можете себе представить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, – сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. – Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть… без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль еe, – кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи.
– Да, вот вы опять холостяк и жених, – сказала княжна Марья.
Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось.
– Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья.
Пьер засмеялся.
– Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе.
Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ.
– Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?
Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях.
Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления.
Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом:
– Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги…
Пьер покраснел и замялся.
– Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня.
– Вы, верно, не все рассказываете; вы, верно, сделали что нибудь… – сказала Наташа и помолчала, – хорошее.
Пьер продолжал рассказывать дальше. Когда он рассказывал про казнь, он хотел обойти страшные подробности; но Наташа требовала, чтобы он ничего не пропускал.
Пьер начал было рассказывать про Каратаева (он уже встал из за стола и ходил, Наташа следила за ним глазами) и остановился.
– Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека – дурачка.
– Нет, нет, говорите, – сказала Наташа. – Он где же?
– Его убили почти при мне. – И Пьер стал рассказывать последнее время их отступления, болезнь Каратаева (голос его дрожал беспрестанно) и его смерть.
Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда их еще не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их. Он видел теперь как будто новое значение во всем том, что он пережил. Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, – не умные женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, что им говорят, для того чтобы обогатить свой ум и при случае пересказать то же или приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком умственном хозяйстве; а то наслажденье, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью выбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях мужчины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Она на лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера.
Княжна Марья понимала рассказ, сочувствовала ему, но она теперь видела другое, что поглощало все ее внимание; она видела возможность любви и счастия между Наташей и Пьером. И в первый раз пришедшая ей эта мысль наполняла ее душу радостию.
Было три часа ночи. Официанты с грустными и строгими лицами приходили переменять свечи, но никто не замечал их.
Пьер кончил свой рассказ. Наташа блестящими, оживленными глазами продолжала упорно и внимательно глядеть на Пьера, как будто желая понять еще то остальное, что он не высказал, может быть. Пьер в стыдливом и счастливом смущении изредка взглядывал на нее и придумывал, что бы сказать теперь, чтобы перевести разговор на другой предмет. Княжна Марья молчала. Никому в голову не приходило, что три часа ночи и что пора спать.
– Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, – сказал он, обращаясь к Наташе.
– Да, да, – сказала она, отвечая на совсем другое, – и я ничего бы не желала, как только пережить все сначала.
Пьер внимательно посмотрел на нее.
– Да, и больше ничего, – подтвердила Наташа.
– Неправда, неправда, – закричал Пьер. – Я не виноват, что я жив и хочу жить; и вы тоже.
Вдруг Наташа опустила голову на руки и заплакала.
– Что ты, Наташа? – сказала княжна Марья.
– Ничего, ничего. – Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру. – Прощайте, пора спать.
Пьер встал и простился.

Княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, что рассказывал Пьер. Княжна Марья не говорила своего мнения о Пьере. Наташа тоже не говорила о нем.
– Ну, прощай, Мари, – сказала Наташа. – Знаешь, я часто боюсь, что мы не говорим о нем (князе Андрее), как будто мы боимся унизить наше чувство, и забываем.
Княжна Марья тяжело вздохнула и этим вздохом признала справедливость слов Наташи; но словами она не согласилась с ней.
– Разве можно забыть? – сказала она.
– Мне так хорошо было нынче рассказать все; и тяжело, и больно, и хорошо. Очень хорошо, – сказала Наташа, – я уверена, что он точно любил его. От этого я рассказала ему… ничего, что я рассказала ему? – вдруг покраснев, спросила она.
– Пьеру? О нет! Какой он прекрасный, – сказала княжна Марья.
– Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливой улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда?
– Да, – сказала княжна Марья, – он много выиграл.
– И сюртучок коротенький, и стриженые волосы; точно, ну точно из бани… папа, бывало…
– Я понимаю, что он (князь Андрей) никого так не любил, как его, – сказала княжна Марья.
– Да, и он особенный от него. Говорят, что дружны мужчины, когда совсем особенные. Должно быть, это правда. Правда, он совсем на него не похож ничем?
– Да, и чудесный.
– Ну, прощай, – отвечала Наташа. И та же шаловливая улыбка, как бы забывшись, долго оставалась на ее лице.


Пьер долго не мог заснуть в этот день; он взад и вперед ходил по комнате, то нахмурившись, вдумываясь во что то трудное, вдруг пожимая плечами и вздрагивая, то счастливо улыбаясь.
Он думал о князе Андрее, о Наташе, об их любви, и то ревновал ее к прошедшему, то упрекал, то прощал себя за это. Было уже шесть часов утра, а он все ходил по комнате.
«Ну что ж делать. Уж если нельзя без этого! Что ж делать! Значит, так надо», – сказал он себе и, поспешно раздевшись, лег в постель, счастливый и взволнованный, но без сомнений и нерешительностей.
«Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье, – надо сделать все для того, чтобы быть с ней мужем и женой», – сказал он себе.
Пьер еще за несколько дней перед этим назначил в пятницу день своего отъезда в Петербург. Когда он проснулся, в четверг, Савельич пришел к нему за приказаниями об укладке вещей в дорогу.
«Как в Петербург? Что такое Петербург? Кто в Петербурге? – невольно, хотя и про себя, спросил он. – Да, что то такое давно, давно, еще прежде, чем это случилось, я зачем то собирался ехать в Петербург, – вспомнил он. – Отчего же? я и поеду, может быть. Какой он добрый, внимательный, как все помнит! – подумал он, глядя на старое лицо Савельича. – И какая улыбка приятная!» – подумал он.
– Что ж, все не хочешь на волю, Савельич? – спросил Пьер.
– Зачем мне, ваше сиятельство, воля? При покойном графе, царство небесное, жили и при вас обиды не видим.
– Ну, а дети?
– И дети проживут, ваше сиятельство: за такими господами жить можно.
– Ну, а наследники мои? – сказал Пьер. – Вдруг я женюсь… Ведь может случиться, – прибавил он с невольной улыбкой.
– И осмеливаюсь доложить: хорошее дело, ваше сиятельство.
«Как он думает это легко, – подумал Пьер. – Он не знает, как это страшно, как опасно. Слишком рано или слишком поздно… Страшно!»
– Как же изволите приказать? Завтра изволите ехать? – спросил Савельич.
– Нет; я немножко отложу. Я тогда скажу. Ты меня извини за хлопоты, – сказал Пьер и, глядя на улыбку Савельича, подумал: «Как странно, однако, что он не знает, что теперь нет никакого Петербурга и что прежде всего надо, чтоб решилось то. Впрочем, он, верно, знает, но только притворяется. Поговорить с ним? Как он думает? – подумал Пьер. – Нет, после когда нибудь».
За завтраком Пьер сообщил княжне, что он был вчера у княжны Марьи и застал там, – можете себе представить кого? – Натали Ростову.
Княжна сделала вид, что она в этом известии не видит ничего более необыкновенного, как в том, что Пьер видел Анну Семеновну.
– Вы ее знаете? – спросил Пьер.
– Я видела княжну, – отвечала она. – Я слышала, что ее сватали за молодого Ростова. Это было бы очень хорошо для Ростовых; говорят, они совсем разорились.
– Нет, Ростову вы знаете?
– Слышала тогда только про эту историю. Очень жалко.
«Нет, она не понимает или притворяется, – подумал Пьер. – Лучше тоже не говорить ей».
Княжна также приготавливала провизию на дорогу Пьеру.
«Как они добры все, – думал Пьер, – что они теперь, когда уж наверное им это не может быть более интересно, занимаются всем этим. И все для меня; вот что удивительно».
В этот же день к Пьеру приехал полицеймейстер с предложением прислать доверенного в Грановитую палату для приема вещей, раздаваемых нынче владельцам.
«Вот и этот тоже, – думал Пьер, глядя в лицо полицеймейстера, – какой славный, красивый офицер и как добр! Теперь занимается такими пустяками. А еще говорят, что он не честен и пользуется. Какой вздор! А впрочем, отчего же ему и не пользоваться? Он так и воспитан. И все так делают. А такое приятное, доброе лицо, и улыбается, глядя на меня».
Пьер поехал обедать к княжне Марье.
Проезжая по улицам между пожарищами домов, он удивлялся красоте этих развалин. Печные трубы домов, отвалившиеся стены, живописно напоминая Рейн и Колизей, тянулись, скрывая друг друга, по обгорелым кварталам. Встречавшиеся извозчики и ездоки, плотники, рубившие срубы, торговки и лавочники, все с веселыми, сияющими лицами, взглядывали на Пьера и говорили как будто: «А, вот он! Посмотрим, что выйдет из этого».
При входе в дом княжны Марьи на Пьера нашло сомнение в справедливости того, что он был здесь вчера, виделся с Наташей и говорил с ней. «Может быть, это я выдумал. Может быть, я войду и никого не увижу». Но не успел он вступить в комнату, как уже во всем существе своем, по мгновенному лишению своей свободы, он почувствовал ее присутствие. Она была в том же черном платье с мягкими складками и так же причесана, как и вчера, но она была совсем другая. Если б она была такою вчера, когда он вошел в комнату, он бы не мог ни на мгновение не узнать ее.
Она была такою же, какою он знал ее почти ребенком и потом невестой князя Андрея. Веселый вопросительный блеск светился в ее глазах; на лице было ласковое и странно шаловливое выражение.
Пьер обедал и просидел бы весь вечер; но княжна Марья ехала ко всенощной, и Пьер уехал с ними вместе.
На другой день Пьер приехал рано, обедал и просидел весь вечер. Несмотря на то, что княжна Марья и Наташа были очевидно рады гостю; несмотря на то, что весь интерес жизни Пьера сосредоточивался теперь в этом доме, к вечеру они всё переговорили, и разговор переходил беспрестанно с одного ничтожного предмета на другой и часто прерывался. Пьер засиделся в этот вечер так поздно, что княжна Марья и Наташа переглядывались между собою, очевидно ожидая, скоро ли он уйдет. Пьер видел это и не мог уйти. Ему становилось тяжело, неловко, но он все сидел, потому что не мог подняться и уйти.
Княжна Марья, не предвидя этому конца, первая встала и, жалуясь на мигрень, стала прощаться.
– Так вы завтра едете в Петербург? – сказала ока.
– Нет, я не еду, – с удивлением и как будто обидясь, поспешно сказал Пьер. – Да нет, в Петербург? Завтра; только я не прощаюсь. Я заеду за комиссиями, – сказал он, стоя перед княжной Марьей, краснея и не уходя.
Наташа подала ему руку и вышла. Княжна Марья, напротив, вместо того чтобы уйти, опустилась в кресло и своим лучистым, глубоким взглядом строго и внимательно посмотрела на Пьера. Усталость, которую она очевидно выказывала перед этим, теперь совсем прошла. Она тяжело и продолжительно вздохнула, как будто приготавливаясь к длинному разговору.
Все смущение и неловкость Пьера, при удалении Наташи, мгновенно исчезли и заменились взволнованным оживлением. Он быстро придвинул кресло совсем близко к княжне Марье.
– Да, я и хотел сказать вам, – сказал он, отвечая, как на слова, на ее взгляд. – Княжна, помогите мне. Что мне делать? Могу я надеяться? Княжна, друг мой, выслушайте меня. Я все знаю. Я знаю, что я не стою ее; я знаю, что теперь невозможно говорить об этом. Но я хочу быть братом ей. Нет, я не хочу.. я не могу…
Он остановился и потер себе лицо и глаза руками.
– Ну, вот, – продолжал он, видимо сделав усилие над собой, чтобы говорить связно. – Я не знаю, с каких пор я люблю ее. Но я одну только ее, одну любил во всю мою жизнь и люблю так, что без нее не могу себе представить жизни. Просить руки ее теперь я не решаюсь; но мысль о том, что, может быть, она могла бы быть моею и что я упущу эту возможность… возможность… ужасна. Скажите, могу я надеяться? Скажите, что мне делать? Милая княжна, – сказал он, помолчав немного и тронув ее за руку, так как она не отвечала.
– Я думаю о том, что вы мне сказали, – отвечала княжна Марья. – Вот что я скажу вам. Вы правы, что теперь говорить ей об любви… – Княжна остановилась. Она хотела сказать: говорить ей о любви теперь невозможно; но она остановилась, потому что она третий день видела по вдруг переменившейся Наташе, что не только Наташа не оскорбилась бы, если б ей Пьер высказал свою любовь, но что она одного только этого и желала.
– Говорить ей теперь… нельзя, – все таки сказала княжна Марья.
– Но что же мне делать?
– Поручите это мне, – сказала княжна Марья. – Я знаю…
Пьер смотрел в глаза княжне Марье.
– Ну, ну… – говорил он.
– Я знаю, что она любит… полюбит вас, – поправилась княжна Марья.
Не успела она сказать эти слова, как Пьер вскочил и с испуганным лицом схватил за руку княжну Марью.
– Отчего вы думаете? Вы думаете, что я могу надеяться? Вы думаете?!
– Да, думаю, – улыбаясь, сказала княжна Марья. – Напишите родителям. И поручите мне. Я скажу ей, когда будет можно. Я желаю этого. И сердце мое чувствует, что это будет.
– Нет, это не может быть! Как я счастлив! Но это не может быть… Как я счастлив! Нет, не может быть! – говорил Пьер, целуя руки княжны Марьи.
– Вы поезжайте в Петербург; это лучше. А я напишу вам, – сказала она.
– В Петербург? Ехать? Хорошо, да, ехать. Но завтра я могу приехать к вам?
На другой день Пьер приехал проститься. Наташа была менее оживлена, чем в прежние дни; но в этот день, иногда взглянув ей в глаза, Пьер чувствовал, что он исчезает, что ни его, ни ее нет больше, а есть одно чувство счастья. «Неужели? Нет, не может быть», – говорил он себе при каждом ее взгляде, жесте, слове, наполнявших его душу радостью.
Когда он, прощаясь с нею, взял ее тонкую, худую руку, он невольно несколько дольше удержал ее в своей.
«Неужели эта рука, это лицо, эти глаза, все это чуждое мне сокровище женской прелести, неужели это все будет вечно мое, привычное, такое же, каким я сам для себя? Нет, это невозможно!..»
– Прощайте, граф, – сказала она ему громко. – Я очень буду ждать вас, – прибавила она шепотом.
И эти простые слова, взгляд и выражение лица, сопровождавшие их, в продолжение двух месяцев составляли предмет неистощимых воспоминаний, объяснений и счастливых мечтаний Пьера. «Я очень буду ждать вас… Да, да, как она сказала? Да, я очень буду ждать вас. Ах, как я счастлив! Что ж это такое, как я счастлив!» – говорил себе Пьер.


В душе Пьера теперь не происходило ничего подобного тому, что происходило в ней в подобных же обстоятельствах во время его сватовства с Элен.
Он не повторял, как тогда, с болезненным стыдом слов, сказанных им, не говорил себе: «Ах, зачем я не сказал этого, и зачем, зачем я сказал тогда „je vous aime“?» [я люблю вас] Теперь, напротив, каждое слово ее, свое он повторял в своем воображении со всеми подробностями лица, улыбки и ничего не хотел ни убавить, ни прибавить: хотел только повторять. Сомнений в том, хорошо ли, или дурно то, что он предпринял, – теперь не было и тени. Одно только страшное сомнение иногда приходило ему в голову. Не во сне ли все это? Не ошиблась ли княжна Марья? Не слишком ли я горд и самонадеян? Я верю; а вдруг, что и должно случиться, княжна Марья скажет ей, а она улыбнется и ответит: «Как странно! Он, верно, ошибся. Разве он не знает, что он человек, просто человек, а я?.. Я совсем другое, высшее».
Только это сомнение часто приходило Пьеру. Планов он тоже не делал теперь никаких. Ему казалось так невероятно предстоящее счастье, что стоило этому совершиться, и уж дальше ничего не могло быть. Все кончалось.
Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему. Иногда все люди казались ему занятыми только одним – его будущим счастьем. Ему казалось иногда, что все они радуются так же, как и он сам, и только стараются скрыть эту радость, притворяясь занятыми другими интересами. В каждом слове и движении он видел намеки на свое счастие. Он часто удивлял людей, встречавшихся с ним, своими значительными, выражавшими тайное согласие, счастливыми взглядами и улыбками. Но когда он понимал, что люди могли не знать про его счастье, он от всей души жалел их и испытывал желание как нибудь объяснить им, что все то, чем они заняты, есть совершенный вздор и пустяки, не стоящие внимания.
Когда ему предлагали служить или когда обсуждали какие нибудь общие, государственные дела и войну, предполагая, что от такого или такого исхода такого то события зависит счастие всех людей, он слушал с кроткой соболезнующею улыбкой и удивлял говоривших с ним людей своими странными замечаниями. Но как те люди, которые казались Пьеру понимающими настоящий смысл жизни, то есть его чувство, так и те несчастные, которые, очевидно, не понимали этого, – все люди в этот период времени представлялись ему в таком ярком свете сиявшего в нем чувства, что без малейшего усилия, он сразу, встречаясь с каким бы то ни было человеком, видел в нем все, что было хорошего и достойного любви.
Рассматривая дела и бумаги своей покойной жены, он к ее памяти не испытывал никакого чувства, кроме жалости в том, что она не знала того счастья, которое он знал теперь. Князь Василий, особенно гордый теперь получением нового места и звезды, представлялся ему трогательным, добрым и жалким стариком.
Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях и обстоятельствах за этот период времени, остались для него навсегда верными. Он не только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей и вещи, но, напротив, в внутренних сомнениях и противуречиях прибегал к тому взгляду, который он имел в это время безумия, и взгляд этот всегда оказывался верен.
«Может быть, – думал он, – я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда либо, и понимал все, что стоит понимать в жизни, потому что… я был счастлив».
Безумие Пьера состояло в том, что он не дожидался, как прежде, личных причин, которые он называл достоинствами людей, для того чтобы любить их, а любовь переполняла его сердце, и он, беспричинно любя людей, находил несомненные причины, за которые стоило любить их.


С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучок, и стриженый, с этой минуты что то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи.
Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой – сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла все то, что с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах и губы морщились странной улыбкой.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», – думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была, очевидно, так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Наташа с такой полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.
Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.
– Он сказал? Да? Он сказал? – повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.
– Я хотела слушать у двери; но я знала, что ты скажешь мне.
Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.
«Но что же делать! она не может иначе», – подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.
– В Петербург? – повторила она, как бы не понимая. Но, вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. – Мари, – сказала она, – научи, что мне делать. Я боюсь быть дурной. Что ты скажешь, то я буду делать; научи меня…
– Ты любишь его?
– Да, – прошептала Наташа.
– О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, – сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.
– Это будет не скоро, когда нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.
– Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.
Они помолчали.
– Только для чего же в Петербург! – вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: – Нет, нет, это так надо… Да, Мари? Так надо…


Прошло семь лет после 12 го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.
Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.
Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица, не как прежде, носились волнами от одного берега к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие приказаниями войн, походов, сражений движение масс, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…
Эту деятельность исторических лиц историки называют реакцией.
Описывая деятельность этих исторических лиц, бывших, по их мнению, причиною того, что они называют реакцией, историки строго осуждают их. Все известные люди того времени, от Александра и Наполеона до m me Stael, Фотия, Шеллинга, Фихте, Шатобриана и проч., проходят перед их строгим судом и оправдываются или осуждаются, смотря по тому, содействовали ли они прогрессу или реакции.
В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I – тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.
В настоящей русской литературе, от гимназиста до ученого историка, нет человека, который не бросил бы своего камушка в Александра I за неправильные поступки его в этот период царствования.
«Он должен был поступить так то и так то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12 го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовой частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк, и т. д.».
Надо бы исписать десять листов для того, чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.
Что значат эти упреки?
Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, – как то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12 м году, и поход 13 го года, не вытекают ли из одних и тех же источников – условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, – из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20 х годов?
В чем же состоит сущность этих упреков?
В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за все совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, как и каждый человек, с своими личными привычками, страстями, стремлениями к добру, красоте, истине, – что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, то есть читанном книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.
Но если даже предположить, что Александр I пятьдесят лет тому назад ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым, в своем воззрении на то, что есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, что есть благо человечества; так что то, что казалось благом, через десять лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, что было зло и что было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.
Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, что есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12 м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского и других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение – прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, ещь другие, более общие и недоступные мне цели.
Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного.
Положим, что Александр мог сделать все иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (другой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена и что Александр действовал бы по ней. Что же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей, которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, – с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.
Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, – то уничтожится возможность жизни.


Если допустить, как то делают историки, что великие люди ведут человечество к достижению известных целей, состоящих или в величии России или Франции, или в равновесии Европы, или в разнесении идей революции, или в общем прогрессе, или в чем бы то ни было, то невозможно объяснить явлений истории без понятий о случае и о гении.
Если цель европейских войн начала нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель – величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции, и без империи. Если цель – распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель – прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации.
Почему же это случилось так, а не иначе?
Потому что это так случилось. «Случай сделал положение; гений воспользовался им», – говорит история.
Но что такое случай? Что такое гений?
Слова случай и гений не обозначают ничего действительно существующего и потому не могут быть определены. Слова эти только обозначают известную степень понимания явлений. Я не знаю, почему происходит такое то явление; думаю, что не могу знать; потому не хочу знать и говорю: случай. Я вижу силу, производящую несоразмерное с общечеловеческими свойствами действие; не понимаю, почему это происходит, и говорю: гений.
Для стада баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый денник к корму и становится вдвое толще других, должен казаться гением. И то обстоятельство, что каждый вечер именно этот самый баран попадает не в общую овчарню, а в особый денник к овсу, и что этот, именно этот самый баран, облитый жиром, убивается на мясо, должно представляться поразительным соединением гениальности с целым рядом необычайных случайностей.
Но баранам стоит только перестать думать, что все, что делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стоит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели, – и они тотчас же увидят единство, последовательность в том, что происходит с откармливаемым бараном. Ежели они и не будут знать, для какой цели он откармливался, то, по крайней мере, они будут знать, что все случившееся с бараном случилось не нечаянно, и им уже не будет нужды в понятии ни о случае, ни о гении.
Только отрешившись от знаний близкой, понятной цели и признав, что конечная цель нам недоступна, мы увидим последовательность и целесообразность в жизни исторических лиц; нам откроется причина того несоразмерного с общечеловеческими свойствами действия, которое они производят, и не нужны будут нам слова случай и гений.
Стоит только признать, что цель волнений европейских народов нам неизвестна, а известны только факты, состоящие в убийствах, сначала во Франции, потом в Италии, в Африке, в Пруссии, в Австрии, в Испании, в России, и что движения с запада на восток и с востока на запад составляют сущность и цель этих событий, и нам не только не нужно будет видеть исключительность и гениальность в характерах Наполеона и Александра, но нельзя будет представить себе эти лица иначе, как такими же людьми, как и все остальные; и не только не нужно будет объяснять случайностию тех мелких событий, которые сделали этих людей тем, чем они были, но будет ясно, что все эти мелкие события были необходимы.
Отрешившись от знания конечной цели, мы ясно поймем, что точно так же, как ни к одному растению нельзя придумать других, более соответственных ему, цвета и семени, чем те, которые оно производит, точно так же невозможно придумать других двух людей, со всем их прошедшим, которое соответствовало бы до такой степени, до таких мельчайших подробностей тому назначению, которое им предлежало исполнить.


Основной, существенный смысл европейских событий начала нынешнего столетия есть воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад. Первым зачинщиком этого движения было движение с запада на восток. Для того чтобы народы запада могли совершить то воинственное движение до Москвы, которое они совершили, необходимо было: 1) чтобы они сложились в воинственную группу такой величины, которая была бы в состоянии вынести столкновение с воинственной группой востока; 2) чтобы они отрешились от всех установившихся преданий и привычек и 3) чтобы, совершая свое воинственное движение, они имели во главе своей человека, который, и для себя и для них, мог бы оправдывать имеющие совершиться обманы, грабежи и убийства, которые сопутствовали этому движению.
И начиная с французской революции разрушается старая, недостаточно великая группа; уничтожаются старые привычки и предания; вырабатываются, шаг за шагом, группа новых размеров, новые привычки и предания, и приготовляется тот человек, который должен стоять во главе будущего движения и нести на себе всю ответственность имеющего совершиться.
Человек без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется, странными случайностями продвигается между всеми волнующими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, выносится на заметное место.
Невежество сотоварищей, слабость и ничтожество противников, искренность лжи и блестящая и самоуверенная ограниченность этого человека выдвигают его во главу армии. Блестящий состав солдат итальянской армии, нежелание драться противников, ребяческая дерзость и самоуверенность приобретают ему военную славу. Бесчисленное количество так называемых случайностей сопутствует ему везде. Немилость, в которую он впадает у правителей Франции, служит ему в пользу. Попытки его изменить предназначенный ему путь не удаются: его не принимают на службу в Россию, и не удается ему определение в Турцию. Во время войн в Италии он несколько раз находится на краю гибели и всякий раз спасается неожиданным образом. Русские войска, те самые, которые могут разрушить его славу, по разным дипломатическим соображениям, не вступают в Европу до тех пор, пока он там.
По возвращении из Италии он находит правительство в Париже в том процессе разложения, в котором люди, попадающие в это правительство, неизбежно стираются и уничтожаются. И сам собой для него является выход из этого опасного положения, состоящий в бессмысленной, беспричинной экспедиции в Африку. Опять те же так называемые случайности сопутствуют ему. Неприступная Мальта сдается без выстрела; самые неосторожные распоряжения увенчиваются успехом. Неприятельский флот, который не пропустит после ни одной лодки, пропускает целую армию. В Африке над безоружными почти жителями совершается целый ряд злодеяний. И люди, совершающие злодеяния эти, и в особенности их руководитель, уверяют себя, что это прекрасно, что это слава, что это похоже на Кесаря и Александра Македонского и что это хорошо.
Тот идеал славы и величия, состоящий в том, чтобы не только ничего не считать для себя дурным, но гордиться всяким своим преступлением, приписывая ему непонятное сверхъестественное значение, – этот идеал, долженствующий руководить этим человеком и связанными с ним людьми, на просторе вырабатывается в Африке. Все, что он ни делает, удается ему. Чума не пристает к нему. Жестокость убийства пленных не ставится ему в вину. Ребячески неосторожный, беспричинный и неблагородный отъезд его из Африки, от товарищей в беде, ставится ему в заслугу, и опять неприятельский флот два раза упускает его. В то время как он, уже совершенно одурманенный совершенными им счастливыми преступлениями, готовый для своей роли, без всякой цели приезжает в Париж, то разложение республиканского правительства, которое могло погубить его год тому назад, теперь дошло до крайней степени, и присутствие его, свежего от партий человека, теперь только может возвысить его.