Храм Всемилостивого Спаса (Нижний Новгород)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Православный храм
Храм Всемилостивого Спаса

Спас на Полтавке
Страна Россия
Город Нижний Новгород, ул. Горького, 177а
Конфессия Православие
Епархия Нижегородская и Арзамасская
Автор проекта Кочетов, Александр Мстиславович
Строительство 18991903 годы
Состояние Действующая
Координаты: 56°19′08″ с. ш. 44°01′28″ в. д. / 56.319018° с. ш. 44.024577° в. д. / 56.319018; 44.024577 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=56.319018&mlon=44.024577&zoom=17 (O)] (Я)

Храм Всеми́лостивого Спа́са — православный храм в Нижнем Новгороде. Заложен в память чудесного спасения семьи императора Александра III 17 октября 1888 года при крушении поезда на Курско-Харьковской Железной дороге. Александр Александрович имел при себе тогда копию с древней чудотворной Вологодской иконы Нерукотворного Спаса.

Проект храма в древнерусском стиле XVII века выполнен Санкт-Петербургским академиком архитектуры А. М. Кочетовым по типу церкви подмосковного села Останкина. Вместимость — 1700 человек.[1]

Храм трехпридельный:





Строительство

Нижегородское купечество решило выстроить храм в честь Спасителя недалеко от городского острога. В 1888 году был открыт сбор средств, в Комиссию по сбору средств вошли наиболее состоятельные финансисты-промышленники: Н. А. Бугров, Н. Е. Башкиров, А. А. Блинов, А. М. Губин, В. А. Соболев и другие.

В 1897 году был создан Строительный комитет, который возглавил Я. Е. Башкиров. В следующем году среди членов Императорского Санкт-петербургского общества архитекторов был объявлен конкурс на разработку проекта храма для Нижнего Новгорода. Среди проектов 18 наиболее признанных в стране зодчих первой премии удостоился проект А. М. Кочетова.

7 июня 1899 года Преосвященный Владимир, епископ Нижегородский и Арзамасский, заложил первый камень в основание церкви. Храм был заложен спустя девять лет после произошедшей железнодорожной катастрофы в память уже не только о чудесном спасении царской семьи, но и для «увековечения памяти Царя-миротворца, в Бозе почившего Александра III», скончавшегося 20 октября 1894 года.

Надзирал за строительством академик архитектуры В. П. Цейдлер. 26 августа 1903 года на колокольню храма поднят последний большой колокол, а 12 октября епископ Нижегородский и Арзамасский Назарий, освятил церковь.

В официальном Отчете Строительного Комитета за 1904 год говорится о том, что неизвестным нижегородцем в 1902 году был пожертвован колокол весом в 54 пуда, а все остальные колокола отливались в Ярославле. Согласно описи церковного имущества на колокольне храма до революции звучало 8 колоколов, самый большой из них весил более 2,5 тонн.

В 1912 году была завершена роспись храма. Живописные росписи выполнены по картонам работ русских художников В. М. Васнецова, И. Е. Репина, В. В. Верещагина, Г. И. Семирадского («Христос у Марфы и Марии»), Ф. А. Бронникова, Н. И. Кошелева, А. Т. Маркова для храма Христа Спасителя в Москве и Киевского Владимирского Собора. Орнаменты выполнены в византийском стиле по эскизам академика А. М. Кочетова. Художественные работы проводились нижегородскими мастерами под руководством А. О. Карелина.[1]

Закрытие и возрождение

После революции храм оставался одним из немногих действующих приходов нагорной части города.

Некоторое время с начала 20-х годов здесь располагалась архиерейская кафедра, возглавляемая тогда митрополитом Сергием (Страгородским) (1924—1934). С 1924 по 1926 год Владыка числился в клире Спасского храма.

Первая попытка ликвидировать церковь была предпринята в 1930 году. Официальным поводом к ликвидации храма являлось сфабрикованное обращение горожан к властям. Но благодаря усилиям настоятеля храма протоиерея Николая Боголюбова и членов Приходского Совета это решение удалось обжаловать и отменить во ВЦИК в Москве, куда члены общины ездили с соответствующим прошением. Тогда лишь часть церковного подвала была занята под склад общества Красный Крест. Также в подвале церкви, по документам 1935 года продолжали жить члены клира и их семьи: священники Петр Сахаровский и новый настоятель протоиерей Николай Виноградов, вдова священника Николая Боголюбова, а также жена осужденного дьякона Д. К. Ободова с пятью детьми. После ареста в 1937 году последних священнослужителей Спасского храма: настоятеля протоиерея Николая Виноградова, священномученика протоиерея Петра Сахаровского и протодьякона Николая Савкина — богослужения в церкви прекратились.

Храм был закрыт в 1937 году, помещения использовались как склад швейного предприятия «Весна».

Храм был возвращен верующим весной 1992 года, тогда он был освящен повторно, а чином Великого освящения — в 2003 году. 19 апреля 1992 года в Вербное Воскресенье была отслужена первая Божественная Литургия.

Современным возрождением приход храма обязан деятельному участию Михайловой Марии Сергеевны (15.06.1905— 15.02.1996). До выхода на пенсию Мария Сергеевна занимала должность зав. кафедры английского языка Горьковского Сельскохозяйственного Института, ей была защищена кандидатская диссертация и написан ряд научных работ. С группой единомышленников Мария Сергеевна собрала и передала властям документы и подписи, требующиеся для открытия храма. Мария Сергеевна являлась постоянной прихожанкой храма, где и была отпета после своей кончины.[2]

Святыни

Клир

До закрытия храма в 1937 году в нём служили:

Нижегородские архиереи:

Священнослужители:

  • 1903—1906 — протоиерей Александр Григорьевич Троицкий (настоятель);
  • 1907—1911 — протоиерей Николай Росляков;
  • 1910—1921 — иерей Александр Стрельников;
  • 1915—1921 — протоиерей Владимир Сергиевский
  • 1913—1935 — дьякон Дмитрий Ободов
  • 1920—1921 — дьякон Иоанн Авров
  • 1921—1925 — протоиерей Павел Алмазов
  • 1925—1928 — протоиерей Николай Боголюбов (отец академиков Николая и Михаила Боголюбовых),
  • 1935—1937 — протоиерей Иоанн Руновский.
  • 1930—1937 — протоиерей Николай Виноградов,
  • 1934—1937 — священномученик протоиерей Петр Сахаровский,
  • 1922—1937 — протодиакон Николай Савкин.

В наше время

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Со времени возрождения храма в 1991 г. его настоятелем является протоиерей Игорь Пономарев (в настоящее время секретарь Нижегородской епархии). Также в 1990-х и 2000-х гг. в клире состояли иерей Михаил Гущо, иерей Владимир Абрамов, иерей Евгений Гусев (скончался в 2007 г.), иерей Сергий Кутлаков, диакон Владимир Шашков, диакон Димитрий Юсов, митрофорный протоиерей Константин Минюхин, прот. Анатолий Мешков и др.

Детская воскресная школа была возрождена в 1997 г.

По субботам действует образовательный лекторий для взрослых.

В 2010 году издательский совет Нижегородской епархии выпустил книгу, составленную историком и краеведом Ольгой Дёгтевой, «Храм Всемилостивого Спаса в Нижнем Новгороде»[3].

Напишите отзыв о статье "Храм Всемилостивого Спаса (Нижний Новгород)"

Примечания

  1. 1 2 Монастыри и храмы Нижнего Новгорода. — Н. Новгород: Глагол, 2008. — С. 74-77.
  2. Информация об этом размещена внутри самого храма.
  3. [www.eparhia.ru/news/?ID=18984 Издательский отдел епархии выпустил книгу «Храм Всемилостивого Спаса в Нижнем Новгороде»]

Ссылки

  • на сайте Нижегородской епархии:
    • [nne.ru/parish.php?id=297 Храм Всемилостивейшего Спаса (Спас на Полтавке)]
    • [www.nne.ru/news.php?id=214 Храм во имя Всемилостивейшего Спаса на улице Полтавской]

Отрывок, характеризующий Храм Всемилостивого Спаса (Нижний Новгород)

– Первое! – послышалась команда.
Бойко отскочил 1 й номер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, пролетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди – движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.


Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий.
Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его.
Только что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.
– Экой ты, братец, мой! – говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся v самых колес и лошадей пехоту, – экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.
Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: – Эй! землячки! держись влево, постой! – Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался между солдатами офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка.
– Вишь, их, как плотину, прорвало, – безнадежно останавливаясь, говорил казак. – Много ль вас еще там?
– Мелион без одного! – подмигивая говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.
– Как он (он – неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, – говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, – забудешь чесаться.
И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.
– Куда, чорт, подвертки запихал? – говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.
И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.
– Как он его, милый человек, полыхнет прикладом то в самые зубы… – радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой.
– То то оно, сладкая ветчина то. – отвечал другой с хохотом.
И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.
– Эк торопятся, что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют. – говорил унтер офицер сердито и укоризненно.
– Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро то, – говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, – я так и обмер. Право, ей Богу, так испужался, беда! – говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, и, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.
– Ишь, колбаса то, тоже убирается!
– Продай матушку, – ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.
– Эк убралась как! То то черти!
– Вот бы тебе к ним стоять, Федотов.
– Видали, брат!
– Куда вы? – спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку.
Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает.
– Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
– И что становятся? Порядку то нет! – говорили солдаты. – Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера то приперли, – говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего то большого и чего то шлепнувшегося в воду.
– Ишь ты, куда фатает! – строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
– Подбадривает, чтобы скорей проходили, – сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
– Эй, казак, подавай лошадь! – сказал он. – Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
– Несвицкий! Несвицкий! Ты, г'ожа! – послышался в это время сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
– Вели ты им, чег'тям, дьяволам, дать дог'огу, – кричал. Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой.
– Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что?
– Эскадг'ону пг'ойти нельзя, – кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, кровного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. – Что это? как баг'аны! точь в точь баг'аны! Пг'очь… дай дог'огу!… Стой там! ты повозка, чог'т! Саблей изг'ублю! – кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.
– Что же ты не пьян нынче? – сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.
– И напиться то вг'емени не дадут! – отвечал Васька Денисов. – Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг'аться – так дг'аться. А то чог'т знает что такое!
– Каким ты щеголем нынче! – оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому.
– Нельзя, в дело иду! выбг'ился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон.
По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
– Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
– Что от них проку! Только напоказ и водят! – говорил другой.
– Пехота, не пыли! – шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
– Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки то бы повытерлись, – обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; – а то не человек, а птица сидит!
– То то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, – шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
– Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, – отозвался гусар.


Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, саженей в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.