Хроника Второй мировой войны/Декабрь 1939 года

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск




Содержание

1 декабря 1939 года (пятница). 92-й день войны

1 декабря из Рейхсгау Позен в генерал-губернаторство переселяется 150 000 поляков.[1]

1 декабря в Стокгольме начинается запись добровольцев в финскую армию.

Советско-финская война. Терийокское правительство

1 декабря 1939 года в газете «Правда» было опубликовано сообщение, в котором говорилось, что в Финляндии образовано так называемое «Народное правительство», во главе которого встал Отто Куусинен. В исторической литературе правительство Куусинена обычно именуется «терийокским», поскольку находилось оно, после начала войны, в посёлке Терийоки (ныне город Зеленогорск). Это правительство было официально признано СССР.

Московское радио известило[2] об основании республики 1 декабря 1939 года в Терийоки (ныне Зеленогорск, Россия). Финские войска в тот же самый день только покинули город, поэтому некоторые исследователи высказывают сомнения в том, что Терийоки является реальным местом основания ФДР][3]. Новая республика была официально признана тремя странами мира (СССР, Монголия, Тува)[4].

Правительство республики состояло из граждан СССР, руководителей Коммунистической партии Финляндии и известно под именем Терийокское правительство (фин. Terijoen hallitus), так как Терийоки был первым финским городом, занятым Красной Армией. Главой правительства и министром иностранных дел являлся финский коммунист Отто Куусинен.

Основные положения этого договора соответствовали требованиям, которые ранее СССР предъявлял финским представителям (передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду Ханко). В обмен предусматривалась передача Финляндии значительных территорий в советской Карелии и денежная компенсация. Также СССР обязался поддерживать Финскую Народную Армию вооружением, помощью в подготовке специалистов и т. д. Договор заключался сроком на 25 лет, и, в случае, если за год до истечения срока договора ни одна из сторон не заявляла о его расторжении, он автоматически продлевался ещё на 25 лет. Договор вступал в силу с момента его подписания сторонами, а ратификация планировалась «в возможно более короткий срок в столице Финляндии — городе Хельсинки».

Алакуртти. Утром 1 декабря территорию сгоревшего села Алакуртти заняли советские войска[5].

Англия и Франция: планы боевых действий против СССР. Великобритания с самого начала оказывала помощь Финляндии. С одной стороны, британское правительство пыталось избежать превращения СССР во врага, с другой — в нём было распространено мнение, что из-за конфликта на Балканах с СССР «придётся воевать так или иначе». Финский представитель в Лондоне Георг Грипенберг (fi:Georg Achates Gripenberg) обратился к Галифаксу 1 декабря 1939 года с просьбой разрешить поставки военных материалов в Финляндию, с условием, что они не будут реэкспортированы в нацистскую Германию (с которой Великобритания была в состоянии войны)[6]. Глава Департамента Севера (en:Northern Department) Лоуренс Коллиер (en:Laurence Collier) при этом считал, что британские и немецкие цели в Финляндии могут быть совместимы и желал вовлечения Германии и Италии в войну против СССР, при этом выступая, однако, против предложенного Финляндией применения польского флота (тогда под контролем Великобритании) для уничтожения советских судов. Томас Сноу (англ. Thomas Snow), представитель Великобритании в Хельсинки, продолжал поддерживать идею антисоветского союза (с Италией и Японией), высказываемую им до войны.

2 декабря 1939 года (суббота). 93-й день войны

Советско-финская война. Терийокское правительство. 2 декабря 1939 между СССР и ФДР был заключён Договор о взаимопомощи и дружбе. Основные положения этого договора соответствовали требованиям, которые ранее СССР предъявлял финским представителям (передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду Ханко). В обмен предусматривалась передача Финляндии значительных территорий в Советской Карелии и денежная компенсация. Статья 8 договора обещала ратификацию «в возможно более короткий срок в столице Финляндии — городе Хельсинки».

Бои под Петсамо. 104-я дивизия вместе с пограничниками двигалась на запад не встречая сопротивления. Основные силы финнов в районе Петсамо в составе усиленного батальона до 2 декабря удерживали два советских полка на перешейке, отделявшем полуостров Средний от материка. К вечеру 2 декабря 58-й и 95-й стрелковые полки заняли Петсамо, туда началась переброска из Мурманска 52-й стрелковой дивизии.

3 декабря 1939 года (воскресение). 94-й день войны

Советско-финская война. Терийокское правительство.

Исключение СССР из Лиги Наций. 3 декабря постоянный представитель Финляндии в Лиге Наций Эйно Рудольф Холсти проинформировал генерального секретаря Лиги Жозе Авеноля о начале советской военной агрессии против своей страны и денонсации Советским Союзом предшествовавших двусторонних договоров. В связи с этим постпред просил экстренно созвать Совет и Ассамблею этой организации для предотвращения войны[7].

Бои под Петсамо. 3 декабря советские войска взяли Луостари.

4 декабря 1939 года (понедельник). 95-й день войны

Советско-финская война. Терийокское правительство.

Исключение СССР из Лиги Наций. 4 декабря в ответ на запрос генсека Лиги Наций нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов заявил, что Советский Союз не находится в состоянии войны с Финляндией и не угрожает финскому народу, поскольку заключил 2 декабря 1939 года Договор о взаимопомощи и дружбе с правительством учреждённой за сутки до этого Финляндской Демократической Республики (ФДР). С точки зрения СССР, он предпринимает совместные с ФДР усилия по ликвидации очага войны, созданного в Финляндии её прежними правителями[7].

Молотовым было объявлено, что предыдущее правительство Финляндии утратило свои полномочия и страной более не руководит. Советский Союз заявил в Лиге Наций, что отныне будет вести переговоры только с ФДР. Также глава НКИД СССР сообщил, что в случае созыва Совета и Ассамблеи для рассмотрения обращения Холсти советские представители в них участвовать не будут[7].

Бои под Петсамо. Чтобы избежать окружения, финны отступили. 95-й стрелковый полк вернулся на полуостров Рыбачий, а 58-й стрелковый полк, артиллерия и станковые пулемёты которого ещё находились на пути в Петсамо, занял оборону. В этой ситуации командование 104-й горнострелковой дивизии отдало приказ о подготовке налёта на позиции противника в ночь на 5-е декабря.

7-я армия (СССР). Прибыл на фронт в качестве представителя ГАУ. Однако 4 декабря 1939 года Грендаль, никогда не командовавший пехотными войсками, был неожиданно назначен командующим оперативной группой из трёх стрелковых дивизий (49-й, 142-й и 150-й), наступавших на Кексгольмском направлении и входивших в состав 7-й армии.

5 декабря 1939 года (вторник). 96-й день войны

Советско-финская война. В ноябре 1939-го года 138-я СД была переброшена на Карельский перешеек и 5 декабря переправилась через пограничную реку Сестра.

Терийокское правительство.

Исключение СССР из Лиги Наций.

Бои под Петсамо. В ходе налёта роте 273-го полка удалось захватить пять автомашин и три орудия, но финский часовой перед смертью успел подать сигнал тревоги. В ночном бою командир потерял управление ротой, которая при контратаке противника отошла, ведя беспорядочный огонь. Финны вернули свои орудия и захватили четыре станковых и четыре ручных пулемёта. Потери в роте составили почти половину её штатной численности. Командир роты после боя был отдан под суд и расстрелян.

7-я армия (СССР). Эта группа (называвшаяся «группой Грендаля») первой из войск 7-й армии 5 декабря вышла к левому флангу «линии Маннергейма».

6 декабря 1939 года (среда). 97-й день войны

Советско-финская война.

7-я армия (СССР). «Группа Грендаля» 6 декабря с ходу форсировала ещё не замёрзшую реку Тайпален-йоки и создала плацдарм на её северном берегу. По воспоминаниям будущего Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова,

в процессе этого очень трудного и сложного боя (атака с ходу УР, с форсированием крупной реки) В. Д. Грендаль, опираясь на наскоро импровизированный штаб, проявил себя отличным организатором боя и волевым, твердым командиром. Одновременно он показал и в этом бою присущую ему исключительную храбрость, появляясь в кризисные моменты боя на самых опасных местах, отдавая необходимые приказания и воодушевляя личным примером командиров и бойцов.

7 декабря 1939 года (четверг). 98-й день войны

Советско-финская война.

Сражение на Раатской дороге. Уже 7 декабря 163-я дивизия достигла Суомуссалми, финские военные сами полностью сожгли посёлок перед отступлением. 7 декабря 1939 года 163-я стрелковая дивизия РККА в ходе наступления заняла Суомуссалми, но потеряли контакт с другими советскими частями.

8 декабря 1939 года (пятница). 99-й день войны

Советско-финская война.

Сражение на Раатской дороге.

9 декабря 1939 года (суббота). 100-й день войны

Советско-финская война.

Сражение на Раатской дороге.

10 декабря 1939 года (воскресение). 101-й день войны

Советско-финская война.

Сражение на Раатской дороге.

11 декабря 1939 года (понедельник). 102-й день войны

Советско-финская война. 11 декабря 138-я СД вошла в состав 50-го СК и приступила к смене частей 123-й СД на рубеже озёр Суммаярви, Сепянмяки. Дивизии предстояло прорвать линию Маннергейма. Одним из наиболее мощных узлов которой был Хатиненский (Сумской). Его то и предстояло преодолеть 138-й СД. До 25 декабря после артподготовок дивия поднималась в атаку, но встречаемые огнём пулемётов, миномётов и артиллерии отступала на исходные позиции.

Сражение на Раатской дороге. Перебрасывая с других участков фронта подкрепления, финны 11 декабря перекрыли Раатскую дорогу, соединявшую 163-ю дивизию с тылом[8].

12 декабря 1939 года (вторник). 103-й день войны

Советско-финская война. К 12 декабря части 7-й армии смогли преодолеть лишь полосу обеспечения линии и выйти к переднему краю главной полосы обороны, но запланированный прорыв полосы с ходу не удался из-за явно недостаточных сил и плохой организации наступления.

Битва при Петсамо. Продолжение советского наступления. 12 декабря, после подхода всех подразделений 52-й стрелковой дивизии, наступление возобновилось. Финны начали отходить по шоссе на Рованиеми, минируя его и устраивая завалы.

Битва при Толваярви. 12 декабря финская армия провела одну из своих самых успешных операций у озера Толваярви.

13 декабря 1939 года (среда). 104-й день войны

Советско-финская война.

Сражение на Раатской дороге. 13 числа финны перекрыли также северный путь доставки подкреплений советским войскам (в дальнейшем снабжение велось по озеру Киантаярви)[9].

Битва у Ла-Платы. Бой Утром 13 декабря 1939 года около 6 часов утра «Адмирал граф Шпее» столкнулся с эскадрой английских крейсеров; на «Шпее» обнаружили верхушки мачт в 5:52, в 6:16 с крейсера «Эксетер», поступило донесение: "Полагаю, что это «карманный линкор». Поначалу английские легкие крейсера были приняты за эсминцы, то есть командир «Адмирала Шпее» капитан цур зее Ганс Лангсдорф посчитал, что имеет дело с крейсером и двумя эсминцами. Лангсдоф, имевший приказ не вступать в бой с английскими боевыми кораблями, и опасаясь, что англичане, шедшие до сего времени экономичным 15-ти узловым ходом, начнут погоню, дал команду уходить полным ходом.

Английской эскадрой командовал коммодор Генри Харвуд, находившийся на флагмане «Аякс». Им был принят план боя, состоявший с учётом своего превосходства в скорости в том, чтобы взять противника в клещи, заставив его вести стрельбу на оба борта. Командовал "Эксетером капитан Фредерик Белл, имевший тридцатилетний опыт службы на флоте и участник многих боевых операций.

В 6 ч 18 мин первый залп немецкого рейдера лег между английскими крейсерами, а через четыре минуты заговорили орудия «Эксетера». Приняв легкие крейсера за эсминцы, командир «Адмирала графа Шпее» капитан 1 ранга Г. Лангсдорф приказал сосредоточить огонь артиллерии главного калибра только на самом сильном противнике.

В 6 ч 23 мин Лангсдорф добился попадания в правый борт «Эксетера», что уничтожило почти всю команду торпедистов. В результате следующих шести залпов «Эксетер» получает несколько попаданий, после чего у него оказалась разбитой вторая носовая башня, разрушен командирский мостик, нарушена связь и выведены из строя механизмы управления рулями. Однако машины оставались невредимыми. Перейдя в кормовую боевую рубку, командир английского корабля начал передавать команду по цепочке матросов аварийной команде ручного управления. Во многих отделениях корабля были пожары, а сам он имел крен на правый борт.

Из уцелевших орудий удалось поразить Граф Шпее в правый борт. После чего Лангсдорф дал радиограмму о том, что корабль повреждён, имеется 36 убитых , 6 тяжело и 53 легко раненых. Уверенности в том, что в такой ситуации ему удастся прорваться обратно нет. И потому он, несмотря на опасность быть заблокированным, идёт в устье Ла-Платы. После чего он изменил курс, но успел уничтожить оставшиеся носовые орудия «Эксетера», который горел во многих местах, однако пожар стих после недолёта немецких снарядов, заливших корабль водой. Следующим попаданием была около 7.40 окончательно уничтожена вся артиллерия главного калибра «Эксетера». Белл был ранен осколком в глаза.

На вопрос старшего офицера о дальнейших действиях Белл ответил, что намерен таранить немецкий корабль. Однако Лангсдорф, не имевший приказа вступать в бой с боевыми кораблями и уверенный, что слабая английская эскадра представляет собой лишь авангард крупного английского соединения, дал команду уходить под прикрытием дымовой завесы в нейтральные воды.

Пилоты взлетевшего с «Ахиллеса» самолёта для корректировки огня и осмотра горящего «Эксетера» были поражены тем, что корабль в таком состоянии мог держаться на плаву. К вечеру судовой врач извлёк осколки из глаз Белла, после чего он вернулся к управлению кораблём и привёл его на Фолкленды, где корабль был поставлен в док.

Тем временем легкие крейсеры, обстреливаемые только вспомогательной артиллерией линкора, проскочили опасную зону и, по словам Лангсдорфа, вели себя с «непостижимой наглостью». Когда в 7.16 рейдер повернул к югу, намереваясь добить «Эксетер», легкие крейсеры «Аякс» и «Ахиллес», стреляли так точно и эффективно, что двумя снарядами вывели из строя систему управления артиллерийским огнём на «Адмирале графе Шпее». И, хотя эти действия не остались без ответа (один 280-мм немецкий снаряд вывел из строя кормовые башни на «Аяксе», а другой снёс его мачту), оба англичанина продолжали до ночи преследовать, на время пропадая из виду. «Граф Шпее» отстреливался, экономя боезапас. Потеряв около 22 часов англичан из вида окончательно, Лангсдорф сделал роковую ошибку, не повернув на юг, что дало бы ему возможность уйти в просторы Атлантики.

В полночь, когда «Адмирал граф Шпее» отдал якорь на рейде Монтевидео, «Аякс» и «Ахиллес», разделившись, поспешили перекрыть оба выхода из устья Ла-Платы. На следующую ночь к ним присоединился тяжелый крейсер «Камберленд» ( 8-203-мм орудий )— это было пока все, что Харвуд смог противопоставить германскому рейдеру.

По возвращении в Англию команда «Эксетера» была принята в Плимуте Черчиллем и в Лондоне королём Георгом VI, Белл был произведен в компаньоны, а Генри Харвуд — в рыцари-командоры Ордена Бани.

14 декабря 1939 года (четверг). 105-й день войны

Советско-финская война.

15 декабря 1939 года (пятница). 106-й день войны

Советско-финская война.

16 декабря 1939 года (суббота). 107-й день войны

Советско-финская война.

17 декабря 1939 года (воскресение). 108-й день войны

Советско-финская война. 7-я армия (СССР).

70-я стрелковая дивизия — 7-й Армии 17.12.1939 в 23:20 КП 70-й сд в Меллола (ныне — Камышевка)

[10]

Битва у Ла-Платы. Последующие события

Посетившая линкор государственная комиссия Уругвая установила, что для ремонта корабля потребуется не меньше двух недель.

Хотя повреждения «Адмирала графа Шпее» оказались не очень велики, он нуждался в ремонте, которого нельзя было сделать за три дня, предоставленных правительством Уругвая согласно нормам международного права. Английская и французская дипломатические миссии делали всё возможное, чтобы подольше задержать линкор в Монтевидео, поскольку ближайшие тяжёлые английские корабли находились, по данным Черчилля, на расстоянии не меньше 2000 морских миль.

Понимая затруднительное положение Лангсдорфа, английская агентура в Монтевидео передала по радио ложную секретную информацию и усиленно распространяла слухи, что «Адмирала графа Шпее» у выхода из Ла-Платы поджидает сильная английская эскадра, в составе которой находятся линейный крейсер «Ринаун» и авианосец «Арк Ройял». Присутствие двух английских крейсеров служило убедительным подтверждением слухов. Кроме того, силуэт «Камберленда» был ошибочно принят немцами за «Ринаун». Командующий морскими силами Англии в Южной Америке проинформировал городские власти и полицию о том, что в ближайшее время прибудут два больших английских корабля для отдыха своих экипажей.

Уверовав в неминуемую гибель своего корабля, Лангсдорф послал запрос в Берлин, сообщив, что вследствие блокады прорыв безнадёжен. 17 декабря он получил от адмирала Рёдера телеграмму, предписывающую ему продлить пребывание в нейтральных водах настолько, насколько это будет возможно и попытаться прорваться в Буэнос-Айрес, но ни в коем случае не допускать интернирования корабля в Уругвае. В случае принятия решения о затоплении, обеспечить приведение корабля в негодность.

17 декабря после полудня 700 членов экипажа, собрав пожитки, перешли на стоящее в гавани немецкое торговое судно. При этом были освобождены 27 членов экипажей с потопленных английских судов. Они немедленно информировали английское посольство, что другие 300 пленников переданы на немецкое судно «Альтмарк».

17 декабря в 18.20, провожаемый взглядами 750 000 зрителей, надеявшихся стать свидетелями морского боя, корабль отошёл в нейтральные воды из гавани Монтевидео. Затем остатки команды и капитан в количестве 40 человек перешли на буксир, предварительно разместив в отсеках корабля шесть боевых отделений торпед.

В 19.56 последовало несколько взрывов, после чего корабль затонул на глубине 8 метров.

18 декабря 1939 года (понедельник). 109-й день войны

Советско-финская война.

19 декабря 1939 года (вторник). 110-й день войны

Советско-финская война.

20 декабря 1939 года (среда). 111-й день войны

Советско-финская война.

Битва у Ла-Платы. Последующие события

Оставшийся в отеле Буэнос-Айреса Лангсдорф 20 декабря, следуя правилам кайзеровского флота, состоявшими в том, что капитан разделяет судьбу своего корабля, завернулся в корабельный флаг и застрелился. Экипаж «Адмирала Графа Шпее» был эвакуирован в Буэнос-Айрес.

21 декабря 1939 года (четверг). 112-й день войны

Советско-финская война. Иностранная военная помощь Финляндии в Зимней войне. Германия. 21 декабря 1939 года Германия заключила договор со Швецией, в котором обещала поставить в Швецию столько же оружия, сколько она передаст Финляндии из собственных запасов. После этого Швеция стала поставлять ещё больше оружия для Финляндии[11].

22 декабря 1939 года (пятница). 113-й день войны

Советско-финская война. После семидневных боев в районе Сумма-Хотинен безрезультатно заканчивается с огромными потерями попытка прорвать в лоб «линию Маннергейма». Флегматичные и невозмутимые финны в своих дотах падали в обморок при виде горы трупов, которую они создавали своим огнём.

Советские войска вторглись на территорию Финляндии, имея намерение разрезать её и выйти к Ботническому заливу. Но здесь финны приняли тактику партизанской войны. Небольшими партиями из хорошо знавших местность лыжников они из засад обстреливали растянувшиеся по узким лесным дорогам колонны войск. При этом основной их целью были командиры и походные кухни. Окружённые войска в соответствии с уставами занимали круговую оборону, образуя малоподвижные очаги сопротивления, называемые финнами «мотти», ликвидация которых была лишь вопросом времени [12]

23 декабря 1939 года (суббота). 114-й день войны

Советско-финская война.

24 декабря 1939 года (воскресение). 115-й день войны

Советско-финская война.

25 декабря 1939 года (понедельник). 116-й день войны

Советско-финская война.

26 декабря 1939 года (вторник). 117-й день войны

Советско-финская война. До конца декабря продолжались попытки 7-й армии прорыва линии Маннергейма, не принёсшие успеха.

На Карельском перешейке фронт стабилизировался к 26 декабря. Советские войска начали тщательную подготовку к прорыву основных укреплений «линии Маннергейма», вели разведку полосы обороны.

27 декабря 1939 года (среда). 118-й день войны

Советско-финская война. Ход боевых действий выявил серьёзные пробелы в организации управления и снабжения войск Красной Армии, плохую подготовленность командного состава, отсутствие у войск специфических навыков, необходимых для ведения войны зимой в условиях Финляндии. К концу декабря стало ясно, что бесплодные попытки продолжить наступление ни к чему не приведут. На фронте наступило относительное затишье.

28 декабря 1939 года (четверг). 119-й день войны

Советско-финская война. В это время финны безуспешно пытались контратаками сорвать подготовку нового наступления. Так, 28 декабря финны атаковали центральные части 7-й армии, но были отбиты с большими потерями.

Японо-китайская война. Зимнее наступление. 28 декабря китайцы произвели перегруппировку: в то время как основные силы удерживали захваченные позиции, специальные колонны выдвинулись к Янцзы для пресечения с помощью мин и артиллерии движения судов по реке.

29 декабря 1939 года (пятница). 120-й день войны

Советско-финская война.

Японо-китайская война. Зимнее наступление.

Напишите отзыв о статье "Хроника Второй мировой войны/Декабрь 1939 года"

Примечания

  1. Chronik des Zweiten Weltkrieges Chronik Verlag im Wissen Media Verlag GmbH/ Erweiterte Neuausgabe 2004 MOHN Media. Mohndruck GmbH< Gütersloch ISBN 3-577-14367-3
  2. [www.aroundspb.ru/finnish/docs/fdr_dec.php Декларация народного правительства Финляндии (Радиоперехват. Перевод с финского)]
  3. Osmo Jussila: Terijoen hallitus, s. 20. Porvoo, Helsinki: WSOY, 1985. ISBN 951-0-12686-1
  4. [www.razlib.ru/voennaja_istorija/iyun_1941_zaprogrammirovannoe_porazhenie/p5.php Лев Николаевич Лопуховский, Борис Константинович Кавалерчик. Июнь 1941: запрограммированное поражение. / Глава 4. КРАСНАЯ АРМИЯ В ВОЕННЫХ КОНФЛИКТАХ В 1939—1940 гг.]
  5. [ke.culture51.ru/Alakyrtti-p116.html Алакуртти] // Кольская энциклопедия. В 5-и т. Т. 1. А — Д / Гл. ред. А. А. Киселёв. — Санкт-Петербург : ИС ; Апатиты : КНЦ РАН, 2008. — С. 218.
  6. Craig Gerrard. [books.google.fr/books?id=XKkwOIozcNkC&pg=PA92 The Foreign Office and Finland, 1938—1940: diplomatic sideshow]. Psychology Press, 2005. С. 92.
  7. 1 2 3 Семиряга, М. Тайны сталинской дипломатии. 1939—1941 // Глава V. Ненужная война. — М.: Высшая школа, 1992. — 303 с.
  8. Kulju 2007, p. 81
  9. Kulju 2007, pp. 82–83
  10. Баир Иринчеев. Оболганная победа Сталина. Штурм Линии Маннергейма. — Эксмо, Яуза, 2010. — 780 с. — 3500 экз. — ISBN 978-5-699-42999-8.
  11. Мировые войны XX века: в 4-х кн. книга 3. Вторая мировая война: исторический очерк / Институт всеобщей истории РАН. М., «Наука», 2005. стр.117
  12. Энгл Э. Паанен Л. Советско-финская война. Прорыв линии Маннергейма. 1939—1940/ Пер.с английского О. А. Федяева. М.: ЗАО Центрполиграф 2004. 253 с. ISBN 5-9524-1467-2


Отрывок, характеризующий Хроника Второй мировой войны/Декабрь 1939 года

Он стал говорить громче, очевидно для того, чтобы его слышали все. – Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье в зашей выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешенью папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры, да по русски бы обломал бока, вся бы дурь соскочила!
Все замолчали. Старый князь с улыбкой на лице смотрел на Ростопчина и одобрительно покачивал головой.
– Ну, прощайте, ваше сиятельство, не хворайте, – сказал Ростопчин, с свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю.
– Прощай, голубчик, – гусли, всегда заслушаюсь его! – сказал старый князь, удерживая его за руку и подставляя ему для поцелуя щеку. С Ростопчиным поднялись и другие.


Княжна Марья, сидя в гостиной и слушая эти толки и пересуды стариков, ничего не понимала из того, что она слышала; она думала только о том, не замечают ли все гости враждебных отношений ее отца к ней. Она даже не заметила особенного внимания и любезностей, которые ей во всё время этого обеда оказывал Друбецкой, уже третий раз бывший в их доме.
Княжна Марья с рассеянным, вопросительным взглядом обратилась к Пьеру, который последний из гостей, с шляпой в руке и с улыбкой на лице, подошел к ней после того, как князь вышел, и они одни оставались в гостиной.
– Можно еще посидеть? – сказал он, своим толстым телом валясь в кресло подле княжны Марьи.
– Ах да, – сказала она. «Вы ничего не заметили?» сказал ее взгляд.
Пьер находился в приятном, после обеденном состоянии духа. Он глядел перед собою и тихо улыбался.
– Давно вы знаете этого молодого человека, княжна? – сказал он.
– Какого?
– Друбецкого?
– Нет, недавно…
– Что он вам нравится?
– Да, он приятный молодой человек… Отчего вы меня это спрашиваете? – сказала княжна Марья, продолжая думать о своем утреннем разговоре с отцом.
– Оттого, что я сделал наблюдение, – молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте.
– Вы сделали это наблюденье! – сказала княжна Марья.
– Да, – продолжал Пьер с улыбкой, – и этот молодой человек теперь себя так держит, что, где есть богатые невесты, – там и он. Я как по книге читаю в нем. Он теперь в нерешительности, кого ему атаковать: вас или mademoiselle Жюли Карагин. Il est tres assidu aupres d'elle. [Он очень к ней внимателен.]
– Он ездит к ним?
– Да, очень часто. И знаете вы новую манеру ухаживать? – с веселой улыбкой сказал Пьер, видимо находясь в том веселом духе добродушной насмешки, за который он так часто в дневнике упрекал себя.
– Нет, – сказала княжна Марья.
– Теперь чтобы понравиться московским девицам – il faut etre melancolique. Et il est tres melancolique aupres de m lle Карагин, [надо быть меланхоличным. И он очень меланхоличен с m elle Карагин,] – сказал Пьер.
– Vraiment? [Право?] – сказала княжна Марья, глядя в доброе лицо Пьера и не переставая думать о своем горе. – «Мне бы легче было, думала она, ежели бы я решилась поверить кому нибудь всё, что я чувствую. И я бы желала именно Пьеру сказать всё. Он так добр и благороден. Мне бы легче стало. Он мне подал бы совет!»
– Пошли бы вы за него замуж? – спросил Пьер.
– Ах, Боже мой, граф, есть такие минуты, что я пошла бы за всякого, – вдруг неожиданно для самой себя, со слезами в голосе, сказала княжна Марья. – Ах, как тяжело бывает любить человека близкого и чувствовать, что… ничего (продолжала она дрожащим голосом), не можешь для него сделать кроме горя, когда знаешь, что не можешь этого переменить. Тогда одно – уйти, а куда мне уйти?…
– Что вы, что с вами, княжна?
Но княжна, не договорив, заплакала.
– Я не знаю, что со мной нынче. Не слушайте меня, забудьте, что я вам сказала.
Вся веселость Пьера исчезла. Он озабоченно расспрашивал княжну, просил ее высказать всё, поверить ему свое горе; но она только повторила, что просит его забыть то, что она сказала, что она не помнит, что она сказала, и что у нее нет горя, кроме того, которое он знает – горя о том, что женитьба князя Андрея угрожает поссорить отца с сыном.
– Слышали ли вы про Ростовых? – спросила она, чтобы переменить разговор. – Мне говорили, что они скоро будут. Andre я тоже жду каждый день. Я бы желала, чтоб они увиделись здесь.
– А как он смотрит теперь на это дело? – спросил Пьер, под он разумея старого князя. Княжна Марья покачала головой.
– Но что же делать? До года остается только несколько месяцев. И это не может быть. Я бы только желала избавить брата от первых минут. Я желала бы, чтобы они скорее приехали. Я надеюсь сойтись с нею. Вы их давно знаете, – сказала княжна Марья, – скажите мне, положа руку на сердце, всю истинную правду, что это за девушка и как вы находите ее? Но всю правду; потому что, вы понимаете, Андрей так много рискует, делая это против воли отца, что я бы желала знать…
Неясный инстинкт сказал Пьеру, что в этих оговорках и повторяемых просьбах сказать всю правду, выражалось недоброжелательство княжны Марьи к своей будущей невестке, что ей хотелось, чтобы Пьер не одобрил выбора князя Андрея; но Пьер сказал то, что он скорее чувствовал, чем думал.
– Я не знаю, как отвечать на ваш вопрос, – сказал он, покраснев, сам не зная от чего. – Я решительно не знаю, что это за девушка; я никак не могу анализировать ее. Она обворожительна. А отчего, я не знаю: вот всё, что можно про нее сказать. – Княжна Марья вздохнула и выражение ее лица сказало: «Да, я этого ожидала и боялась».
– Умна она? – спросила княжна Марья. Пьер задумался.
– Я думаю нет, – сказал он, – а впрочем да. Она не удостоивает быть умной… Да нет, она обворожительна, и больше ничего. – Княжна Марья опять неодобрительно покачала головой.
– Ах, я так желаю любить ее! Вы ей это скажите, ежели увидите ее прежде меня.
– Я слышал, что они на днях будут, – сказал Пьер.
Княжна Марья сообщила Пьеру свой план о том, как она, только что приедут Ростовы, сблизится с будущей невесткой и постарается приучить к ней старого князя.


Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису и он с этой же целью приехал в Москву. В Москве Борис находился в нерешительности между двумя самыми богатыми невестами – Жюли и княжной Марьей. Хотя княжна Марья, несмотря на свою некрасивость, и казалась ему привлекательнее Жюли, ему почему то неловко было ухаживать за Болконской. В последнее свое свиданье с ней, в именины старого князя, на все его попытки заговорить с ней о чувствах, она отвечала ему невпопад и очевидно не слушала его.
Жюли, напротив, хотя и особенным, одной ей свойственным способом, но охотно принимала его ухаживанье.
Жюли было 27 лет. После смерти своих братьев, она стала очень богата. Она была теперь совершенно некрасива; но думала, что она не только так же хороша, но еще гораздо больше привлекательна, чем была прежде. В этом заблуждении поддерживало ее то, что во первых она стала очень богатой невестой, а во вторых то, что чем старее она становилась, тем она была безопаснее для мужчин, тем свободнее было мужчинам обращаться с нею и, не принимая на себя никаких обязательств, пользоваться ее ужинами, вечерами и оживленным обществом, собиравшимся у нее. Мужчина, который десять лет назад побоялся бы ездить каждый день в дом, где была 17 ти летняя барышня, чтобы не компрометировать ее и не связать себя, теперь ездил к ней смело каждый день и обращался с ней не как с барышней невестой, а как с знакомой, не имеющей пола.
Дом Карагиных был в эту зиму в Москве самым приятным и гостеприимным домом. Кроме званых вечеров и обедов, каждый день у Карагиных собиралось большое общество, в особенности мужчин, ужинающих в 12 м часу ночи и засиживающихся до 3 го часу. Не было бала, гулянья, театра, который бы пропускала Жюли. Туалеты ее были всегда самые модные. Но, несмотря на это, Жюли казалась разочарована во всем, говорила всякому, что она не верит ни в дружбу, ни в любовь, ни в какие радости жизни, и ожидает успокоения только там . Она усвоила себе тон девушки, понесшей великое разочарованье, девушки, как будто потерявшей любимого человека или жестоко обманутой им. Хотя ничего подобного с ней не случилось, на нее смотрели, как на такую, и сама она даже верила, что она много пострадала в жизни. Эта меланхолия, не мешавшая ей веселиться, не мешала бывавшим у нее молодым людям приятно проводить время. Каждый гость, приезжая к ним, отдавал свой долг меланхолическому настроению хозяйки и потом занимался и светскими разговорами, и танцами, и умственными играми, и турнирами буриме, которые были в моде у Карагиных. Только некоторые молодые люди, в числе которых был и Борис, более углублялись в меланхолическое настроение Жюли, и с этими молодыми людьми она имела более продолжительные и уединенные разговоры о тщете всего мирского, и им открывала свои альбомы, исписанные грустными изображениями, изречениями и стихами.
Жюли была особенно ласкова к Борису: жалела о его раннем разочаровании в жизни, предлагала ему те утешения дружбы, которые она могла предложить, сама так много пострадав в жизни, и открыла ему свой альбом. Борис нарисовал ей в альбом два дерева и написал: Arbres rustiques, vos sombres rameaux secouent sur moi les tenebres et la melancolie. [Сельские деревья, ваши темные сучья стряхивают на меня мрак и меланхолию.]
В другом месте он нарисовал гробницу и написал:
«La mort est secourable et la mort est tranquille
«Ah! contre les douleurs il n'y a pas d'autre asile».
[Смерть спасительна и смерть спокойна;
О! против страданий нет другого убежища.]
Жюли сказала, что это прелестно.
– II y a quelque chose de si ravissant dans le sourire de la melancolie, [Есть что то бесконечно обворожительное в улыбке меланхолии,] – сказала она Борису слово в слово выписанное это место из книги.
– C'est un rayon de lumiere dans l'ombre, une nuance entre la douleur et le desespoir, qui montre la consolation possible. [Это луч света в тени, оттенок между печалью и отчаянием, который указывает на возможность утешения.] – На это Борис написал ей стихи:
«Aliment de poison d'une ame trop sensible,
«Toi, sans qui le bonheur me serait impossible,
«Tendre melancolie, ah, viens me consoler,
«Viens calmer les tourments de ma sombre retraite
«Et mele une douceur secrete
«A ces pleurs, que je sens couler».
[Ядовитая пища слишком чувствительной души,
Ты, без которой счастье было бы для меня невозможно,
Нежная меланхолия, о, приди, меня утешить,
Приди, утиши муки моего мрачного уединения
И присоедини тайную сладость
К этим слезам, которых я чувствую течение.]
Жюли играла Борису нa арфе самые печальные ноктюрны. Борис читал ей вслух Бедную Лизу и не раз прерывал чтение от волнения, захватывающего его дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис смотрели друг на друга как на единственных людей в мире равнодушных, понимавших один другого.
Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские именья и нижегородские леса). Анна Михайловна, с преданностью воле провидения и умилением, смотрела на утонченную печаль, которая связывала ее сына с богатой Жюли.
– Toujours charmante et melancolique, cette chere Julieie, [Она все так же прелестна и меланхолична, эта милая Жюли.] – говорила она дочери. – Борис говорит, что он отдыхает душой в вашем доме. Он так много понес разочарований и так чувствителен, – говорила она матери.
– Ах, мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, – говорила она сыну, – не могу тебе описать! Да и кто может не любить ее? Это такое неземное существо! Ах, Борис, Борис! – Она замолкала на минуту. – И как мне жалко ее maman, – продолжала она, – нынче она показывала мне отчеты и письма из Пензы (у них огромное имение) и она бедная всё сама одна: ее так обманывают!
Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях.
Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова: несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее однако начинала переходить в раздражительность, и не задолго перед отъездом Бориса, она предприняла решительный план. В то самое время как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных, появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.
– Mon cher, – сказала Анна Михайловна сыну, – je sais de bonne source que le Prince Basile envoie son fils a Moscou pour lui faire epouser Julieie. [Мой милый, я знаю из верных источников, что князь Василий присылает своего сына в Москву, для того чтобы женить его на Жюли.] Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? – сказала Анна Михайловна.
Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого – в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что всё одно и то же надоест каждому.
– Для этого я бы советовал вам… – начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтоб не видать ее неприятно раздраженного и нерешительного лица и сказал: – Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами приехал сюда. Напротив… – Он взглянул на нее, чтобы увериться, можно ли продолжать. Всё раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее», подумал Борис. «А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: – «Вы знаете мои чувства к вам!» Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей всё, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, что требовала.
Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали всё для блестящей свадьбы.


Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву. Графиня всё была нездорова, и не могла ехать, – а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москву каждый день; кроме того нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку. Дом Ростовых в Москве был не топлен; кроме того они приехали на короткое время, графини не было с ними, а потому Илья Андреич решился остановиться в Москве у Марьи Дмитриевны Ахросимовой, давно предлагавшей графу свое гостеприимство.
Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в старой Конюшенной. Марья Дмитриевна жила одна. Дочь свою она уже выдала замуж. Сыновья ее все были на службе.
Она держалась всё так же прямо, говорила также прямо, громко и решительно всем свое мнение, и всем своим существом как будто упрекала других людей за всякие слабости, страсти и увлечения, которых возможности она не признавала. С раннего утра в куцавейке, она занималась домашним хозяйством, потом ездила: по праздникам к обедни и от обедни в остроги и тюрьмы, где у нее бывали дела, о которых она никому не говорила, а по будням, одевшись, дома принимала просителей разных сословий, которые каждый день приходили к ней, и потом обедала; за обедом сытным и вкусным всегда бывало человека три четыре гостей, после обеда делала партию в бостон; на ночь заставляла себе читать газеты и новые книги, а сама вязала. Редко она делала исключения для выездов, и ежели выезжала, то ездила только к самым важным лицам в городе.
Она еще не ложилась, когда приехали Ростовы, и в передней завизжала дверь на блоке, пропуская входивших с холода Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна, с очками спущенными на нос, закинув назад голову, стояла в дверях залы и с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что она озлоблена против приезжих и сейчас выгонит их, ежели бы она не отдавала в это время заботливых приказаний людям о том, как разместить гостей и их вещи.
– Графские? – сюда неси, говорила она, указывая на чемоданы и ни с кем не здороваясь. – Барышни, сюда налево. Ну, вы что лебезите! – крикнула она на девок. – Самовар чтобы согреть! – Пополнела, похорошела, – проговорила она, притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза Наташу. – Фу, холодная! Да раздевайся же скорее, – крикнула она на графа, хотевшего подойти к ее руке. – Замерз, небось. Рому к чаю подать! Сонюшка, bonjour, – сказала она Соне, этим французским приветствием оттеняя свое слегка презрительное и ласковое отношение к Соне.
Когда все, раздевшись и оправившись с дороги, пришли к чаю, Марья Дмитриевна по порядку перецеловала всех.
– Душой рада, что приехали и что у меня остановились, – говорила она. – Давно пора, – сказала она, значительно взглянув на Наташу… – старик здесь и сына ждут со дня на день. Надо, надо с ним познакомиться. Ну да об этом после поговорим, – прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим, что она при ней не желает говорить об этом. – Теперь слушай, – обратилась она к графу, – завтра что же тебе надо? За кем пошлешь? Шиншина? – она загнула один палец; – плаксу Анну Михайловну? – два. Она здесь с сыном. Женится сын то! Потом Безухова чтоль? И он здесь с женой. Он от нее убежал, а она за ним прискакала. Он обедал у меня в середу. Ну, а их – она указала на барышень – завтра свожу к Иверской, а потом и к Обер Шельме заедем. Ведь, небось, всё новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава, вот что! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть, точно два боченка на руки надела. Ведь нынче, что день – новая мода. Да у тебя то у самого какие дела? – обратилась она строго к графу.
– Всё вдруг подошло, – отвечал граф. – Тряпки покупать, а тут еще покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времечко выберу, съезжу в Маринское на денек, вам девчат моих прикину.
– Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском совете. Я их и вывезу куда надо, и побраню, и поласкаю, – сказала Марья Дмитриевна, дотрогиваясь большой рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи.
На другой день утром Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и к m me Обер Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя. Марья Дмитриевна заказала почти всё приданое. Вернувшись она выгнала всех кроме Наташи из комнаты и подозвала свою любимицу к своему креслу.
– Ну теперь поговорим. Поздравляю тебя с женишком. Подцепила молодца! Я рада за тебя; и его с таких лет знаю (она указала на аршин от земли). – Наташа радостно краснела. – Я его люблю и всю семью его. Теперь слушай. Ты ведь знаешь, старик князь Николай очень не желал, чтоб сын женился. Нравный старик! Оно, разумеется, князь Андрей не дитя, и без него обойдется, да против воли в семью входить нехорошо. Надо мирно, любовно. Ты умница, сумеешь обойтись как надо. Ты добренько и умненько обойдись. Вот всё и хорошо будет.
Наташа молчала, как думала Марья Дмитриевна от застенчивости, но в сущности Наташе было неприятно, что вмешивались в ее дело любви князя Андрея, которое представлялось ей таким особенным от всех людских дел, что никто, по ее понятиям, не мог понимать его. Она любила и знала одного князя Андрея, он любил ее и должен был приехать на днях и взять ее. Больше ей ничего не нужно было.
– Ты видишь ли, я его давно знаю, и Машеньку, твою золовку, люблю. Золовки – колотовки, ну а уж эта мухи не обидит. Она меня просила ее с тобой свести. Ты завтра с отцом к ней поедешь, да приласкайся хорошенько: ты моложе ее. Как твой то приедет, а уж ты и с сестрой и с отцом знакома, и тебя полюбили. Так или нет? Ведь лучше будет?
– Лучше, – неохотно отвечала Наташа.


На другой день, по совету Марьи Дмитриевны, граф Илья Андреич поехал с Наташей к князю Николаю Андреичу. Граф с невеселым духом собирался на этот визит: в душе ему было страшно. Последнее свидание во время ополчения, когда граф в ответ на свое приглашение к обеду выслушал горячий выговор за недоставление людей, было памятно графу Илье Андреичу. Наташа, одевшись в свое лучшее платье, была напротив в самом веселом расположении духа. «Не может быть, чтобы они не полюбили меня, думала она: меня все всегда любили. И я так готова сделать для них всё, что они пожелают, так готова полюбить его – за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за что им не полюбить меня!»
Они подъехали к старому, мрачному дому на Вздвиженке и вошли в сени.
– Ну, Господи благослови, – проговорил граф, полу шутя, полу серьезно; но Наташа заметила, что отец ее заторопился, входя в переднюю, и робко, тихо спросил, дома ли князь и княжна. После доклада о их приезде между прислугой князя произошло смятение. Лакей, побежавший докладывать о них, был остановлен другим лакеем в зале и они шептали о чем то. В залу выбежала горничная девушка, и торопливо тоже говорила что то, упоминая о княжне. Наконец один старый, с сердитым видом лакей вышел и доложил Ростовым, что князь принять не может, а княжна просит к себе. Первая навстречу гостям вышла m lle Bourienne. Она особенно учтиво встретила отца с дочерью и проводила их к княжне. Княжна с взволнованным, испуганным и покрытым красными пятнами лицом выбежала, тяжело ступая, навстречу к гостям, и тщетно пытаясь казаться свободной и радушной. Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядной, легкомысленно веселой и тщеславной. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых, князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтоб к нему их не пускали. Княжна Марья решилась принять Ростовых, но всякую минуту боялась, как бы князь не сделал какую нибудь выходку, так как он казался очень взволнованным приездом Ростовых.
– Ну вот, я вам, княжна милая, привез мою певунью, – сказал граф, расшаркиваясь и беспокойно оглядываясь, как будто он боялся, не взойдет ли старый князь. – Уж как я рад, что вы познакомились… Жаль, жаль, что князь всё нездоров, – и сказав еще несколько общих фраз он встал. – Ежели позволите, княжна, на четверть часика вам прикинуть мою Наташу, я бы съездил, тут два шага, на Собачью Площадку, к Анне Семеновне, и заеду за ней.
Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать простор будущей золовке объясниться с своей невесткой (как он сказал это после дочери) и еще для того, чтобы избежать возможности встречи с князем, которого он боялся. Он не сказал этого дочери, но Наташа поняла этот страх и беспокойство своего отца и почувствовала себя оскорбленною. Она покраснела за своего отца, еще более рассердилась за то, что покраснела и смелым, вызывающим взглядом, говорившим про то, что она никого не боится, взглянула на княжну. Княжна сказала графу, что очень рада и просит его только пробыть подольше у Анны Семеновны, и Илья Андреич уехал.