Хрустальный дворец

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Достопримечательность
Хрустальный дворец
The Crystal Palace

Главный фасад, 1851
Страна Великобритания
Город Лондон
Архитектор Джозеф Пакстон
Строительство 18501851 годы
Материал стекло, чугун, дерево
Координаты: 51°25′20″ с. ш. 0°04′23″ з. д. / 51.42222° с. ш. 0.07306° з. д. / 51.42222; -0.07306 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=51.42222&mlon=-0.07306&zoom=12 (O)] (Я)


Хрустальный дворец (англ. Crystal Palace) в лондонском Гайд-парке был построен в 1850—1851 из чугуна и стекла к Всемирной выставке 1851 года. Выставочный зал площадью свыше 90 000 кв. м., протяжённостью 564 м и высотой до 33 м[1], выстроенный под руководством Джозефа Пакстона, вмещал до 14 000 посетителей. По завершении выставки Дворец был разобран и перенесён на новое место, в лондонское предместье Сиднем-Хилл. 30 ноября 1936 года Хрустальный дворец был уничтожен пожаром и никогда не восстанавливался.

Дворец дал своё имя прилегающему району Южного Лондона, железнодорожной станции, комплексу телевизионных вышек и футбольному клубу «Кристал Пэлас». В 1854 году по образцу и подобию Хрустального дворца для проведения Первой общегерманской промышленной выставки в Мюнхене был возведён Стеклянный дворец, который сгорел за пять лет до Хрустального в 1931 году.





Выставка 1851 года

Вдохновитель и организатор постройки, Джозеф Пакстон, возведённый за свои заслуги в рыцарство, был не профессиональным строителем, а садовником из Четсворта, имевшим практический опыт постройки крупных оранжерей. Инженерную часть проекта возглавил профессионал Уильям Кабитт, собственно проектирование — Чарльз Фокс. Наблюдательный совет выставки возглавлял Изамбар Брюнель. Идея Пакстона использовать модульные конструкции из железных и деревянных элементов позволила выстроить Дворец в срок менее одного года. В постройке было занято 5 000 человек (не более 2 000 единовременно). Для производства более чем 84 000 кв.м. остекления крупнейшей английской фирме, Chance Brothers, пришлось завозить на свои заводы мастеров из Франции. Название «Хрустальный дворец» придумали не организаторы, а журналисты из «Панча», которые вначале критиковали, а затем поддержали проект.

Среди прочих инноваций здания были и первые платные туалеты для публики, ценой в один пенни. Всего за шесть месяцев работы выставки через них прошло 827 280 посетителей. Выставка в целом оказалась коммерческим успехом, принеся прибыль в 160 000 фунтов при стоимости постройки в 150 000. Впоследствии одноимённые хрустальные дворцы возводились для выставок в Нью-Йорке (1853), Мюнхене (1854), Порту (1865). Повсеместно строились гигантские стеклянные дебаркадеры железнодорожных вокзалов, несмотря на сложности в их эксплуатации[2].

После закрытия выставки в октябре 1851 года организаторы были обязаны привести Гайд-парк в первоначальное состояние. Общество, в целом восхищённое дворцом и выставкой, не имело единого мнения по поводу судьбы дворца[3]. Пакстон, защищая своё детище, предложил устроить в нём постоянный зимний сад и добился от парламента разрешения оставить дворец на месте до мая 1852 года; в апреле 1852 года консерваторы провели противоположное решение, приговорив дворец к разборке до основания. Конструкции дворца, как металлолом, были проданы «на корню» металлургическим заводам Fox & Henderson.

На новом месте

Предвидя такой исход, Пакстон основал «Компанию Хрустального Дворца» (The Crystal Palace Company), и сумел привлечь в неё полмиллиона фунтов частных капиталов[4]. Для переноса дворца компания приобрела 389 акров (157 га) земли в Сиднем-Хилле. Из них 17 акров были перепроданы железнодорожной компании, построившей ветку пассажирского сообщения, огибавшую участок, и железнодорожную станцию Crystal Palace, действующую по сей день — по плану Пакстона станция должна была быть соединена с дворцом крытой остеклённой аркадой. Ещё 120 акров были проданы под жилое строительство, после чего новый парк приобрёл свои современные размеры — около 200 акров (81 га).

Компания потратила 70 000 фунтов на выкуп конструкций дворца у Fox & Henderson и приступила к постройке 5 августа 1852 года. Новое здание было расширено с трёх этажей до пяти, что удвоило его площадь. Залы нового дворца были выполнены в античных и средневековых стилях и украшены копиями статуй и витражей соответствующих эпох. На работах было занято свыше 7 000 рабочих; 12 из них погибли при обрушении кровли в августе 1853 года.

Парк, спроектированный Эдвардом Миллнером, включал двойной каскад прудов и «естественное» озеро с островами — всего 15 водоёмов. В фонтанах было задействовано до 12 000 струй высотой до 76 м, расходовавших до 7 миллионов галлонов воды на каждое представление[5]. Напор обеспечивали две водонапорные башни по проекту Брюнеля (первые башни по проекту Пакстона рухнули под тяжестью воды до открытия парка). Эксплуатация фонтанов оказалась чрезмерно дорогой, они были вскоре заброшены — в 1894 году два пруда были засыпаны, на месте третьего в 1895 году выстроен футбольный стадион. Восстановление дворца и парка обошлось в 1 300 000 фунтов — на 800 000 дороже сметы.

Новый дворец открылся 10 июня 1854 года. Открытие было задержано на месяц требованиями консерваторов «устранить» половые органы с копий античных статуй; фиговые листья не устроили критиков, и статуи пришлось задрапировать[5]. В первые 30 лет (1854—1884) первый в Лондоне тематический парк привлекал до 2 миллионов зрителей в год, здесь устраивались регулярные спортивные состязания, любительские и коммерческие выставки. В концертном зале вместимостью 4 000 человек с 1857 года проводились ежегодные Генделевские фестивали; в парке, впервые в истории, были выставлены фигуры динозавров в натуральный рост, созданные скульптором Бенджамином Хокинсом[6]. Цены на билеты, в зависимости от спроса на отдельные мероприятия, варьировали от 5 пенсов до 1 гинеи. Число посетителей, вероятно, было бы больше, если б не официальный запрет на устройство массовых гуляний по субботам — организаторы дворца еле сводили концы с концами, и долг в 800 000 фунтов висел на компании Хрустального Дворца вплоть до его гибели[5].

30 декабря 1866 года[7] во дворце произошёл первый серьёзный пожар — по иронии судьбы, за два дня до публичной лекции о противопожарной дисциплине. Были уничтожены исторические залы и оранжереи северного трансепта, погибли питомцы зверинца. Из-за финансовых сложностей трансепт не был восстановлен — на его месте появилась сплошная стеклянная стена, а в 1872 году утрату зверинца компенсировали устройством 120-метрового[7] морского аквариума.

XX век

В начале XX века интерес публики к старому парку угас. Последним успешным событием стали торжества в честь коронации Георга V в июне 1911 года. Это не спасло компанию от банкротства, и суд постановил продать парк и дворец с молотка. За три недели до аукциона, 9 ноября 1911 года, мэр Кардиффа, лорд Плимутский, выкупил всё имущество компании за 230 000 фунтов. Лорд-мэр Лондона организовал публичную кампанию за национализацию парка, организовал публичную подписку и в 1913 году выкупил парк в государственную собственность[7].

Во время Первой мировой войны в здании размещались учебные части и склады британского флота. Всего через школу Хрустального Дворца прошло до 125 000 военнослужащих[8]. После войны в дряхлеющем здании дворца разместилась радиотехническая фирма Джона Бэрда — пионера механического телевидения, а на территории парка разместили мачты радиопередатчиков. Отсюда в 1927 году Бэрд провёл трансляцию телевизионного сигнала из Лондона в Глазго. Около 19.00 30 ноября 1936 года в центральном трансепте возник очаг огня. Двое служителей пытались самостоятельно сбить пламя, первый телефонный вызов в пожарную часть был зарегистрирован лишь в 19.59, первые расчёты появились на месте уже через 4 минуты, но было поздно[8]. Несмотря на усилия 88 пожарных расчётов (438 человек), к утру здание полностью выгорело. Причина пожара не была точно установлена; обгорелые конструкции здания разобрали на металлолом.

Во время Второй мировой войны территория парка была поделена фирмой Бэрда — закрытым оборонным объектом, и военно-хозяйственными учреждениями. Брюнелевские водонапорные башни были снесены в 1940 и 1941. Одно из последних зданий времён Пакстона, Школа Искусств, сгорела 24 октября 1950 года. Все последующие проекты восстановления дворца или новых масштабных построек не были реализованы, подтверждая слова последнего управляющего, Генри Бакленда: «Другого не будет никогда» (англ. There will never be another)[9]. В 1990 году в парке был открыт частный музей Хрустального Дворца.

Упоминания в художественных произведениях

В 9-й серии 4 сезона английского телесериала «Аббатство Даунтон», действие в которой разворачивается в 1919 году, дворецкий мистер Карсон предлагает слугам посетить «Хрустальный Дворец» во время выходного, однако в итоге они отправляются на морское побережье

В романе И. С. Тургенева «Дым» (глава 14) Хрустальный дворец упоминается в качестве примера «выставки всего, до чего достигла людская изобретательность». Рассказчик (Потугин) в беседе с Литвиновым рассуждает о вкладе России в мировую культуру.

В «Записках из подполья» (1864) Ф. М. Достоевского.

В романе Джона Фаулза «Любовница французского лейтенанта» главный герой Чарльз обсуждает со своей невестой Эрнестиной, в каком доме они будут жить после свадьбы и как его обустроить:

— Я могу отделать его по своему вкусу?
— По мне, так вы можете сровнять его с землей и возвести на его месте второй Хрустальный дворец».

См. также

Напишите отзыв о статье "Хрустальный дворец"

Примечания

  1. [www.dukemagazine.duke.edu/dukemag/issues/111206/depgal2.html The Great Exhibition of 1851. Duke Magazine Volume 92, No.6, November-December 2006]  (англ.)
  2. Паровозный дым ускорял коррозию и требовал постоянного мытья стёкол. Крайне затруднительно было и расширение таких вокзалов. См. И. Г. Явейн. Проектирование железнодорожных вокзалов. М., издательство Всесоюзной академии архитектуры, 1938, с.114-122
  3. См. [www.ric.edu/faculty/rpotter/notclear.html текст английского памфлета 1851 года]: «Выставка имела совершенный успех. Она — величайшее событие нашего века. Она принадлежит 1851 году, и должна уйти в 1852-м».
  4. [www.crystalpalacefoundation.org.uk/History/default.asp?ID=10 История Хрустального дворца. Покидая Гайд-парк, октябрь 1851]  (англ.)
  5. 1 2 3 [www.crystalpalacefoundation.org.uk/History/default.asp?ID=11 История Хрустального дворца. Постройка 1852—1854.]  (англ.)
  6. [metkere.com/2014/05/crystaldino.html?ID=12 Викторианские динозавры]
  7. 1 2 3 [www.crystalpalacefoundation.org.uk/History/default.asp?ID=13 История Хрустального Дворца. Продажа 1911 года]  (англ.)
  8. 1 2 [www.crystalpalacefoundation.org.uk/History/default.asp?ID=14 История Хрустального Дворца. Пожар 1936 года]  (англ.)
  9. [www.crystalpalacefoundation.org.uk/History/default.asp?ID=15 История Хрустального Дворца. Конец]  (англ.)

Ссылки

  • [www.crystalpalacefoundation.org.uk Фонд памяти Хрустального Дворца]  (англ.)
  • [viewfinder.english-heritage.org.uk/search/easy_results.asp?index=1&main_query=delamotte&theme=&period=&county=&district=&place_name= Фотографии Филиппа-Анри Деламотта, 1860-е годы]  (англ.)
  • [www.cocgb.dircon.co.uk/cry_pal_park.htm Генплан парка в XX веке]  (англ.)
  • [www.ge35.dial.pipex.com/sirjosephpaxton1.htm Eddie Richardson’s page Работы Джозефа Пакстона]  (англ.)
  • [www.arthurlloyd.co.uk/CrystalPalace.htm История парка в Сиднеме]  (англ.)

Отрывок, характеризующий Хрустальный дворец

– Чего? – рассеянно отвечал старик.
– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.
Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтобы они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.


На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.
К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять чувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что то боли в голове.
«Где оно, это высокое небо, которое я не знал до сих пор и увидал нынче?» было первою его мыслью. «И страдания этого я не знал также, – подумал он. – Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.
Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей стреляющих по плотине Аугеста и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.
– De beaux hommes! [Красавцы!] – сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.
– Les munitions des pieces de position sont epuisees, sire! [Батарейных зарядов больше нет, ваше величество!] – сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.
– Faites avancer celles de la reserve, [Велите привезти из резервов,] – сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).
– Voila une belle mort, [Вот прекрасная смерть,] – сказал Наполеон, глядя на Болконского.
Князь Андрей понял, что это было сказано о нем, и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно всё равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, что бы ни говорил об нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.
– А! он жив, – сказал Наполеон. – Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт!
Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Лану, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору.
Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить.
Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, – были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил:
– Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ.
– Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, – сказал другой офицер.
– Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, – сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире.
Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, 19 летний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер.
Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.
– Кто старший? – сказал он, увидав пленных.
Назвали полковника, князя Репнина.
– Вы командир кавалергардского полка императора Александра? – спросил Наполеон.
– Я командовал эскадроном, – отвечал Репнин.
– Ваш полк честно исполнил долг свой, – сказал Наполеон.
– Похвала великого полководца есть лучшая награда cолдату, – сказал Репнин.
– С удовольствием отдаю ее вам, – сказал Наполеон. – Кто этот молодой человек подле вас?
Князь Репнин назвал поручика Сухтелена.
Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь:
– II est venu bien jeune se frotter a nous. [Молод же явился он состязаться с нами.]
– Молодость не мешает быть храбрым, – проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.
– Прекрасный ответ, – сказал Наполеон. – Молодой человек, вы далеко пойдете!
Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.
– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?
Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему.
Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.
Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников:
– Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак; пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, – и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.
На лице его было сиянье самодовольства и счастия.
Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.
Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.
«Хорошо бы это было, – подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, – хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!… Но кому я скажу это! Или сила – неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, – великое всё или ничего, – говорил он сам себе, – или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего то непонятного, но важнейшего!»
Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.