Чань-буддизм

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Чань»)
Перейти к: навигация, поиск

Чань-буддизм, чань (кит. ), образовано от «дхьяна» (санскр. ध्यान, dhyāna IAST, «сосредоточение, созерцание») — это школа китайского буддизма, сложившаяся в период V—VI веков в процессе соединения махаянского буддизма с традиционными учениями Китая[1]. Учение распространилось за пределы Китая, и на основе чань появилась вьетнамская школа тхиен (VI век) и корейская школа сон (VI—VII века), а позднее японская школа дзэн (XII век). Во времена династии Цин школа Чань пришла в упадок. В XX веке широкую известность в мире получила японская школа дзэн, после чего китайские, корейские и вьетнамские школы стали также называть соответственно «китайский дзэн»[2][3][4][5], «корейский дзэн» и «вьетнамский дзэн»[6].





Общие сведения

Буддизм
История
Философия
Люди
Страны
Школы
Понятия
Тексты
Хронология
Критика буддизма
Проект | Портал

Китайское слово «чань» происходит от санскритского термина дхьяна (по-китайски чаньна), что означает «отстранённость» или «избавление»[7]. На практике изначально это означало методы созерцания или медитации, которые указывал канон Хинаяны (дзэн Малой Колесницы) и махаянский канон (дзэн Большой Колесницы)[8]. Последователи чань бродили по стране, занимались каллиграфией и боевыми искусствами, обрабатывали землю и преподавали литературу, сохраняя внутреннюю тишину в самой гуще жизни. Постепенно чань стал самым массовым внемонастырским направлением китайского буддизма. Впервые учение пришло в Китай из Индии ещё во II веке до н. э. Развившись и укоренившись в Китае, чань оказал сильное влияние на соседние страны — Корею, Японию и Вьетнам.

Основные принципы чань-буддизма сводятся к следующему: не опираться на какие-либо писания, использовать передачу вне слов, совершать прямой контакт с духовной сущностью человека, и, созерцая свою изначальную природу, достигнуть совершенства Будды. Исследования историков показывают, что точное время, когда были сформированы эти принципы, нельзя установить, однако принято считать, что их фундаментом стало учение Бодхидхармы[9].

История чань-буддизма

Ранний буддизм в Китае

Буддизм пришёл в Китай в I веке н. э., а к IV веку он достиг значительной степени развития[10]. Одними из главных представителей раннекитайского буддизма считались Кумараджива и Буд­дхабхадра[11]. В трудах ученика Кумарадживы, Сэн-чжао (383—414), впервые была оформлена мысль о глубокой взаимосвязи буддизма и Дао[12], что впоследствии оказало очень большое влияние на учителей чань[13]. Другой известный ученик Кумарадживы, Дао-шэнь, разработал учение о внезапном просветлении[12] (см. также en:Subitism). Дзэн-буддолог Уи выразил следующее мнение об учении Дао-шэня: «Его учение в значительной степени напоминает дзэн, а его влияние [на становление дзэн] огромно»[13].

Чаньские патриархи раннего периода

Гунабхадра

Ряд хроник считают первым патриархом чань в Китае не Бодхидхарму, что является традиционной версией, а Гунабхадру (394—468), отводя Бодхидхарме место второго патриарха[14]. Гунабхадра впервые перевёл Ланкаватара-сутру на китайский[15] и получил известность как учитель Ланкаватары. Профессор А. А. Маслов указывал, что, вероятно, первой значительной чаньской школой стала школа Гунабхадры[16].

Согласно двум жизнеописаниям, Гунабхадра родился в цент­ральной Индии и являлся представителем Махаяны. В 436 году Гунабхадра приплыл в южный Китай. В пути, согласно жизнеописанию, Гунабхадра совершал чудеса, которые помогли выжить пассажирам. В Китае Гунабхадра находился под императорской опекой, что сильно помогало Гунабхадре в популяризации его «учения о созерцании и „очищении сердца“». Учениками Гунабхадры стали как и просто монахи, так и ряд глав уездов, военачальников и аристократов. По просьбе императора Гунабхадра занялся переводом многих буддийских текстов на китайский язык, известным его переводом стала Ланкаватара-сутра. В то время рядом с Гунабхадрой всегда находилось более 700 учеников, которые и записывали устные переводы Гунабхадры[17].

Согласно легенде, Гунабхадра сильно волновался из-за того, что он не может хорошо говорить по-китайски. Но однажды во сне перед ним предстал человек в белом, который «велел ни о чём не беспокоиться и отсек Гунабхадре голову, а затем тотчас приделал новую». После сна, согласно легенде, Гунабхадра начал хорошо говорить по-китайски. Жизнеописание также рассказывает о том, что Гунабхадра несколько раз спас китайского императора, предвидя заговоры против него, спас людей от засухи и дальнейшего голода с помощью молитв и спас монахов от злых духов, являвшихся к ним во снах[18].

А. А. Маслов указывал, что Гунабхадра не встречался с Бодхидхармой, но «ряд авторов», согласно намёкам в тексте «Записей поколений учи­телей и учеников Ланкаватары», предполагают, что Гунабхадра мог быть учителем Бодхидхармы в монастыре Гуансяосы. Вероятность этого события очень невысока, так как год смерти Гунабхадры — 468 год, а год прихода Бодхидхармы в Китай — 510 год или позже[19].

Бодхидхарма

Первым патриархом чань в Китае, согласно традиционной версии, был пришедший в 520 году н. э. из Индии («с Запада») Бодхидхарма[20]. До прибытия в Китай Бодхидхарма сорок лет обучался у своего учителя Праджнятары[21] (возможно Праджнятара была женщиной, на это указывает исследование буддийского мастера Котелла Бенсона[22]). Пробыв некоторое время в Южном Китае, он отправился на север, где более сорока лет давал наставления о своём учении[23]. В раннем Китае были распространены схоластические дискуссии, поэтому учение Бодхидхармы часто подвергалось нападкам клеветнического характера со стороны тогдашних учёных[24]. Тем не менее, Бодхидхарму уважали многие люди того времени, и он смог собрать возле себя большое количество учеников[23].

Суть учения Бодхидхармы выражалась в «безмолвном просветлении в созерцании» и в «очищении сердца через два проникновения и четыре действия»[25]. Под двумя проникновениями имелись в виду два пути, которые последователь мог применять параллельно[26]: внутреннее «проникновение через принцип» (жу ли), являющееся «созерцанием своей истинной природы»[27], и внешнее «проникновение через дела» (жу ши), кратко выражаемое в сохранении спокойствия ума при любых действиях и в отсутствии стремлений[28].

Где бы вы ни находились, сохраняйте умственный покой и ни к чему не стремитесь. Подобно каменному утёсу, даже в самую страшную бурю оставайтесь непреклонны. Отбросив все эгоистические мысли и чувства, спасайте всех, помогая перебраться на другой берег. Нет рождения, нет признаков, нет привязанности, нет отречения: в уме бодхисаттвы нет движения внутрь и наружу. Когда этот ум, не знающий движения наружу или внутрь, вступает туда, куда никогда нельзя войти, то это и есть вступление.

— Бодхидхарма[28]

Более полно «проникновение через дела» выражается в четырёх действиях[29][30]:

  1. Не испытывать ненависти и отказаться от плохих поступков. Последователю необходимо осознать, что после таких поступков приходит воздаяние (бао), осознать источник зла и отказаться от беспокойства из-за жизненных неприятностей.
  2. Следовать карме или обстоятельствам. Обстоятельства, в которых находится человек, созданы его прошлыми действиями и мыслями, но в будущем они исчезнут. Поэтому Д. Т. Судзуки выражает позицию дзэн следующим образом: «Потерять или приобрести, — пусть это будет для нас всё равно: давайте принимать всё, что приносит нам карма».
  3. Не иметь стремлений или привязанностей к предметам и явлениям, так как, согласно учению, именно они являются причиной страданий. «Все вещи пусты и нет ничего привлекательного, к чему стоило бы стремиться».
  4. Быть в гармонии с Дхармой, Дао. Согласно сутрам, «в дхарме нет живых существ, так как она свободна от оков бытия: в дхарме нет „я“, так как она свободна от ограничений личности. Если мудрый понимает эту истину и верит в неё, его поведение будет „в гармонии с дхармой“». Также гармония с Дхармой означает избавление от плохих мыслей при помощи шести парамит и делание добрых поступков без их обдумывания.

Девять лет Бодхидхарма провёл в монастыре Шаолинь-сы на горе Суншань, обучая второго патриарха: «Внешне не будь ни к кому, ни к чему привязан, а внутренне не имей страстного желания в сердце. Когда твой ум станет подобием отвесной стены, ты сможешь вступить на путь»[31]. Отличительной особенностью учения Бодхидхармы стал его метод созерцания стены. Профессор философии Дайсэцу Судзуки высказывал следующее мнение о данном методе: «(…) именно учение „би-гуань“ (созерцание стены) явилось тем, что сделало Бодхидхарму первым патриархом дзэн-буддизма в Китае»[32].

В работе «Предисловие к записям о передаче драгоценности Дхармы» (713 г.) приводится список пяти патриархов от Бодходхармы до Хунжэня, также в списке есть ученик Хунжэня Фажу и Шэньсюй. Все они называются учителями Ланкаватары, а про их практику говорится следующее: «Они созерцали стену и сле­довали четырём деяниям» (Би гуань цзи сы син)[33].

Когда чаньская школа стала называть себя «учением Высшей ко­лесницы» (шанчэн цзяо), то идеалом последователей стал именно Бодхидхарма, а не Будда, уровень Бодхидхармы стал определяться как «уровень Высшей колесницы»[34].

Хуэйкэ

Хуэйкэ (487—593) стал вторым патриархом чань-буддизма. До встречи с Бодхидхармой Хуэйкэ исследовал даосизм и буддийскую философию[35]. Но Хуэйкэ не был удовлетворён своими обширными знаниями и пришёл к Бодхидхарме за наставлением, которое было получено. После того как Хуэйке покинул учителя, он некоторое время прятался среди бедняков, возможно не желая открываться людям в качестве великого учителя. В то же время Хуэйке не отказывался от речи дхармы в благоприятных обстоятельствах[36].

Сердечность и теплота Хуэйкэ, по словам Досэна, покоряли слушавших его проповеди людей, и из-за этого он подвергался преследованиям со стороны священнослужителей. Так в 593 году Хуэйкэ держал речь о дхарме у ворот храма, в котором в этот же момент проповедовал местный учёный проповедник. Собравшиеся в храме покинули священнослужителя и собрались возле Хуэйкэ, который был одет в лохмотья и не имел каких-либо внешних особенностей, указывавших на его духовный сан. Данное явление рассердило местного священника, и он указал местным властям на то, что Хуэйкэ учит ложному учению. Вскоре после этого Хуэйкэ был казнён в возрасте ста шести лет[36][35].

Сэнцань

Преемником Хуэйкэ стал Сэнцань (ум. в 606 г.), третий патриарх. Однажды он пришёл к учителю со следующей просьбой:
— Я страдаю фэн-ян, умоляю, очисти меня от грехов.
— Принеси мне свои грехи сюда, — сказал Хуэйкэ, — и я очищу тебя от них.
— Когда я ищу их, они исчезают.
— В таком случае, я тебя уже совсем очистил. Отныне ищи убежища в Будде, дхарме и сангхе и пребывай в них[37].

Так Сэнцань принял решение посвятить жизнь учению чань. Следующие шесть лет он обучался у Хуэйкэ, пока не принял от второго патриарха печать Дхармы. Сэнцань был крайне отстранён от мира и вёл скитальческий образ жизни с чашкой для подаяний. Он был наделён такими качествами как умеренность, великодушие,дружелюбие и благородство. Сэнцань прятался с учителем в горах в период гонений на буддизм, а позднее расстался с Хуэйкэ. По некоторым сведениям Сэнцань умер в 606 году[38]. Свои мысли Сэнцань изложил в стихотворной книге «Синдзинма», что означает «Девиз верного ума»[39] или «Слова доверия сердцу».

Даосинь

Четвёртым патриархом был Даосинь (580—651). Он стал учеником Сэнцаня в 592 году. На путь окончательного освобождения его подтолкнул следующий диалог с учителем[39]:
— Пожалуйста, укажи мне путь освобождения.
— Кто же и когда тебя поработил?
— Никто.
— Если это так, — сказал учитель, — то зачем же тебе тогда искать освобождение?

Даосинь многие годы практиковал под руководством Сэнцаня. Когда Сэнцань счёл нужным, он передал ему рясу Бодхидхармы, символизирующую дух и истину учения[39]. После этого Даосинь переселился на гору Шуаньфэн, где более 30 лет работал и проповедовал более чем пятистам учеников. Даосинь обладал сильным характером и предпочитал аскетизм. Рост числа учеников способствовало тому, что монахи начали сами выращивать еду, работая в огородах. Сущность учения Даосиня обозначалась четырьмя иероглифами: «работать, прожи­вать, сидеть, отдыхать»[40]. Даосинь также очень много времени посвящал практике медитации и наставлял учеников серьёзному к ней отношению[41]:

Закройте дверь и сидите! Не декламируйте сутр и ни с кем не разговаривайте! Если вы будете настойчиво совершен­ствоваться в этом в течение долгого времени, то плод будет сладок, как мякоть ореха, которую обезьяна дос­тает из скорлупы. Но редко кому удается достичь такого состояния.

При патриаршестве Даосиня чань разделился на две ветви: школу «годзудзэн» (Ню-тоу-чань) наставника Хою и школу Хунчжэня. Только вторая прошла испытание временем, и поэтому Хунчжэня наделяют званием пятого патриарха чань[42].

Хунчжэнь

Хунчжэнь (Гунин) (601—674) пришёл в школу четвёртого патриарха в шесть лет. Там он упорно трудился днём и медитировал по ночам до восхода солнца. Вскоре после того, как Хунчжэнь возглавил школу, он переселился на гору Пинжун. Также Хунчжэнь два раза получал приглашение от императора, но оба раза отказался от посещения, во втором случае сказав гонцу, что не посетит императора даже под угрозой казни. Количество учеников Хунчжэня увеличивалось быстрыми темпами, и скоро его сангха получила известность под названием «Врата Дхармы Восточной горы»[43].

Хуэйнэн

Шестым патриархом был Хуэйнэн (638—713), знаменитый своей «Сутрой помоста шестого патриарха». Неграмотным юношей он пришёл к Хунчжэню и стал в его школе рубить дрова и перемалывать рис. Когда Хунчжэнь выбирал себе преемника, Хуэйнэн увидел на стене гатху (короткое стихотворение) Шэнь-сю, кандидата на роль патриарха, которого поддерживала вся община. Так как Хуэйнэн не умел читать, то он попросил прочесть ему написанную гатху, после чего высказал свою гатху, которую тоже записали на стене. Община была восхищена, но Хунчжэнь зачеркнул гатху Хуэйнэна, сказав, что тот ещё не получил просветления. Однако Хунчжэнь, не разглашая свой поступок общине, передал в своей келье Хуэйнэну печать Дхармы и отправил его на юг Китая, чтобы не разжигать в остальных чувство зависти[44].

Тем самым чань раскололся на северную школу Шэнь-сю и южную школу Хуэйнэна. После того, как Шэнь-сю умер, северная школа, делавшая упор на изучение сутр[45], пришла в упадок, в то время как школа Хуэйнэна активно распространяла собственные тексты[46]. Южная школа также подчёркивала внезапность просветления, во многом отличаясь от постепенной концепции северной школы[47]. Шестой патриарх со своими учениками закончили формирование главных особенностей китайского чань[45].

Дзэнские наставники эпохи Тан

Период между 713-м (год смерти Хуэйнэна) и 845-м (начало гонений на буддизм) годами обозначают как золотой век китайско­го чань[48]. Важной фигурой этого периода считается Ма-цзу (707—786). Он находился у истоков формирования школы Линьцзи (яп. Риндзай) и первым использовал крик «кат» (яп. кацу) в качестве метода чань. Также он использовал грубые методы и парадоксы для того, чтобы ученик достиг просветления[49].

Преемником Ма-цзу стали его ученики Хуайхай (749—814) и Нань-цюань (748—834). Более тридцати лет под руководством Нань-цюаня ученики пытались достичь просветления. Также Нань-цюань известен историей с котом. Однажды он увидел спор учеников по поводу того, кому принадлежит кот, и пригрозил убить его, если никто не скажет верного слова. Никто не сказал верного слова, и Нань-цюань разрубил кота лопатой напополам. Его ученик, Чжао-чжоу, вернувшись в монастырь в ответ на вопрос учителя «Что бы ты сделал?» положил на голову свои сандали, что было признано Нань-цюанем в качестве хорошего ответа[50][51]. Чжао-чжоу является автором множества парадоксальных изречений, не поддающихся обычной логике. Так на вопрос одного монаха о том, что происходит с бессмертной душой после смерти, Чжао-чжоу ответил: «Этим утром вновь дует ветер»[52].

Ещё одним известным преемником Ма-цзу стал У-чжу (?—766), получивший известность из-за своей позиции «отказа от исполнения всех церемоний и ритуалов буддийской религии». У-чжу основал свою школу в Баотане, расположенном недалеко от Чэнду, в которой были запрещены любые поклонения, молитвы и декламирования сутр[53].

Также известным чаньским наставником, прославившимся своими ударами посохом, был Дэ-шань Сюань-цзянь (780/782[54]—865). Дэ-шань прибыл с севера Китая чтобы посмотреть на дзэн. Он знал буддийские сутры и сомневался в необходимости их отрицания школой дзэн, а также в правильности обретения природы Будды только за счёт созерцания своей природы. Согласно хронике, он встретил старую женщину, которая задала вопрос по Алмазной сутре, на который он не смог ответить. Дэ-шань по совету женщины посетил наставника Лунь-тяня. После разговора Лунь-тянь в нужный момент потушил свечу, и Дэ-шань обрёл просветление. В скором времени Дэ-шань сжёг все буддийские писания, которые носил с собой[55].

Пять Домов

В период с 907 по 960 год в Китае сформировались различные школы чань, получившие известность как «Пять Домов»[57]. На самом деле школ было намного больше пяти, профессор А. А. Маслов отмечал, что с VI по X века в Китае появились десятки, а позже сотни чаньских школ, не имевших между собой никакой связи, но обучавших практике дхьяны[58]. Но классическими в соответствии с традиционной китайской пятеричной системой стали только пять[59]. В целом школы не имели больших отличий друг от друга, придерживаясь единого направления. Два главных «дома» чань Цаодун (яп. Сото) и Линьцзи (яп. Риндзай) стали основоположниками современного дзэн[57].

Гуйян

Название школы берёт своё начало от горы Гуй в провинции Хунань и горы Ян в провинции Цзянси, где находились храмы основателей школы. Наставником школы Гуйян был Гуй-шань (771—853)[60] (по другим данным его звали Вэйшань Линью и школа называлась Вэйянцзун[59]). Наиболее заметными учениками Гуй-шаня были Сянь-янь и Ян-шань. Ян-шань в детстве хотел посвятить себя чаньскому учению, но родители отказались отпустить его в монастырь. Тогда для показания твёрдости намерений Ян-шань отрезал два своих пальца, и родителям пришлось согласиться с желанием сына, впоследствии получившего печать Дхармы от Гуй-шаня[60].

Одной из отличительных особенностей школы была традиция «круговых фигур», которую сформировал Хуай-чжан. Утверждается, что Ян-шань постиг состояние про­светления именно при помощи этих фигур. Всего в чаньских источниках упоминаются 97 таких фигур, которые использовали и другие школы. Школа Гуйян существовала относительно небольшой промежуток времени[61].

Юньмэнь

Основателем «дома» Юньмэнь (школы «Облачных врат») стал наставник Юньмэнь Вэньянь (885—958)[59], достигший просветления с помощью чаньского учителя Му-чжоу, которому для этого пришлось сломать Юнь-мэню ногу. Юнь-мень также использовал грубые методы в виде ударов посохом и громких криков. Отличительной особенностью мастера стало то, что он часто отвечал односложно. Так на вопрос «какова природа ока Дхармы?» Юнь-мень ответил «всеобъемлющая». Также наставник высказывался о сущности чань следующими фразами: «так-то вот» и «слово неизречённое»[62].

Юнь-мэнь давал достаточно парадоксальные и резкие ответы и считал, что хорошим днём для постижения просветления может быть любой день. Юнь-мэнь умер в 949 году, а продолжателем его учения стал Дэ-шань. Дэ-шань описывал просветление как свободу от всяких привязанностей к чему-либо[63]. Школа Юньмэнь, получившая свои истоки из школы Фаянь[59], просуществовала некоторое время, а потом исчезла[64].

Наставник Суй Юнь, собирая вокруг себя учеников в храме Юньмэня, вновь возродил школу в 1943 году[65].

Фаянь

Школа Фаянь была наименее значимой из всех пяти школ. Основатель школы Фа-янь Вэньи (885—958) хорошо знал китайские и буддийские тексты, в частности Аватамсака-сутру. В своих наставлениях он не использовал грубых методов и обучал лишь при помощи своих парадоксальных фраз. Его учение кроме ориентации на внезапное просветление большое значение придавало сутрам Махаяны, тем самым в некоторой степени возвращаясь к традиционным ценностям буддизма[66].

Цаодун

Школа Цаодун взяла своё имя от начальной части имён её основателей: Дун-шаня (807—869) и Цао-шаня (840—901). Дун-шань, покинув свой дом в возрасте десяти лет, получил первые указания к практике от Ма-цзу, а позднее стал монахом. Он в разное время был учеником Нань-цюяня, Гуй-шаня и Юнь-яня (772—841). Юнь-янь обучил Дун-шаня слушать «наставления неодушевленных предметов». После множества лет скитаний по Китаю Дун-шань останавливается на горе Дун, где начинает обучать учеников[67].

Дунь-шань сформировал основы учения о пяти рангах, в которое в качестве основы была взята доктрина Праджняпарамиты и китайская Книга Перемен И-цзин. Основным стержнем данной теории является постулат о единстве Абсолюта и относительно-феноменального. Учение рассматривается по следующим рангам, начиная от низшего к высшему (в скобках указана параллель, которую для большего понимания провёл Цао-шань)[68]:

  1. Абсолют внутри относительного (господин смотрит на слугу);
  2. Относительное внутри Абсолюта (слуга поворачивается к господину);
  3. Единичность Абсолюта (господин пребывает в одиночестве);
  4. Единичность относительного (слуга пребывает в одиночестве);
  5. Единство Абсолюта и относительно-феноменального (господин и слуга едины).

Ученик Дунь-шаня, Цао-шань, практиковал медитацию и пытался постичь значение «Пяти рангов» в монастырях Хэюйшань и Цаошань тридцать пять лет. Также он обучал 19 учеников, но через четыре поколения данное ответвление школы Цаодун исчезло. Второй известный ученик Дунь-Шаня, Юн-цзюй, долгое время пытался получить опыт внезапного просветления с помощью медитации и дисциплины, не пытаясь использовать теорию «Пяти рангов». Юн-цзюй имел большой авторитет среди других учеников и оставил после себя множество духовных преемников[69].

Через шесть поколений после Дунь-шаня наставник чань Да-янь (943—1027) сделал школу процветающей. Его известными учениками были Тоу-цзу (1032—1083), Фу-цзун (умер в 1118 году) и Тан-сиа (умер в 1119 го­ду). Учение данных наставников стало известно как «чань безмолвного озарения». Наставник Тянь-тун (1091—1157) чуть позднее также сильно повлиял на формирование данного направления развития школы, но тем самым вызвал критику со стороны других школ[70].

Линьцзи

Школа Линьцзи являлась наиболее значимой из всех пяти школ. Её основателем стал наставник Линь-цзи Исюань, к которому уважительно относились многие буддисты Китая. В начале своей духовной жизни Линь­-цзи изучал сутры, а потом заинтересовался практикой чань.

В течение трёх лет Линь-цзи вместе с другими монахами был слушателем у Хуан-бо, но ни разу не просил его об индивидуальной аудиенции, поскольку не знал, какой бы задал вопрос, если бы наставник счёл его достойным такой аудиенции. И всё же, уступая настойчивым уговорам со стороны главного в группе монаха, он наконец обратился к Хуан-бо с просьбой о встрече один на один. Во время этой встречи Линь-цзи задал мастеру вопрос об истинном смысле буддизма. Не дослушав вопроса до конца, наставник ответил ударом палки. Такая ситуация повторялась трижды, после чего, полагая, что плохая карма делает безнадёжными все его попытки понять наставника, Линь-цзи решил покинуть его и отправиться в другое место. Одобряя решение ученика, Хуан-бо рекомендовал ему поучиться у Да-юя, горный приют которого располагался поблизости. Там Линь-цзи наконец испытал озарение[71][72].

По мнению некоторых исследователей Линь-цзи Исюань в период изучения чань обучался также у Дэ-шаня Сюань-цзяня[73], также как и Линь-цзи известного своей крайне иконоборческой позицией[53]. Например, Сюань-цзянь характеризовал Трипитаку как «листы бумаги, годные лишь для того, чтобы ими подтереться»[74].

Линь­-цзи считал, что крики и удары палкой помогают лучше соприкасаться с реальностью и быстрее достичь пробуждения, поэтому часто пользовался этими методами. Несмотря на то, что Линь­-цзи любил спорить и высказывал множество изречений, его главным направлением стало «внезапное просветление». Линь­-цзи так характеризовал состояние пробуждения: «Возвышаясь над всеми внешними обстоятельствами, просветлённый не сгорает, хотя его путь пролегает в пламени, и не тонет, хотя идёт по воде»[75].

Школа Линьцзи через семь поколений после основания разветвилась на два направления двух учеников Шин-шуана: направление Хуан-луна (1002—1069) и направление Ян-ци (992—1049). Хуан-лун был знаменит многочисленными парадоксальными изречениями, собранными в тексте «Три заставы», и оставил после себя множество учеников[76]. Его ветвь также называется школой Хуанлун («Жёлтого дракона»)[59]. Ян-ци же описывают как очень доброго наставника, чья личность сильно повлияла на китайский чань[77]. Его школа Янци получила своё название из-за опоры на речи Фанхуэя с гор Янци[59]. Направление Ян-ци считается вершиной в китайском чань. Последователи этой линии Юань-у (1063—1135) и Да-хуай (1089—1163), являвшиеся учениками У-цзу (1025—1104), активно применяли метод коанов для достижения просветления[76].

Полемика Линьцзи и Цаодун

Наставник Да-хуай школы Линьцзи выразил мнение о ложном пути школы Цаодун, которая настаивала только на одной лишь сидячей медитации. Наставник Тянь-тун школы Цаодун в ответ на это написал текст о безмолвном озарении, где указал, что сидячая поза не может рассматриваться как бессловесное бездействие (таким образом позу рассматривал Да-хуай). Также Тянь-тун высказал презрительное мнение о методе коанов[78].

Взаимные упреки постоянно высказывались в письмах друг к другу, но спор не перешёл в форму вражды, так как между последователями наставников двух школ были хорошие отношения. В дальнейшем школа Линьцзи, практикующая метод коанов, и школа Цаодун, практикующая сидячую медитацию, оформились окончательно[79]. Эти две школы, существующие в Китае до сих пор[80], получили дальнейшее развитие в Японии в виде школ Риндзай и Сото, конфликта между которыми уже не существует. Каждая школа признает методы другой школы и иногда применяет их у себя[81].

Поздний период и современный чань

Позднее учение чань получило большую известность среди различных слоев общества, включая аристократию и представителей тайных обществ (в XVI—XIX веках тайные общества возглавляло достаточно большое количество монахов чань, которые также часто являлись неформальными главами китайских деревень). Центром чань-буддизма монастырской формы в настоящий момент является монастырь Шаолиньсы. Из всех школ не исчезли только три: школа Цаодун, центром которой является Шаолиньсы, школа Линьцзи и школа Хуанпи[59].

Одним из известнейших наставников современного чань был учитель Сюй Юнь (1840—1959). В своей автобиографии он рассказывает читателям о том, как видел упадок учения и разрушенные храмы. Свою жизнь кроме духовной практики он посвятил восстановлению разрушенных монастырей и добился в этом успеха[82].

Другим известным представителем современного чань и наставником школы Линьцзи является учитель Син-юнь, родившийся в 1926 году и ставший монахом в 1941 году. В 1949 году Син-юнь приехал на Тайвань, где занялся активной деятельностью по возрождению буддийской традиции. Он принимал участие в издании многочисленных буддийских книг и строительстве множества храмов. Синь-юнь стал автором десяти томов «Чаньских бесед» и других книг о буддизме. В 1993 году Син-юнь прибыл в Санкт-Петербург и основал там общество «Фо гуан» («Свет Будды»). Общество входит в состав международной ассоциации Фо Гуан Шань, которая занимается распространением информации о буддийской традиции и благотворительностью[83].

Также известными представителями современной традиции чань являются 51-й патриарх школы Цаодун Дунчу (1907—1977) и мастер чань Сюань Хуа (1918—1995), повлиявший на развитие американского буддизма.

В настоящее время направление чань является самым влиятельным направлением китайского буддизма, оказывающим влияние на другие буддийские школы в Китае. Большая часть китайский и тайваньских академий буддизма делает упор на течение чань[59]. Так буддийская международная ассоциация Фагушань («Гора барабана Дхармы») со штаб-квартирой на Тайване, основанная известным учителем чань-буддизма Шэнъянем и связанная с несколькими буддийскими институтами, стремится распространять китайский чань-буддизм на всемирном уровне.

Благодаря кинематографу, боевые искусства Китая распространились за пределами поднебесной, а вместе с ними распространилось и учение чань. В 1994 году шаолиньским монахом в 34-м поколении Ши Яньмином в США был основан шаолиньский храм[84]. В этом храме широкому кругу людей преподаётся учение чань посредством боевых искусств или медитативных техник, таких как кунг-фу, тайцзицюань и цигун. Среди учеников такие известные личности, как Уэсли Снайпс и RZA[85].

Чань и буддийские сутры

Первые китайские учителя пользовались ранними сутрами Махаяны, что отразилось в их учении[86].

Важным текстом в чань-буддизме являлся сборник сутр «Праджняпарамита» («Сутры Совершенной Мудрости»). Отличительные особенности Праджняпарамиты, такие как парадоксальность, негативизм, указание на мистический характер духовного опыта, которые показывает объекты в их таковости, оказали большое влияние на традицию дзэн[87]. «Праджняпарамита-хридая-сутра», в особенности, и другие сутры «Праджняпарамиты» в настоящее время продолжают активно исследоваться в монастырях дзэн[88]. С помощью пения сутр Праджняпарамиты и других сутр ученики культивируют в себе чувство сострадания[89].

Также важным текстом была Ланкаватара-сутра, которую Бодхидхарма передал Хуэйкэ с напутствием: «Насколько мне известно, в Китае нет других сутр; воспользуйся ею как руководством, и воистину ты спасешь весь мир», и Алмазная сутра, которую пятый патриарх Хунчжэнь порекомендовал Хуэйнэну[90].

Отдельно стоит отметить Сутру помоста шестого патриарха. Это был первый текст, не связанный с Буддой или его личными учениками, названный сутрой[15]. Сутра сыграла важную роль как для чаньских школ, так и для всего китайского буддизма[91]. Сам Хуэйнэн указывал на огромное значение сутр, после него значительную роль сутрам отводил Мацзу[92].

Отказ ряда учителей от использования любых сутр произошёл позднее[90]. Значение сутр и шастр в чаньских школах вначале сильно упало, а после появления «светского чань», связанного с художниками, поэтами и чиновниками, свелось до нуля[92]. Также в чаньской школе в VIII—XIII веках практиковалось сожжение сутр[93][94].

Критика чань

Значительная и наиболее аргументированная критика чаньских школ исходит от самих учителей чань[95].

Известный чаньский мастер Гуйшань, живший в IX веке, в своём трактате «Наставления» раскритиковал следующие явления, присутствовавшие в дзэнских сангхах: недисциплинированность, беспорядок, буддийскую неучёность и значительную направленность на обеспечение себя едой, одеждой и жильём[96].

Другой известный чаньский мастер Фаянь (Хогэн), живший в X веке, отмечал, что за тридцатилетнее путешествие по множеству дзэнских общин он обнаружил в них «лишь несколько под­линных адептов». Фаянь выделил десять проблем последователей учения, приведших к разложению дзэн[97]:

  1. Недостижение учителем просветления перед попытками учить других.
  2. Сектантство в виде привязанности к методам и результатам, «забывание основной реальности» и того, что учение не является «системой доктрины или ритуала».
  3. Попытки учить других без понимания правильного времени и способа применения различных приёмов дзэн.
  4. Отсутствие внимания ко времени и ситуации при поиске ответов на вопросы, подражание известным учителям (Фаянь отмечал, что «период подражания» всегда следует за «периодом истинного учения»), «не­способность увидеть источник предмета».
  5. Непостижение пустоты, замена постижения интеллектуальным пониманием с одной стороны и «подчеркивание одной лишь пустоты», ведущее к упадку, с другой.
  6. Поспешные суждения о дзэнских коанах и высказываниях без «глубокой медитации на эти истории».
  7. Привязанность к пути своего учителя, к его методам и призывам. В дзэнской школе считается, что для достижения «подлинной непосредственности» ученик должен превзойти мастера.
  8. Неспособность понять классические буддийские тексты, их неправильное применение, излишнее подчёркивание «своей учености в писаниях». Последователям с данными проблемами Фаянь рекомендует «сосредоточиваться на пути дзэн».
  9. Написание стихов в качестве развлечения, без правильной выразительности и функциональности.
  10. Постоянная настороженность, стремление к спорам, напускание на себя важного вида и стремление превзойти других как элемент подражания, отсутствие самокритичности.

В эпоху Сун (960—1279) особенно ярко проявилась проблема безусловного влияния правительства на монастыри дзэн и проблема прочной взаимосвязи «верхушки дзэн» с бюрократами. Один из чаньских учителей высказывался по этом поводу следующим образом: «Назначая настоятелей общественных монастырей, необходимо назначать тех, кто сохраняет Путь, тех, кто пребывает в мире и в скромности, <…> Что же касается коварных мошен­ников, лишенных чувства стыда, которые искусно льстят властям и угож­дают им, которые привязываются к могущественным семействам высшего класса, — зачем же назначать таких?»[95].

Первые исследователи из Европы по разному оценивали учение и сильно различались в оценках, чередовавшихся от восхищения до сожаления. В 1922 году негативный отзыв о чань оставил известный исследователь Китая Леон Вейгер (1856—1933), сказав про чаньскую медитацию: «Единственный результат, к которому она может привести, если практиковать её серьёзно, — это идиотия»[98].

Кандидат философских наук Д. Л. Родзинский отмечал, что учение чань враждебно относится к священным текстам в частности и к культуре в общем по той причине, что его последователи часто уничтожали памятники культуры и буддийские книги[99].

Чаньское искусство

Одним из наиболее первых достижений традиции чань в искусстве стала каллиграфия, чему поспособствовала сама форма китайских иероглифов. Чаньские монахи создавали наиболее совершенные иероглифы при помощи своего опыта медитации[100].

Чаньская живопись

Следующим достижением стала монохромная живопись, являющаяся частью китайского стиля гохуа. Причём более поздний японский дзэн не смог превзойти китайский чань в этом искусстве. Монохромная и пейзажная живописи берут свои истоки именно от китайской традиции чань. Но после того, как чаньские мастера живописи начали часто контактировать с известнейшими китайскими художниками и посещать императора, они всё больше склонялись именно к монохромной живописи. Именно такая форма живописи могла указывать на пережитый художником внутренний опыт[101].

Монохромная живопись периода династии Сун писалась не только монахами чань, но прочие художники также рассматривали традицию чань как минимум в качестве источника своего вдохновения. Основными тремя темами монохромной чаньской живописи стали притчи вместе с ключевыми историческими событиями школы чань, объединяемые в понятие «дзэн в действии» (яп. дзэнкига), портреты и пейзажи. Наиболее известными чаньскими художниками были Ши Кэ, не согласившийся с предложенной ему высокой должностью в китайской Академии Живописи в пользу более простой жизни, Лян Кай, известный своими картинами «Шакьямуни, спускающийся с гор», «Шестой Патриарх срубает бамбук» и «Шестой Патриарх, разрывающий свиток», Чжи-вэн, известный картиной «Момент просветления» и картиной, на которой изображён Хуэйнэн ещё до жизни в монастыре, собирающий хворост, Индра (кит. Инь-то-ло), написавший картину «Дань-ся сжигает деревянное изображение Будды», Ли Яо-фу с картиной «Бодхидхарма на тростинке». Известными картинами, которые рисовало множество чаньских художников, стали картины с изображением двух бродяг Хань-шаня и Ши-дэ, а также картины с изображением монаха Пу-тая (Хотэя), знаменитого своим заразительным смехом. Также очень важными чаньскими картинами, «воплощающими в себе суть дзэн», стали Десять быков, наиболее известный вариант которых написал Го-ань Ши-юань[102].

Портретная живопись существовала и в прочих буддийских школах, но именно в чань данный вид живописи «достиг наивысшего расцвета». Наиболее часто среди портретов традиции встречаются изображения шести патриархов чань. Также изображались и другие наставники, обычно в виде связанной серии генеалогических портретов (яп. рэссо-дзо). Подтверждением того, что последователь, написавший портрет, достиг просветления, являлась инка (печать), которую ставил учитель на данный портрет. Известным чаньским художником-портретистом был Сюй-тан. Наиболее знаменитыми представителями чаньской пейзажной живописи, которая сформировалась при династии Тан и получила большую известность при династии Сун, стали Ма Юань (1190—1224) и Ся Гуй (ок. 1180—1230). Также очень значимым чаньским монахом-живописцем стал Му Ци (ок. 1210—1288), в картинах которого чаньская живопись по мнению некоторых критиков «достигла своего расцвета»[103].

Итогом развития монохромной живописи стало то, что отдельные монастыри чань преобразовались в центры китайской культурной жизни[104], а чаньские монахи стали одними из лучших художников Китая[105].

Чаньская поэзия

Также многие наставники китайского буддизма выражали истины чань через поэзию. Так в период становления традиции чаньский монах Ши Ван-мин, живший в IV веке, написал стихотворение «Успокоение сознания»[106], а другой монах Хун Цзяофань (1071—1128), живший в более поздний период, написал два сборника своей поэзии: «Молитвенная надпись на каменных вратах» и «Ночные разговоры в холодном кабинете». Ещё один наставник Фу Ю (497—569) кроме известного стихотворения «Царь Сознания» написал следующее небольшое и знаменитое стихотворение о своём переживании[107]:

Пустой рукой держу мотыгу.
Иду пешком на буйволе верхом.
Вот по мосту шагает кто-то —
Течёт сам мост, а не река.

См. также

Напишите отзыв о статье "Чань-буддизм"

Примечания

  1. Абаев, 1983, с. 8.
  2. Дюмулен, 2003, с. 58.
  3. McRae, 2004.
  4. Вон Кью-Кит, 1999, с. 86.
  5. Chan Master John Crook. Welcome to Chinese Zen: An Introduction to Chan Practice (статья на сайте www.westernchanfellowship.org). The Western Chan Fellowship
  6. Торчинов, 2002, с. 58.
  7. Дюмулен, 2003, с. 61—62.
  8. Дюмулен, 2003, с. 62.
  9. Судзуки, 1993, с. 34—35.
  10. Дюмулен, 2003, с. 60.
  11. Дюмулен, 2003, с. 63—64.
  12. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 67.
  13. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 73.
  14. Маслов, 2000, с. 50, 17.
  15. 1 2 Судзуки, 1993, с. 150.
  16. Маслов, 2000, с. 50.
  17. Маслов, 2000, с. 51.
  18. Маслов, 2000, с. 51—52.
  19. Маслов, 2000, с. 52.
  20. Судзуки, 1993, с. 115.
  21. Хамфриз, 2002, с. 137.
  22. [www.sakyadhita.org/france/pages/textes/Prajnatara.html Le maître de Bodhidharma]
  23. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 76.
  24. Судзуки, 1993, с. 122—123.
  25. Маслов, 2000, с. 85—86.
  26. Маслов, 2000, с. 266.
  27. Альбедиль, 2013, с. 103.
  28. 1 2 Судзуки, 1993, с. 122.
  29. Судзуки, 1993, с. 119—121.
  30. Маслов, 2000, с. 267—269.
  31. Судзуки, 1993, с. 123.
  32. Судзуки, 1993, с. 124.
  33. Маслов, 2000, с. 48.
  34. Маслов, 2000, с. 58—59.
  35. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 81.
  36. 1 2 Судзуки, 1993, с. 129.
  37. Судзуки, 1993, с. 131.
  38. Дюмулен, 2003, с. 82—83.
  39. 1 2 3 Судзуки, 1993, с. 132.
  40. Дюмулен, 2003, с. 84—85.
  41. Дюмулен, 2003, с. 85.
  42. Судзуки, 1993, с. 137.
  43. Дюмулен, 2003, с. 86—87.
  44. Дюмулен, 2003, с. 88—89.
  45. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 94.
  46. Дюмулен, 2003, с. 89.
  47. Судзуки, 1993, с. 147—148.
  48. Дюмулен, 2003, с. 104.
  49. Дюмулен, 2003, с. 105.
  50. Дюмулен, 2003, с. 106—107.
  51. Уотс, 1993, с. 154.
  52. Дюмулен, 2003, с. 107.
  53. 1 2 Пахомов, 2004, с. 41.
  54. Дюмулен, 1994, с. 183.
  55. Дюмулен, 2003, с. 108—109.
  56. Занданова, 2012, с. 167.
  57. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 114.
  58. Маслов, 2000, с. 30.
  59. 1 2 3 4 5 6 7 8 Маслов, 2004.
  60. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 114—115.
  61. Дюмулен, 2003, с. 114—116.
  62. Дюмулен, 2003, с. 116—117.
  63. Дюмулен, 2003, с. 116—118.
  64. Дюмулен, 2003, с. 131.
  65. Hsing Yun, 2009, p. 26.
  66. Дюмулен, 2003, с. 118—119.
  67. Дюмулен, 2003, с. 120.
  68. Дюмулен, 2003, с. 121—125.
  69. Дюмулен, 2003, с. 121.
  70. Дюмулен, 2003, с. 142—143.
  71. Гуревич, 2001, с. 174—176.
  72. Дюмулен, 2003, с. 126—128.
  73. Пахомов, 2004, с. 43.
  74. Пахомов, 2004, с. 42.
  75. Дюмулен, 2003, с. 128—130.
  76. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 135—137.
  77. Дюмулен, 2003, с. 136.
  78. Дюмулен, 2003, с. 143—144.
  79. Дюмулен, 2003, с. 144—145.
  80. Судзуки, 1993, с. 159.
  81. Дюмулен, 2003, с. 145.
  82. Сюй-Юнь, 1996.
  83. Торчинов, 2000, с. 198—201.
  84. [www.usashaolintemple.org/ USA Shaolin Temple] — официальный сайт  (англ.)
  85. Ritter, Peter. [query.nytimes.com/gst/fullpage.html?res=9E06EFDE143EF937A25756C0A9609C8B63 Neighborhood Report: Greenwich Village; This Monk Is a Boldface Name], New York Times (14 мая 2006). (англ.)
  86. Дюмулен, 2003, с. 40.
  87. Дюмулен, 2003, с. 42—43.
  88. Дюмулен, 2003, с. 44.
  89. Вон Кью-Кит, 1999, с. 328.
  90. 1 2 Дюмулен, 2003, с. 52.
  91. Маслов, 2004, «Традиция чаньских записей».
  92. 1 2 Маслов, 2000, с. 43.
  93. Маслов, 2004, с. 106—107.
  94. Дюмулен, 1994, с. 123.
  95. 1 2 Клири, 1999, с. 18.
  96. Клири, 1999, с. 15.
  97. Клири, 1999, с. 15—17.
  98. Маслов А. А. «Исток мудрости» или «путь к идиотии» // Классические тексты дзэн — Ростов-на-Дону: Феникс, 2004. — 480 с. — ISBN 5-222-05192-7.
  99. Родзинский, 2010, с. 184—186.
  100. Дюмулен, 1994, с. 296—297.
  101. Дюмулен, 1994, с. 297.
  102. Дюмулен, 1994, с. 297—301.
  103. Дюмулен, 1994, с. 308—311.
  104. Дюмулен, 1994, с. 311.
  105. Дюмулен, 2003, с. 133.
  106. Шэн-янь, 2000, «Ши Ван-мин».
  107. Шэн-янь, 2000, «Наставник Фу».

Литература

Научная литература

  • Абаев Н. В. Чань-буддизм и культура психической деятельности в средневековом Китае. — Наука, 1983. — 128 с.
  • Альбедиль М. Ф. Буддизм: религия без бога. — СПб.: Вектор, 2013. — 256 с. — ISBN 978-5-9684-2072-5.
  • Васильев Л. С. История Религий Востока. — «Высшая школа», 1983.
  • Дюмулен Г. История дзэн-буддизма. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. — 317 с. — ISBN 5-9524-0208-9.
  • Дюмулен Г. История дзэн-буддизма. Индия и Китай. — СПб.: ОРИС, 1994. — 336 с. — ISBN 5-88436-026-6.
  • Занданова Т. А. [elibrary.ru/item.asp?id=15165416 О становлении чаньской традиции в Китае] // Вестник Бурятского государственного университета. — Улан-Удэ: Бурятский государственный университет, 2010. — № 8. — С. 261—266. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1994–0866&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1994–0866].
  • Занданова Т. А. [elibrary.ru/item.asp?id=17873898 Перевод и способы передачи значений имен чаньских патриархов] // Вестник Бурятского государственного университета. — Улан-Удэ: Бурятский государственный университет, 2012. — № 8. — С. 164—169. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1994–0866&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1994–0866].
  • Занданова Т. А. [elibrary.ru/item.asp?id=15165357 Формирование традиционной чаньской письменности в контексте развития школы чань] // Вестник Бурятского государственного университета. — Улан-Удэ: Бурятский государственный университет, 2010. — № 8. — С. 13—18. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1994–0866&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1994–0866].
  • Клири Т., Масунага Т. Введение // Рациональный Дзэн. Первая книга Сото Дзэн. — М.: Либрис, 1999. — 368 с. — ISBN 5-237-01715-0.
  • Кобзев А. И. Ван Янмин и чань-буддизм // Философские вопросы буддизма. — Новосибирск: Наука, 1984. — С. 89-101.
  • Майданов А. С. Коаны чань-буддизма как парадоксы // Противоположности и парадоксы (методологический анализ) — М., 2008. — С. 318—353.
  • Майданов А. С. [iph.ras.ru/uplfile/evolep/majdanov-kontrarnost.pdf Проблемы контрарности и их решение в чань-буддизме] // Вопросы философии. — М.: РАН, 2009. — № 4. — С. 126—138.
  • Маслов А. А. Этапы становления Чань // Классические тексты дзэн. — Ростов-на-Дону: Феникс, 2004. — 480 с. — ISBN 5-222-05192-7.
  • Маслов А. А. Письмена на воде. Первые наставники Чань в Китае. — М.: Издательство Духовной Литературы, «Сфера», 2000. — 608 с. — ISBN 5-85000-058-5.
  • Нестеркин С. П. [elibrary.ru/item.asp?id=15165359 Концепция речи в философии чань-буддизма] // Вестник Бурятского государственного университета. — Улан-Удэ: Бурятский государственный университет, 2010. — № 8. — С. 22—27. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1994–0866&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1994–0866].
  • Нестеркин С. П. [elibrary.ru/item.asp?id=16392996 Учение чань-буддизма об отсутствии «самостности»] // Вестник Бурятского государственного университета. — Улан-Удэ: Бурятский государственный университет, 2011. — № 8. — С. 13—18. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1994–0866&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1994–0866].
  • Родзинский Д. Л. [elibrary.ru/item.asp?id=16910418 Антикультурный феномен «чистого» сознания в чань-буддизме] // Философия хозяйства. — 2010. — № 6. — С. 184—194. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=2073-6118&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 2073-6118].
  • Судзуки Д. Т., Кацуки С. Дзэн-Буддизм: Основы Дзэн-Буддизма. Практика Дзэн. — Бишкек: МП «Одиссей», 1993. — 672 с. — (Библиотека Восточной религиозно-мистической философии). — ISBN 5-89750-046-0.
  • Торчинов Е.А. Буддизм: Карманный словарь. — СПб.: Амфора, 2002. — 187 с. — ISBN 5-94278-286-5.
  • Торчинов Е.А. Введение в буддологию. Курс лекций. — СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2000. — 304 с. — ISBN 5-93597-019-8.
  • Уотс А. Путь дзэн. — Киев: София, 1993. — 320 с. — ISBN 5-7101-0004-8.
  • Хамфриз К. Дзэн-буддизм. — Москва: ФАИР-ПРЕСС, 2002. — 320 с. — ISBN 5-8183-0505-8.
  • Чже Цзи [www.amursu.ru/attachments/1320_2005_2.djvu «Чань жизни»: реконструкция буддийской традиции в современном Китае] // Религиоведение. — 2005. — № 2. — С. 58—68. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=2072-8662&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 2072-8662].
  • Антология дзэн / под ред. С. В. Пахомова. — СПб.: Наука, 2004. — 403 с. — ISBN 5-02-026863-1.
  • McRae, John R. Seeing through Zen: Encounter, Transformation, and Genealogy in Chinese Zen Buddhism. — Berkeley: University of California Press, 2004. — 224 с. — ISBN 978-0520237971.

Литература чань и дзэн

  • Гуревич И.С. Линь-цзи Лу. — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001. — 272 с. — ISBN 5-85803-156-0.
  • Вон Кью-Кит. Энциклопедия дзэн. — М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999. — 400 с. — ISBN 5-8183-0023-4.
  • Гэнро. Железная Флейта. Сто коанов дзэн. — М.: Центр духовной культуры «Единство», 1993. — 111 с.
  • Сюй-Юнь. Порожнее Облако: Автобиография кит. дзен. учителя Сюй-юня. — М.: Либрис, 1996. — 269,[2] с. — ISBN 5-86568-109-5.
  • Шэн-янь. Поэзия просветления. Поэмы древних чаньских мастеров. — Дхарма центр, 2000. — 360 с. — ISBN 5-89205-006-8.
  • Hsing Yun. [www.blpusa.com/download/bies35.pdf The Buddhist Perspective on Time and Space. Buddhism in Every Step 35] = [www.vulturepeak.ru/buddiiskii_vzglyad_na_vremya_i_prostranstvo/ Буддийский взгляд на время и пространство] / Edited and proofread by Venerable Yi Chao, Louvenia Ortega. — Buddha’s Light Publishing, 2009. — 34 p.
Школы чань / дзэн / сон
 Китай  Линьцзи  Цаодун 
 Япония   Риндзай   Обаку   Фукэ   Сото 
 Корея   Орден Чоге   Кван Ум 

Отрывок, характеризующий Чань-буддизм

– Oui, mon cher ami, voila les caprices de la fortune, – начал он. – Qui m'aurait dit que je serai soldat et capitaine de dragons au service de Bonaparte, comme nous l'appellions jadis. Et cependant me voila a Moscou avec lui. Il faut vous dire, mon cher, – продолжал он грустным я мерным голосом человека, который сбирается рассказывать длинную историю, – que notre nom est l'un des plus anciens de la France. [Да, мой друг, вот колесо фортуны. Кто сказал бы мне, что я буду солдатом и капитаном драгунов на службе у Бонапарта, как мы его, бывало, называли. Однако же вот я в Москве с ним. Надо вам сказать, мой милый… что имя наше одно из самых древних во Франции.]
И с легкой и наивной откровенностью француза капитан рассказал Пьеру историю своих предков, свое детство, отрочество и возмужалость, все свои родственныеимущественные, семейные отношения. «Ma pauvre mere [„Моя бедная мать“.] играла, разумеется, важную роль в этом рассказе.
– Mais tout ca ce n'est que la mise en scene de la vie, le fond c'est l'amour? L'amour! N'est ce pas, monsieur; Pierre? – сказал он, оживляясь. – Encore un verre. [Но все это есть только вступление в жизнь, сущность же ее – это любовь. Любовь! Не правда ли, мосье Пьер? Еще стаканчик.]
Пьер опять выпил и налил себе третий.
– Oh! les femmes, les femmes! [О! женщины, женщины!] – и капитан, замаслившимися глазами глядя на Пьера, начал говорить о любви и о своих любовных похождениях. Их было очень много, чему легко было поверить, глядя на самодовольное, красивое лицо офицера и на восторженное оживление, с которым он говорил о женщинах. Несмотря на то, что все любовные истории Рамбаля имели тот характер пакостности, в котором французы видят исключительную прелесть и поэзию любви, капитан рассказывал свои истории с таким искренним убеждением, что он один испытал и познал все прелести любви, и так заманчиво описывал женщин, что Пьер с любопытством слушал его.
Очевидно было, что l'amour, которую так любил француз, была ни та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда то к своей жене, ни та раздуваемая им самим романтическая любовь, которую он испытывал к Наташе (оба рода этой любви Рамбаль одинаково презирал – одна была l'amour des charretiers, другая l'amour des nigauds) [любовь извозчиков, другая – любовь дурней.]; l'amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине и в комбинация уродливостей, которые придавали главную прелесть чувству.
Так капитан рассказал трогательную историю своей любви к одной обворожительной тридцатипятилетней маркизе и в одно и то же время к прелестному невинному, семнадцатилетнему ребенку, дочери обворожительной маркизы. Борьба великодушия между матерью и дочерью, окончившаяся тем, что мать, жертвуя собой, предложила свою дочь в жены своему любовнику, еще и теперь, хотя уж давно прошедшее воспоминание, волновала капитана. Потом он рассказал один эпизод, в котором муж играл роль любовника, а он (любовник) роль мужа, и несколько комических эпизодов из souvenirs d'Allemagne, где asile значит Unterkunft, где les maris mangent de la choux croute и где les jeunes filles sont trop blondes. [воспоминаний о Германии, где мужья едят капустный суп и где молодые девушки слишком белокуры.]
Наконец последний эпизод в Польше, еще свежий в памяти капитана, который он рассказывал с быстрыми жестами и разгоревшимся лицом, состоял в том, что он спас жизнь одному поляку (вообще в рассказах капитана эпизод спасения жизни встречался беспрестанно) и поляк этот вверил ему свою обворожительную жену (Parisienne de c?ur [парижанку сердцем]), в то время как сам поступил во французскую службу. Капитан был счастлив, обворожительная полька хотела бежать с ним; но, движимый великодушием, капитан возвратил мужу жену, при этом сказав ему: «Je vous ai sauve la vie et je sauve votre honneur!» [Я спас вашу жизнь и спасаю вашу честь!] Повторив эти слова, капитан протер глаза и встряхнулся, как бы отгоняя от себя охватившую его слабость при этом трогательном воспоминании.
Слушая рассказы капитана, как это часто бывает в позднюю вечернюю пору и под влиянием вина, Пьер следил за всем тем, что говорил капитан, понимал все и вместе с тем следил за рядом личных воспоминаний, вдруг почему то представших его воображению. Когда он слушал эти рассказы любви, его собственная любовь к Наташе неожиданно вдруг вспомнилась ему, и, перебирая в своем воображении картины этой любви, он мысленно сравнивал их с рассказами Рамбаля. Следя за рассказом о борьбе долга с любовью, Пьер видел пред собою все малейшие подробности своей последней встречи с предметом своей любви у Сухаревой башни. Тогда эта встреча не произвела на него влияния; он даже ни разу не вспомнил о ней. Но теперь ему казалось, что встреча эта имела что то очень значительное и поэтическое.
«Петр Кирилыч, идите сюда, я узнала», – слышал он теперь сказанные сю слова, видел пред собой ее глаза, улыбку, дорожный чепчик, выбившуюся прядь волос… и что то трогательное, умиляющее представлялось ему во всем этом.
Окончив свой рассказ об обворожительной польке, капитан обратился к Пьеру с вопросом, испытывал ли он подобное чувство самопожертвования для любви и зависти к законному мужу.
Вызванный этим вопросом, Пьер поднял голову и почувствовал необходимость высказать занимавшие его мысли; он стал объяснять, как он несколько иначе понимает любовь к женщине. Он сказал, что он во всю свою жизнь любил и любит только одну женщину и что эта женщина никогда не может принадлежать ему.
– Tiens! [Вишь ты!] – сказал капитан.
Потом Пьер объяснил, что он любил эту женщину с самых юных лет; но не смел думать о ней, потому что она была слишком молода, а он был незаконный сын без имени. Потом же, когда он получил имя и богатство, он не смел думать о ней, потому что слишком любил ее, слишком высоко ставил ее над всем миром и потому, тем более, над самим собою. Дойдя до этого места своего рассказа, Пьер обратился к капитану с вопросом: понимает ли он это?
Капитан сделал жест, выражающий то, что ежели бы он не понимал, то он все таки просит продолжать.
– L'amour platonique, les nuages… [Платоническая любовь, облака…] – пробормотал он. Выпитое ли вино, или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не знает и не узнает никого из действующих лиц его истории, или все вместе развязало язык Пьеру. И он шамкающим ртом и маслеными глазами, глядя куда то вдаль, рассказал всю свою историю: и свою женитьбу, и историю любви Наташи к его лучшему другу, и ее измену, и все свои несложные отношения к ней. Вызываемый вопросами Рамбаля, он рассказал и то, что скрывал сначала, – свое положение в свете и даже открыл ему свое имя.
Более всего из рассказа Пьера поразило капитана то, что Пьер был очень богат, что он имел два дворца в Москве и что он бросил все и не уехал из Москвы, а остался в городе, скрывая свое имя и звание.
Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося в Москве, на Петровке, пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся в городе.
Ничего страшного не было в небольшом отдаленном пожаре в огромном городе.
Глядя на высокое звездное небо, на месяц, на комету и на зарево, Пьер испытывал радостное умиление. «Ну, вот как хорошо. Ну, чего еще надо?!» – подумал он. И вдруг, когда он вспомнил свое намерение, голова его закружилась, с ним сделалось дурно, так что он прислонился к забору, чтобы не упасть.
Не простившись с своим новым другом, Пьер нетвердыми шагами отошел от ворот и, вернувшись в свою комнату, лег на диван и тотчас же заснул.


На зарево первого занявшегося 2 го сентября пожара с разных дорог с разными чувствами смотрели убегавшие и уезжавшие жители и отступавшие войска.
Поезд Ростовых в эту ночь стоял в Мытищах, в двадцати верстах от Москвы. 1 го сентября они выехали так поздно, дорога так была загромождена повозками и войсками, столько вещей было забыто, за которыми были посылаемы люди, что в эту ночь было решено ночевать в пяти верстах за Москвою. На другое утро тронулись поздно, и опять было столько остановок, что доехали только до Больших Мытищ. В десять часов господа Ростовы и раненые, ехавшие с ними, все разместились по дворам и избам большого села. Люди, кучера Ростовых и денщики раненых, убрав господ, поужинали, задали корму лошадям и вышли на крыльцо.
В соседней избе лежал раненый адъютант Раевского, с разбитой кистью руки, и страшная боль, которую он чувствовал, заставляла его жалобно, не переставая, стонать, и стоны эти страшно звучали в осенней темноте ночи. В первую ночь адъютант этот ночевал на том же дворе, на котором стояли Ростовы. Графиня говорила, что она не могла сомкнуть глаз от этого стона, и в Мытищах перешла в худшую избу только для того, чтобы быть подальше от этого раненого.
Один из людей в темноте ночи, из за высокого кузова стоявшей у подъезда кареты, заметил другое небольшое зарево пожара. Одно зарево давно уже видно было, и все знали, что это горели Малые Мытищи, зажженные мамоновскими казаками.
– А ведь это, братцы, другой пожар, – сказал денщик.
Все обратили внимание на зарево.
– Да ведь, сказывали, Малые Мытищи мамоновские казаки зажгли.
– Они! Нет, это не Мытищи, это дале.
– Глянь ка, точно в Москве.
Двое из людей сошли с крыльца, зашли за карету и присели на подножку.
– Это левей! Как же, Мытищи вон где, а это вовсе в другой стороне.
Несколько людей присоединились к первым.
– Вишь, полыхает, – сказал один, – это, господа, в Москве пожар: либо в Сущевской, либо в Рогожской.
Никто не ответил на это замечание. И довольно долго все эти люди молча смотрели на далекое разгоравшееся пламя нового пожара.
Старик, графский камердинер (как его называли), Данило Терентьич подошел к толпе и крикнул Мишку.
– Ты чего не видал, шалава… Граф спросит, а никого нет; иди платье собери.
– Да я только за водой бежал, – сказал Мишка.
– А вы как думаете, Данило Терентьич, ведь это будто в Москве зарево? – сказал один из лакеев.
Данило Терентьич ничего не отвечал, и долго опять все молчали. Зарево расходилось и колыхалось дальше и дальше.
– Помилуй бог!.. ветер да сушь… – опять сказал голос.
– Глянь ко, как пошло. О господи! аж галки видно. Господи, помилуй нас грешных!
– Потушат небось.
– Кому тушить то? – послышался голос Данилы Терентьича, молчавшего до сих пор. Голос его был спокоен и медлителен. – Москва и есть, братцы, – сказал он, – она матушка белока… – Голос его оборвался, и он вдруг старчески всхлипнул. И как будто только этого ждали все, чтобы понять то значение, которое имело для них это видневшееся зарево. Послышались вздохи, слова молитвы и всхлипывание старого графского камердинера.


Камердинер, вернувшись, доложил графу, что горит Москва. Граф надел халат и вышел посмотреть. С ним вместе вышла и не раздевавшаяся еще Соня, и madame Schoss. Наташа и графиня одни оставались в комнате. (Пети не было больше с семейством; он пошел вперед с своим полком, шедшим к Троице.)
Графиня заплакала, услыхавши весть о пожаре Москвы. Наташа, бледная, с остановившимися глазами, сидевшая под образами на лавке (на том самом месте, на которое она села приехавши), не обратила никакого внимания на слова отца. Она прислушивалась к неумолкаемому стону адъютанта, слышному через три дома.
– Ах, какой ужас! – сказала, со двора возвративись, иззябшая и испуганная Соня. – Я думаю, вся Москва сгорит, ужасное зарево! Наташа, посмотри теперь, отсюда из окошка видно, – сказала она сестре, видимо, желая чем нибудь развлечь ее. Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, что у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи. Наташа находилась в этом состоянии столбняка с нынешнего утра, с того самого времени, как Соня, к удивлению и досаде графини, непонятно для чего, нашла нужным объявить Наташе о ране князя Андрея и о его присутствии с ними в поезде. Графиня рассердилась на Соню, как она редко сердилась. Соня плакала и просила прощенья и теперь, как бы стараясь загладить свою вину, не переставая ухаживала за сестрой.
– Посмотри, Наташа, как ужасно горит, – сказала Соня.
– Что горит? – спросила Наташа. – Ах, да, Москва.
И как бы для того, чтобы не обидеть Сони отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что, очевидно, не могла ничего видеть, и опять села в свое прежнее положение.
– Да ты не видела?
– Нет, право, я видела, – умоляющим о спокойствии голосом сказала она.
И графине и Соне понятно было, что Москва, пожар Москвы, что бы то ни было, конечно, не могло иметь значения для Наташи.
Граф опять пошел за перегородку и лег. Графиня подошла к Наташе, дотронулась перевернутой рукой до ее головы, как это она делала, когда дочь ее бывала больна, потом дотронулась до ее лба губами, как бы для того, чтобы узнать, есть ли жар, и поцеловала ее.
– Ты озябла. Ты вся дрожишь. Ты бы ложилась, – сказала она.
– Ложиться? Да, хорошо, я лягу. Я сейчас лягу, – сказала Наташа.
С тех пор как Наташе в нынешнее утро сказали о том, что князь Андрей тяжело ранен и едет с ними, она только в первую минуту много спрашивала о том, куда? как? опасно ли он ранен? и можно ли ей видеть его? Но после того как ей сказали, что видеть его ей нельзя, что он ранен тяжело, но что жизнь его не в опасности, она, очевидно, не поверив тому, что ей говорили, но убедившись, что сколько бы она ни говорила, ей будут отвечать одно и то же, перестала спрашивать и говорить. Всю дорогу с большими глазами, которые так знала и которых выражения так боялась графиня, Наташа сидела неподвижно в углу кареты и так же сидела теперь на лавке, на которую села. Что то она задумывала, что то она решала или уже решила в своем уме теперь, – это знала графиня, но что это такое было, она не знала, и это то страшило и мучило ее.
– Наташа, разденься, голубушка, ложись на мою постель. (Только графине одной была постелена постель на кровати; m me Schoss и обе барышни должны были спать на полу на сене.)
– Нет, мама, я лягу тут, на полу, – сердито сказала Наташа, подошла к окну и отворила его. Стон адъютанта из открытого окна послышался явственнее. Она высунула голову в сырой воздух ночи, и графиня видела, как тонкие плечи ее тряслись от рыданий и бились о раму. Наташа знала, что стонал не князь Андрей. Она знала, что князь Андрей лежал в той же связи, где они были, в другой избе через сени; но этот страшный неумолкавший стон заставил зарыдать ее. Графиня переглянулась с Соней.
– Ложись, голубушка, ложись, мой дружок, – сказала графиня, слегка дотрогиваясь рукой до плеча Наташи. – Ну, ложись же.
– Ах, да… Я сейчас, сейчас лягу, – сказала Наташа, поспешно раздеваясь и обрывая завязки юбок. Скинув платье и надев кофту, она, подвернув ноги, села на приготовленную на полу постель и, перекинув через плечо наперед свою недлинную тонкую косу, стала переплетать ее. Тонкие длинные привычные пальцы быстро, ловко разбирали, плели, завязывали косу. Голова Наташи привычным жестом поворачивалась то в одну, то в другую сторону, но глаза, лихорадочно открытые, неподвижно смотрели прямо. Когда ночной костюм был окончен, Наташа тихо опустилась на простыню, постланную на сено с края от двери.
– Наташа, ты в середину ляг, – сказала Соня.
– Нет, я тут, – проговорила Наташа. – Да ложитесь же, – прибавила она с досадой. И она зарылась лицом в подушку.
Графиня, m me Schoss и Соня поспешно разделись и легли. Одна лампадка осталась в комнате. Но на дворе светлело от пожара Малых Мытищ за две версты, и гудели пьяные крики народа в кабаке, который разбили мамоновские казаки, на перекоске, на улице, и все слышался неумолкаемый стон адъютанта.
Долго прислушивалась Наташа к внутренним и внешним звукам, доносившимся до нее, и не шевелилась. Она слышала сначала молитву и вздохи матери, трещание под ней ее кровати, знакомый с свистом храп m me Schoss, тихое дыханье Сони. Потом графиня окликнула Наташу. Наташа не отвечала ей.
– Кажется, спит, мама, – тихо отвечала Соня. Графиня, помолчав немного, окликнула еще раз, но уже никто ей не откликнулся.
Скоро после этого Наташа услышала ровное дыхание матери. Наташа не шевелилась, несмотря на то, что ее маленькая босая нога, выбившись из под одеяла, зябла на голом полу.
Как бы празднуя победу над всеми, в щели закричал сверчок. Пропел петух далеко, откликнулись близкие. В кабаке затихли крики, только слышался тот же стой адъютанта. Наташа приподнялась.
– Соня? ты спишь? Мама? – прошептала она. Никто не ответил. Наташа медленно и осторожно встала, перекрестилась и ступила осторожно узкой и гибкой босой ступней на грязный холодный пол. Скрипнула половица. Она, быстро перебирая ногами, пробежала, как котенок, несколько шагов и взялась за холодную скобку двери.
Ей казалось, что то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце.
Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую, холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босой ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь в избу, где лежал князь Андрей. В избе этой было темно. В заднем углу у кровати, на которой лежало что то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.
Наташа с утра еще, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо.
Весь день она жила только надеждой того, что ночью она уввдит его. Но теперь, когда наступила эта минута, на нее нашел ужас того, что она увидит. Как он был изуродован? Что оставалось от него? Такой ли он был, какой был этот неумолкавший стон адъютанта? Да, он был такой. Он был в ее воображении олицетворение этого ужасного стона. Когда она увидала неясную массу в углу и приняла его поднятые под одеялом колени за его плечи, она представила себе какое то ужасное тело и в ужасе остановилась. Но непреодолимая сила влекла ее вперед. Она осторожно ступила один шаг, другой и очутилась на середине небольшой загроможденной избы. В избе под образами лежал на лавках другой человек (это был Тимохин), и на полу лежали еще два какие то человека (это были доктор и камердинер).
Камердинер приподнялся и прошептал что то. Тимохин, страдая от боли в раненой ноге, не спал и во все глаза смотрел на странное явление девушки в бедой рубашке, кофте и вечном чепчике. Сонные и испуганные слова камердинера; «Чего вам, зачем?» – только заставили скорее Наташу подойти и тому, что лежало в углу. Как ни страшно, ни непохоже на человеческое было это тело, она должна была его видеть. Она миновала камердинера: нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидала лежащего с выпростанными руками на одеяле князя Андрея, такого, каким она его всегда видела.
Он был таков же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложенного воротника рубашки, давали ему особый, невинный, ребяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени.
Он улыбнулся и протянул ей руку.


Для князя Андрея прошло семь дней с того времени, как он очнулся на перевязочном пункте Бородинского поля. Все это время он находился почти в постояниом беспамятстве. Горячечное состояние и воспаление кишок, которые были повреждены, по мнению доктора, ехавшего с раненым, должны были унести его. Но на седьмой день он с удовольствием съел ломоть хлеба с чаем, и доктор заметил, что общий жар уменьшился. Князь Андрей поутру пришел в сознание. Первую ночь после выезда из Москвы было довольно тепло, и князь Андрей был оставлен для ночлега в коляске; но в Мытищах раненый сам потребовал, чтобы его вынесли и чтобы ему дали чаю. Боль, причиненная ему переноской в избу, заставила князя Андрея громко стонать и потерять опять сознание. Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: «Что же чаю?» Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и, к удивлению и неудовольствию своему, заметил, что пульс был лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор потому, что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может и что ежели он не умрет теперь, то он только с большими страданиями умрет несколько времени после. С князем Андреем везли присоединившегося к ним в Москве майора его полка Тимохина с красным носиком, раненного в ногу в том же Бородинском сражении. При них ехал доктор, камердинер князя, его кучер и два денщика.
Князю Андрею дали чаю. Он жадно пил, лихорадочными глазами глядя вперед себя на дверь, как бы стараясь что то понять и припомнить.
– Не хочу больше. Тимохин тут? – спросил он. Тимохин подполз к нему по лавке.
– Я здесь, ваше сиятельство.
– Как рана?
– Моя то с? Ничего. Вот вы то? – Князь Андрей опять задумался, как будто припоминая что то.
– Нельзя ли достать книгу? – сказал он.
– Какую книгу?
– Евангелие! У меня нет.
Доктор обещался достать и стал расспрашивать князя о том, что он чувствует. Князь Андрей неохотно, но разумно отвечал на все вопросы доктора и потом сказал, что ему надо бы подложить валик, а то неловко и очень больно. Доктор и камердинер подняли шинель, которою он был накрыт, и, морщась от тяжкого запаха гнилого мяса, распространявшегося от раны, стали рассматривать это страшное место. Доктор чем то очень остался недоволен, что то иначе переделал, перевернул раненого так, что тот опять застонал и от боли во время поворачивания опять потерял сознание и стал бредить. Он все говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы ее туда.
– И что это вам стоит! – говорил он. – У меня ее нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку, – говорил он жалким голосом.
Доктор вышел в сени, чтобы умыть руки.
– Ах, бессовестные, право, – говорил доктор камердинеру, лившему ему воду на руки. – Только на минуту не досмотрел. Ведь вы его прямо на рану положили. Ведь это такая боль, что я удивляюсь, как он терпит.
– Мы, кажется, подложили, господи Иисусе Христе, – говорил камердинер.
В первый раз князь Андрей понял, где он был и что с ним было, и вспомнил то, что он был ранен и как в ту минуту, когда коляска остановилась в Мытищах, он попросился в избу. Спутавшись опять от боли, он опомнился другой раз в избе, когда пил чай, и тут опять, повторив в своем воспоминании все, что с ним было, он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые, сулившие ему счастие мысли. И мысли эти, хотя и неясно и неопределенно, теперь опять овладели его душой. Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье и что это счастье имело что то такое общее с Евангелием. Потому то он попросил Евангелие. Но дурное положение, которое дали его ране, новое переворачиванье опять смешали его мысли, и он в третий раз очнулся к жизни уже в совершенной тишине ночи. Все спали вокруг него. Сверчок кричал через сени, на улице кто то кричал и пел, тараканы шелестели по столу и образам, в осенняя толстая муха билась у него по изголовью и около сальной свечи, нагоревшей большим грибом и стоявшей подле него.
Душа его была не в нормальном состоянии. Здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, но имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить все свое внимание. Здоровый человек в минуту глубочайшего размышления отрывается, чтобы сказать учтивое слово вошедшему человеку, и опять возвращается к своим мыслям. Душа же князя Андрея была не в нормальном состоянии в этом отношении. Все силы его души были деятельнее, яснее, чем когда нибудь, но они действовали вне его воли. Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такой силой, ясностью и глубиною, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии; но вдруг, посредине своей работы, она обрывалась, заменялась каким нибудь неожиданным представлением, и не было сил возвратиться к ней.
«Да, мне открылась новое счастье, неотъемлемое от человека, – думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно раскрытыми, остановившимися глазами. Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви! Понять его может всякий человек, но сознать и предписать его мот только один бог. Но как же бог предписал этот закон? Почему сын?.. И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная, в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой то тихий, шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: „И пити пити питии“ потом „и ти тии“ опять „и пити пити питии“ опять „и ти ти“. Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самой серединой воздвигалось какое то странное воздушное здание из тонких иголок или лучинок. Он чувствовал (хотя это и тяжело ему было), что ему надо было старательна держать равновесие, для того чтобы воздвигавшееся здание это не завалилось; но оно все таки заваливалось и опять медленно воздвигалось при звуках равномерно шепчущей музыки. „Тянется! тянется! растягивается и все тянется“, – говорил себе князь Андрей. Вместе с прислушаньем к шепоту и с ощущением этого тянущегося и воздвигающегося здания из иголок князь Андрей видел урывками и красный, окруженный кругом свет свечки и слышал шуршанъе тараканов и шуршанье мухи, бившейся на подушку и на лицо его. И всякий раз, как муха прикасалась к егв лицу, она производила жгучее ощущение; но вместе с тем его удивляло то, что, ударяясь в самую область воздвигавшегося на лице его здания, муха не разрушала его. Но, кроме этого, было еще одно важное. Это было белое у двери, это была статуя сфинкса, которая тоже давила его.
«Но, может быть, это моя рубашка на столе, – думал князь Андрей, – а это мои ноги, а это дверь; но отчего же все тянется и выдвигается и пити пити пити и ти ти – и пити пити пити… – Довольно, перестань, пожалуйста, оставь, – тяжело просил кого то князь Андрей. И вдруг опять выплывала мысль и чувство с необыкновенной ясностью и силой.
«Да, любовь, – думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит за что нибудь, для чего нибудь или почему нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и все таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних, любить врагов своих. Все любить – любить бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно любить любовью божеской. И от этого то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе ее душу. И он понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз поняд всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидать ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать…»
И пити пити пити и ти ти, и пити пити – бум, ударилась муха… И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что то происходило особенное. Все так же в этом мире все воздвигалось, не разрушаясь, здание, все так же тянулось что то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка сфинкс лежала у двери; но, кроме всего этого, что то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс, стоячий, явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал.
«О, как тяжел этот неперестающий бред!» – подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтобы опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек, окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа, и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленях, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что то.
Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.
– Вы? – сказал он. – Как счастливо!
Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрогиваясь губами.
– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!
– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.
– Простите…
– Что простить? – спросил князь Андрей.
– Простите меня за то, что я сделала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.
– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.
Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. Сзади их послышался говор.
Петр камердинер, теперь совсем очнувшийся от сна, разбудил доктора. Тимохин, не спавший все время от боли в ноге, давно уже видел все, что делалось, и, старательно закрывая простыней свое неодетое тело, ежился на лавке.
– Это что такое? – сказал доктор, приподнявшись с своего ложа. – Извольте идти, сударыня.
В это же время в дверь стучалась девушка, посланная графиней, хватившейся дочери.
Как сомнамбулка, которую разбудили в середине ее сна, Наташа вышла из комнаты и, вернувшись в свою избу, рыдая упала на свою постель.

С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым.
Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно, по словам доктора) умереть во время дороги на руках ее дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя вследствие теперь установившегося сближения между раненым князем Андреем и Наташей приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, еще менее Наташа и князь Андрей, не говорил об этом: нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения.


Пьер проснулся 3 го сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего то постыдного, совершенного накануне; это постыдное был вчерашний разговор с капитаном Рамбалем.
Часы показывали одиннадцать, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протер глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, Пьер вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.
«Уж не опоздал ли я? – подумал Пьер. – Нет, вероятно, он сделает свой въезд в Москву не ранее двенадцати». Пьер не позволял себе размышлять о том, что ему предстояло, но торопился поскорее действовать.
Оправив на себе платье, Пьер взял в руки пистолет и сбирался уже идти. Но тут ему в первый раз пришла мысль о том, каким образом, не в руке же, по улице нести ему это оружие. Даже и под широким кафтаном трудно было спрятать большой пистолет. Ни за поясом, ни под мышкой нельзя было поместить его незаметным. Кроме того, пистолет был разряжен, а Пьер не успел зарядить его. «Все равно, кинжал», – сказал себе Пьер, хотя он не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал сам с собою, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что он хотел убить Наполеона кинжалом. Но, как будто главная цель Пьера состояла не в том, чтобы исполнить задуманное дело, а в том, чтобы показать самому себе, что не отрекается от своего намерения и делает все для исполнения его, Пьер поспешно взял купленный им у Сухаревой башни вместе с пистолетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и спрятал его под жилет.
Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер, стараясь не шуметь и не встретить капитана, прошел по коридору и вышел на улицу.
Тот пожар, на который так равнодушно смотрел он накануне вечером, за ночь значительно увеличился. Москва горела уже с разных сторон. Горели в одно и то же время Каретный ряд, Замоскворечье, Гостиный двор, Поварская, барки на Москве реке и дровяной рынок у Дорогомиловского моста.
Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат, к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело. У большей части домов были заперты ворота и ставни. Улицы и переулки были пустынны. В воздухе пахло гарью и дымом. Изредка встречались русские с беспокойно робкими лицами и французы с негородским, лагерным видом, шедшие по серединам улиц. И те и другие с удивлением смотрели на Пьера. Кроме большого роста и толщины, кроме странного мрачно сосредоточенного и страдальческого выражения лица и всей фигуры, русские присматривались к Пьеру, потому что не понимали, к какому сословию мог принадлежать этот человек. Французы же с удивлением провожали его глазами, в особенности потому, что Пьер, противно всем другим русским, испуганно или любопытна смотревшим на французов, не обращал на них никакого внимания. У ворот одного дома три француза, толковавшие что то не понимавшим их русским людям, остановили Пьера, спрашивая, не знает ли он по французски?
Пьер отрицательно покачал головой и пошел дальше. В другом переулке на него крикнул часовой, стоявший у зеленого ящика, и Пьер только на повторенный грозный крик и звук ружья, взятого часовым на руку, понял, что он должен был обойти другой стороной улицы. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Он, как что то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение, боясь – наученный опытом прошлой ночи – как нибудь растерять его. Но Пьеру не суждено было донести в целости свое настроение до того места, куда он направлялся. Кроме того, ежели бы даже он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более четырех часов проехал из Дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль и теперь в самом мрачном расположении духа сидел в царском кабинете кремлевского дворца и отдавал подробные, обстоятельные приказания о мерах, которые немедленно должны были бытт, приняты для тушения пожара, предупреждения мародерства и успокоения жителей. Но Пьер не знал этого; он, весь поглощенный предстоящим, мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное – не по трудностям, но по несвойственности дела с своей природой; он мучился страхом того, что он ослабеет в решительную минуту и, вследствие того, потеряет уважение к себе.
Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую.
По мере того как Пьер приближался к Поварской, дым становился сильнее и сильнее, становилось даже тепло от огня пожара. Изредка взвивались огненные языка из за крыш домов. Больше народу встречалось на улицах, и народ этот был тревожнее. Но Пьер, хотя и чувствовал, что что то такое необыкновенное творилось вокруг него, не отдавал себе отчета о том, что он подходил к пожару. Проходя по тропинке, шедшей по большому незастроенному месту, примыкавшему одной стороной к Поварской, другой к садам дома князя Грузинского, Пьер вдруг услыхал подле самого себя отчаянный плач женщины. Он остановился, как бы пробудившись от сна, и поднял голову.
В стороне от тропинки, на засохшей пыльной траве, были свалены кучей домашние пожитки: перины, самовар, образа и сундуки. На земле подле сундуков сидела немолодая худая женщина, с длинными высунувшимися верхними зубами, одетая в черный салоп и чепчик. Женщина эта, качаясь и приговаривая что то, надрываясь плакала. Две девочки, от десяти до двенадцати лет, одетые в грязные коротенькие платьица и салопчики, с выражением недоумения на бледных, испуганных лицах, смотрели на мать. Меньшой мальчик, лет семи, в чуйке и в чужом огромном картузе, плакал на руках старухи няньки. Босоногая грязная девка сидела на сундуке и, распустив белесую косу, обдергивала опаленные волосы, принюхиваясь к ним. Муж, невысокий сутуловатый человек в вицмундире, с колесообразными бакенбардочками и гладкими височками, видневшимися из под прямо надетого картуза, с неподвижным лицом раздвигал сундуки, поставленные один на другом, и вытаскивал из под них какие то одеяния.
Женщина почти бросилась к ногам Пьера, когда она увидала его.
– Батюшки родимые, христиане православные, спасите, помогите, голубчик!.. кто нибудь помогите, – выговаривала она сквозь рыдания. – Девочку!.. Дочь!.. Дочь мою меньшую оставили!.. Сгорела! О о оо! для того я тебя леле… О о оо!
– Полно, Марья Николаевна, – тихим голосом обратился муж к жене, очевидно, для того только, чтобы оправдаться пред посторонним человеком. – Должно, сестрица унесла, а то больше где же быть? – прибавил он.
– Истукан! Злодей! – злобно закричала женщина, вдруг прекратив плач. – Сердца в тебе нет, свое детище не жалеешь. Другой бы из огня достал. А это истукан, а не человек, не отец. Вы благородный человек, – скороговоркой, всхлипывая, обратилась женщина к Пьеру. – Загорелось рядом, – бросило к нам. Девка закричала: горит! Бросились собирать. В чем были, в том и выскочили… Вот что захватили… Божье благословенье да приданую постель, а то все пропало. Хвать детей, Катечки нет. О, господи! О о о! – и опять она зарыдала. – Дитятко мое милое, сгорело! сгорело!
– Да где, где же она осталась? – сказал Пьер. По выражению оживившегося лица его женщина поняла, что этот человек мог помочь ей.
– Батюшка! Отец! – закричала она, хватая его за ноги. – Благодетель, хоть сердце мое успокой… Аниска, иди, мерзкая, проводи, – крикнула она на девку, сердито раскрывая рот и этим движением еще больше выказывая свои длинные зубы.
– Проводи, проводи, я… я… сделаю я, – запыхавшимся голосом поспешно сказал Пьер.
Грязная девка вышла из за сундука, прибрала косу и, вздохнув, пошла тупыми босыми ногами вперед по тропинке. Пьер как бы вдруг очнулся к жизни после тяжелого обморока. Он выше поднял голову, глаза его засветились блеском жизни, и он быстрыми шагами пошел за девкой, обогнал ее и вышел на Поварскую. Вся улица была застлана тучей черного дыма. Языки пламени кое где вырывались из этой тучи. Народ большой толпой теснился перед пожаром. В середине улицы стоял французский генерал и говорил что то окружавшим его. Пьер, сопутствуемый девкой, подошел было к тому месту, где стоял генерал; но французские солдаты остановили его.
– On ne passe pas, [Тут не проходят,] – крикнул ему голос.
– Сюда, дяденька! – проговорила девка. – Мы переулком, через Никулиных пройдем.
Пьер повернулся назад и пошел, изредка подпрыгивая, чтобы поспевать за нею. Девка перебежала улицу, повернула налево в переулок и, пройдя три дома, завернула направо в ворота.
– Вот тут сейчас, – сказала девка, и, пробежав двор, она отворила калитку в тесовом заборе и, остановившись, указала Пьеру на небольшой деревянный флигель, горевший светло и жарко. Одна сторона его обрушилась, другая горела, и пламя ярко выбивалось из под отверстий окон и из под крыши.
Когда Пьер вошел в калитку, его обдало жаром, и он невольно остановился.
– Который, который ваш дом? – спросил он.
– О о ох! – завыла девка, указывая на флигель. – Он самый, она самая наша фатера была. Сгорела, сокровище ты мое, Катечка, барышня моя ненаглядная, о ох! – завыла Аниска при виде пожара, почувствовавши необходимость выказать и свои чувства.
Пьер сунулся к флигелю, но жар был так силен, что он невольна описал дугу вокруг флигеля и очутился подле большого дома, который еще горел только с одной стороны с крыши и около которого кишела толпа французов. Пьер сначала не понял, что делали эти французы, таскавшие что то; но, увидав перед собою француза, который бил тупым тесаком мужика, отнимая у него лисью шубу, Пьер понял смутно, что тут грабили, но ему некогда было останавливаться на этой мысли.
Звук треска и гула заваливающихся стен и потолков, свиста и шипенья пламени и оживленных криков народа, вид колеблющихся, то насупливающихся густых черных, то взмывающих светлеющих облаков дыма с блестками искр и где сплошного, сноповидного, красного, где чешуйчато золотого, перебирающегося по стенам пламени, ощущение жара и дыма и быстроты движения произвели на Пьера свое обычное возбуждающее действие пожаров. Действие это было в особенности сильно на Пьера, потому что Пьер вдруг при виде этого пожара почувствовал себя освобожденным от тяготивших его мыслей. Он чувствовал себя молодым, веселым, ловким и решительным. Он обежал флигелек со стороны дома и хотел уже бежать в ту часть его, которая еще стояла, когда над самой головой его послышался крик нескольких голосов и вслед за тем треск и звон чего то тяжелого, упавшего подле него.
Пьер оглянулся и увидал в окнах дома французов, выкинувших ящик комода, наполненный какими то металлическими вещами. Другие французские солдаты, стоявшие внизу, подошли к ящику.
– Eh bien, qu'est ce qu'il veut celui la, [Этому что еще надо,] – крикнул один из французов на Пьера.
– Un enfant dans cette maison. N'avez vous pas vu un enfant? [Ребенка в этом доме. Не видали ли вы ребенка?] – сказал Пьер.
– Tiens, qu'est ce qu'il chante celui la? Va te promener, [Этот что еще толкует? Убирайся к черту,] – послышались голоса, и один из солдат, видимо, боясь, чтобы Пьер не вздумал отнимать у них серебро и бронзы, которые были в ящике, угрожающе надвинулся на него.
– Un enfant? – закричал сверху француз. – J'ai entendu piailler quelque chose au jardin. Peut etre c'est sou moutard au bonhomme. Faut etre humain, voyez vous… [Ребенок? Я слышал, что то пищало в саду. Может быть, это его ребенок. Что ж, надо по человечеству. Мы все люди…]
– Ou est il? Ou est il? [Где он? Где он?] – спрашивал Пьер.
– Par ici! Par ici! [Сюда, сюда!] – кричал ему француз из окна, показывая на сад, бывший за домом. – Attendez, je vais descendre. [Погодите, я сейчас сойду.]
И действительно, через минуту француз, черноглазый малый с каким то пятном на щеке, в одной рубашке выскочил из окна нижнего этажа и, хлопнув Пьера по плечу, побежал с ним в сад.
– Depechez vous, vous autres, – крикнул он своим товарищам, – commence a faire chaud. [Эй, вы, живее, припекать начинает.]
Выбежав за дом на усыпанную песком дорожку, француз дернул за руку Пьера и указал ему на круг. Под скамейкой лежала трехлетняя девочка в розовом платьице.
– Voila votre moutard. Ah, une petite, tant mieux, – сказал француз. – Au revoir, mon gros. Faut etre humain. Nous sommes tous mortels, voyez vous, [Вот ваш ребенок. А, девочка, тем лучше. До свидания, толстяк. Что ж, надо по человечеству. Все люди,] – и француз с пятном на щеке побежал назад к своим товарищам.
Пьер, задыхаясь от радости, подбежал к девочке и хотел взять ее на руки. Но, увидав чужого человека, золотушно болезненная, похожая на мать, неприятная на вид девочка закричала и бросилась бежать. Пьер, однако, схватил ее и поднял на руки; она завизжала отчаянно злобным голосом и своими маленькими ручонками стала отрывать от себя руки Пьера и сопливым ртом кусать их. Пьера охватило чувство ужаса и гадливости, подобное тому, которое он испытывал при прикосновении к какому нибудь маленькому животному. Но он сделал усилие над собою, чтобы не бросить ребенка, и побежал с ним назад к большому дому. Но пройти уже нельзя было назад той же дорогой; девки Аниски уже не было, и Пьер с чувством жалости и отвращения, прижимая к себе как можно нежнее страдальчески всхлипывавшую и мокрую девочку, побежал через сад искать другого выхода.