Чорович, Владимир

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Владимир Чорович

Владимир Чорович (серб. Владимир Ћоровић; 27 октября 1885, Мостар, Босния и Герцеговина в составе Австро-Венгрии — 12 апреля 1941, Греция) — один из ведущих сербских историков XX-го века, член Сербской королевской академии наук. Профессор (с 1919). Доктор философии (1908).





Биография

Младший брат известного сербского писателя Светозара Чоровича (1875—1919). С 1904 изучал славянскую филологию, историю и археологию в Венском университете. Ученик Игнатия Викентьевича Ягича и Константина Иречека.

Принимал активное участие в работе сербской студенческой группы «Зора». В 1908 году защитил докторскую диссертацию о жизни и творчестве Лукиана Мушицкого), сербского поэта XVII-го века. В том же году отправился в Мюнхен для проведения исследований по византийской истории и филологии под руководством Карла Крумбахера. Затем некоторое время жил в Болонье и Париже, где изучал старославянские рукописи.

В 1909 переехал в Сараево, работал куратором, позже администратором Национального музея Боснии и Герцеговины, в этот период началась его интенсивная многолетняя научная работа.

Был сотрудником многих известных сербских журналов, таких как, «Bosanska vila», «Srpski književni glasnik» и «Letopis Matice srpske». Состоял секретарём сербского культурного общества «Prosvjeta» в Сараево.

С 1919 — профессор сербской истории в университете Белграда, в 1934/35 и 1935/36 — ректор Белградского университета.

Научная деятельность

Владимир Чорович — известный сербский историк. Автор многочисленных научных работ, посвященных истории Балкан, сербов и Югославии. Опубликовал более 1000 работ в области сербской истории и взаимоотношений с Византией. Его научные труды включают критические интерпретации византийских и сербских средневековых документов, исследований средневековой историографии и различные монографии, посвященные сербским монастырям Боснии, отношениям между сербами Черногории и мусульманами Албании.

Один из видных сторонников теории «интегрального югославянства». Вместе с историком Слободаном Йовановичем (1869—1958) считается адептом этой реакционной теории, под которую они маскировали свои националистические, великосербские взгляды идеями единства югославских народов, приобретшими популярность в годы Первой мировой войны.

В. Чорович откровенно проповедовал идеологию великосербской буржуазии. Он был автором «Истории Югославии» (1933) — единственного в межвоенный период обобщающего труда по истории страны. В ней рассматривались, главным образом, события политической жизни югославянских земель с древнейших времен до 1929 года. В основу периодизации истории Чорович положил годы правления династий и отдельных их представителей, что даже с точки зрения буржуазной науки тех лет было анахронизмом.

Вкладом Чоровича в развитие науки явились его насыщенные фактическим материалом работы, тематический диапазон которых весьма широк. Это исследования по истории Боснии и Герцеговины в средние века и в XIX в. «Лука Вукалович» (1923) и «Король Твртко (I) Котроманич» (1925), книга о внешней политике Сербии накануне первой мировой войны «Отношения Сербии и Австро-Венгрии в XX веке» (1936).

Политическая деятельность

После сараевского убийства эрцгерцога Франца Фердинанда 28 июня 1914 года, австро-венгерские власти арестовали Чоровича. Он был обвинен в государственной измене и приговорен к пяти годам заключения, однако Верховный суд Австро-Венгрии увеличил срок до 8-ми лет из-за его антигосударственной деятельности в сербском культурном обществе «Prosvjeta» . Новый австрийский император Карл I, после международного давления, вынужден был освободить политзаключенных в 1917 году и Чорович вышел на свободу из тюрьмы в Зеница.

В конце Первой мировой войны, он переехал в Загреб, стал активно участвовать в создании хорватско-сербской коалиции власти и Национального совета словенцев, хорватов и сербов с целью объединения с Сербией. С несколькими сербскими поэтами и писателями, среди которых был Иво Андрич, организовал литературно-критический журнал «Književni Jug».

1 декабря 1918 года В. Чорович присутствовал в Белграде на торжественном заседании, провозгласившем о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев .

После Первой мировой войны написал «Черную книгу» (1920) о масштабных преследованиях и убийствах сербов в Боснии и Герцеговине.

После нападения гитлеровской Германии на Югославию и Грецию (6 апреля 1941 года) и продвижения немецких войск, покинул страну с группой югославских политиков.

По пути в изгнание погиб в авиакатастрофе 12 апреля 1941 над Олимпом, в Греции.

Избранные публикации

  • Vojislav Ilić (1906)
  • Srpske narodne pripovijetke (1909)
  • Pokreti i dela (1920)
  • Crna Knjiga. Patnje Srba Bosne i Hercegovine za vreme svetskog rata 1914—1918. (1920)
  • Velika Srbija (1924)
  • Bosna i Hercegovina (1927)
  • Luka Vukalović i hercegovački ustanci od 1852—1862 (1923)
  • Ujedinjenje (1928)
  • Mostar i njegova srpska pravoslavna opština (1933)
  • Istorija Jugoslavije (1933)
  • Odnosi između Srbije i Austrougarske u XX veku (1936)
  • Historija Bosne knj. I (1940)
  • Istorija Srba (посмертно, 1989)
  • Portreti iz novije srpske istorije, prir. D. T. Bataković (посмертно, 1990)

Напишите отзыв о статье "Чорович, Владимир"

Литература

  • [www.rastko.rs/rastko-bl/istorija/corovic/istorija/index_l.html В. Чорович. История Сербии]  (серб.)
  • [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000061/st000.shtml Историография истории южных и западных славян. Издательство Московского университета. 1987]

Отрывок, характеризующий Чорович, Владимир

– Что ж не играешь? – сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру.
– Со мной денег нет, – сказал Ростов.
– Поверю!
Ростов поставил 5 рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, т. е. выиграл десять карт сряду у Ростова.
– Господа, – сказал он, прометав несколько времени, – прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах.
Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить.
– Поверить можно, но боюсь спутаться; прошу класть деньги на карты, – отвечал Долохов. – Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, – прибавил он Ростову.
Игра продолжалась: лакей, не переставая, разносил шампанское.
Все карты Ростова бились, и на него было написано до 800 т рублей. Он надписал было над одной картой 800 т рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей.
– Оставь, – сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, – скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Или ты меня боишься? – повторил он.
Ростов повиновался, оставил написанные 800 и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком 800, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова, и с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшего колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В Воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну 2 000 рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая, и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много, и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось 1 200 рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш 1 600 рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: «Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты». В эту минуту домашняя жизнь его, шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, с такою силою, ясностью и прелестью представились ему, как будто всё это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он всё таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из под рубашки, положили колоду карт, и взялись за подаваемый стакан и трубку.
– Так ты не боишься со мной играть? – повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать:
– Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее.
– Ну, мечи же! – сказал Ростов.
– Ох, московские тетушки! – сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты.
– Ааах! – чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первой картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить.
– Однако ты не зарывайся, – сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова, и продолжая метать.


Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру.
Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти.
«Шестьсот рублей, туз, угол, девятка… отыграться невозможно!… И как бы весело было дома… Валет на пе… это не может быть!… И зачем же он это делает со мной?…» думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить её, и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш, то за помощью оглядывался на других играющих, то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова, и старался проникнуть, что в нем делалось.