Чуньцю (хроника)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Чуньцю (春秋, «Вёсны и осени») — хроника древнекитайского государства Лу, охватывающая период Чуньцю (с 722 по 479 гг. до н. э.) Это древнейший китайский текст летописного плана.





Содержание, авторство

Текст состоит из 16257 иероглифов, что в среднем составляет около 70 иероглифов на события одного года. Наиболее длинное описание одного события не превышает 47 иероглифов, среднее состоит из порядка 10, а самое короткое — из одного (715 год до н. э.: мин 螟 «вредители»).[1] Крайняя сжатость текста предопределила создание ряда комментариев к излагаемым событиям. Из десятковК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3835 дней] таких комментариев сохранились лишь три (en:Three Commentaries on the Spring and Autumn Annals), из них наиболее объёмным и ценным в историческом плане является комментарий Цзо.

Согласно статистическому анализу, который провёл Д. В. Деопик, текст можно разделить на семь видов записей: «внешняя политика», «военная история», «быт монархов», «внутренняя политика», «экономика», «сакральное», «природные явления». Действующими лицами хроники являются монархи и вельможи 13 царств, а также племена ди. Среди царств наиболее часто упоминается Лу и его ближайшие соседи — Сун, Вэй, Чжэн, Цзинь, Цао, Ци; наиболее редко — У и Юэ.[2]

Мэн-цзы впервые упоминает, что автором анналов является Конфуций, хотя, по-видимому, фактическое авторство принадлежит придворным хронистам царства Лу. Благодаря атрибуции Конфуцию анналы вошли в состав Конфуцианского пятикнижия. Их интерпретация комментаторами предполагала, что Конфуций высказывал этическую оценку упоминаемым событиям, упоминая одни и умалчивая о других (筆則筆,削則削). Этот принцип получил название бао-бянь 褒貶 (восхваление и порицание). Согласно Чуньцю фаньлу (см. ниже), благодаря его использованию анналы «умалчивают, но не скрывают» (諱而不隱).

Альтернативным, художественным названием хроники является «Линь цзин» (麟經) — «Трактат Цилинь», по упоминанию поимки упомянутого мифического животного, завершающему повествование.

Интерпретация

Придворный толкователь конфуцианского учения Дун Чжуншу (около 179—104 гг. до н. э., династия Хань) использовал «Чуньцю» в теории «резонанса между Небом и человеком» (наиболее полно изложена в главе «У син чжи» 五行志 Хань шу). Согласно Дун Чжуншу, этот текст служит прекрасным руководством для правителей, а описанные в ней солнечные затмения, падения звёзд и т. д. должны напоминать им о неминуемых последствиях неблагочестивых деяний. (Согласно современным подсчётам, из 37 отмеченных в «Чуньцю» солнечных затмений 33 действительно произошли и могли наблюдаться в Китае[3]. Это затмения 720, 709, 695, 676, 669, 668, 664, 655, 648, 626, 612, 601, 599, 575, 574, 559, 558, 553, 552, 550, 549, 546, 535, 527, 525, 521, 520, 518, 511, 505, 498, 481 годов до н. э.)

Теория Дун Чжуншу развилась под влиянием комментария «Гунъян чжуань», по трактованию которого Дун был ведущим специалистом. Ему приписывается трактат «Обильная роса летописи Чуньцю» (Чуньцю фаньлу 春秋繁露), однако современные ученые считают, что Дун мог быть автором только первых 17 глав из всего текста, которые посвящены собственно комментариям к «Чуньцю». Его достижением является выделение 10 интерпретаторских стратегий (十指) для разъяснения текста летописи (гл.12). Дун Чжуншу также автор «Чуньцю цзюэ юй» zh:春秋決獄 (сохранился лишь частично), где «Чуньцю» используется для интерпретации различных юридических дел.

«Чуньцю фаньлу» поднимает анналы на уровень вселенской универсалии. Так, например, утверждается, что «(в Поднебесной) нет такого крупного события или такой детали среди перемен в обстоятельствах, которые бы в них не содержались» (天下之大,事變之博,無不有也); это объясняется тем, что «если факт верен по отношению к жителям Лу, но он равным образом верен по отношению к жителям других стран» и всего мира (以魯人之若是也,亦知他國之皆若是也).

Вторая волна исследовательского интереса к «Чуньцю» приходится на династию Тан. Сочинения Дань Чжу 啖助 и Чжао Куана (zh:赵匡) дошли до нас в компиляции Лу Чуня (zh:陸淳) и с комментариями последнего. Помимо них, изучением «Чуньцю» также занимались Лю Цзунъюань, Лю Вэнь (zh:呂溫), Хань Тай (韓泰), Лин Чжунь (zh:凌准) и др. Этот период ознаменовался скептицизмом по отношению к теории Дун Чжуншу, которая предполагала активное участие Неба в мирских делах.

Список комментариев к «Чуньцю», а также апокрифов, связанных с летописью, см. в китайских статьях zh:春秋 (史书) и zh:谶纬.

Стиль

Ритуализм

«Чуньцю» строго придерживается ритуальной иерархии, сложившейся в эпоху Западной Чжоу. В летописи понятие «ван» (а также «небесный ван») используется только по отношению к правителю Чжоу, несмотря на фактическую узурпацию этого титула правителями других царств. По отношению к последним, используется титул «цзы» 子, выражающий ритуальное подчинение чжоускому главенству — вопреки фактической независимости или политическому доминированию.[4]

«Чуньцю» табуируют события, выставляющие правителей Чжоу в невыгодном свете. Так, Сян-ван 周襄王 описывается «охотившимся в Хэяне», в то время как в 632 году до н. э. он был вызван на унизительную для чжоуского дома межгосударственную конференцию, инициированную Вэнь-гуном царства Цзинь.

«Чуньцю» никогда не записывают случаи убийства правителя Лу, однако констатируют его смерть без указания причин. Это предположительно объясняется тем, что источниками для хроники изначально были надписи, адресованные предкам и предполагающие отсутствие драматического содержания.

Социальная иерархия

«Чуньцю» никогда не использует личные имена простолюдинов или аристократов нижайшего ранга (ши 士).[5]

Чуньцю как жанр

В понимании Сыма Цяня «чуньцю» — это текст длиной в «десятки тысяч иероглифов», то есть, не только сама хроника, но и комментарии и суб-комментарии к ней: «Цзоши чуньцю» 左氏春秋, Гунъян Чжуань 公羊傳, Гулян чжуань 穀梁傳, «Анналы мастера Яня» (晏子春秋).

Коннотация «чуньцю» как «кругооборота сезонов» с одной стороны и «универсального текста» с другой использовалось как формообразующий принцип при создании «Люй-ши чуньцю» (呂氏春秋).

Эпохой Восточная Хань датируются «У-Юэ чуньцю» («Анналы царств У и Юэ») zh:吳越春秋.

Согласно Мэнцзы, летописи пришли на смену поэзии-ши 詩, когда «простыл след истинных царей». Примечательно, что наряду с «Чуньцю» он также называет сочинения «Чэн» 乘 царства Цзинь и «Таоу» zh:檮杌 царства Чу (孟子曰:「王者之迹熄而詩亡,詩亡然後春秋作。晉之乘,楚之檮杌,魯之春秋,一也).

Знаменитые высказывания о «Чуньцю»

  • «Мэнцзы» 滕文公下 цитирует утверждение Конфуция: «Меня понимают только благодаря „Чуньцю“! Меня осуждают только благодаря „Чуньцю“!» (孔子曰:知我者其惟春秋乎!罪我者其惟春秋乎!) Причиной подобной рефлексии, возможно, стала редактура и публикация летописи Конфуцием, которая перевела «Чуньцю» из разряда закрытого документа для ритуального использования в разряд более или менее доступного исторического материала.[6]
  • Шао Юн (1011—1077) называл «Чуньцю» «уголовным кодексом совершенномудрых».

См. также

Напишите отзыв о статье "Чуньцю (хроника)"

Литература

Примечания

  1. Wilkinson, E.P. Chinese History: A Manual, 2000:496.
  2. Некоторые тенденции в социальной политической истории Восточной Азии в VIII—V вв. до н.э". (на основе систематизации данных «Чуньцю») — Китай: традиции и современность. Сборник статей. М., 1976, С.83-128.
  3. Предисловие Р. В. Вяткина в книге: Сыма Цянь. Исторические записки. В 9 т. Т. IV. М., 1986. С.30
  4. Pines, Yuri. "Imagining the Empire? Concepts of 'Primeval Unity' in Pre-imperial Historiographic Tradition, " in: Fritz-Heiner Mutschler and Achim Mittag, eds., Conceiving the Empire: China and Rome Compared. Oxford: Oxford University Press, 2008: 67-90. (Обсуждение на стр.73-4)
  5. Yuri Pines. Evisioning Eternal Empire, 2009:118.
  6. Pines, Yuri. Foundations of Confucian Thought, 2002:252, n.15.

Отрывок, характеризующий Чуньцю (хроника)

– Уж как просили, ваше благородие, – сказал старый солдат с дрожанием нижней челюсти. – Еще утром кончился. Ведь тоже люди, а не собаки…
– Сейчас пришлю, уберут, уберут, – поспешно сказал фельдшер. – Пожалуйте, ваше благородие.
– Пойдем, пойдем, – поспешно сказал Ростов, и опустив глаза, и сжавшись, стараясь пройти незамеченным сквозь строй этих укоризненных и завистливых глаз, устремленных на него, он вышел из комнаты.


Пройдя коридор, фельдшер ввел Ростова в офицерские палаты, состоявшие из трех, с растворенными дверями, комнат. В комнатах этих были кровати; раненые и больные офицеры лежали и сидели на них. Некоторые в больничных халатах ходили по комнатам. Первое лицо, встретившееся Ростову в офицерских палатах, был маленький, худой человечек без руки, в колпаке и больничном халате с закушенной трубочкой, ходивший в первой комнате. Ростов, вглядываясь в него, старался вспомнить, где он его видел.
– Вот где Бог привел свидеться, – сказал маленький человек. – Тушин, Тушин, помните довез вас под Шенграбеном? А мне кусочек отрезали, вот… – сказал он, улыбаясь, показывая на пустой рукав халата. – Василья Дмитриевича Денисова ищете? – сожитель! – сказал он, узнав, кого нужно было Ростову. – Здесь, здесь и Тушин повел его в другую комнату, из которой слышался хохот нескольких голосов.
«И как они могут не только хохотать, но жить тут»? думал Ростов, всё слыша еще этот запах мертвого тела, которого он набрался еще в солдатском госпитале, и всё еще видя вокруг себя эти завистливые взгляды, провожавшие его с обеих сторон, и лицо этого молодого солдата с закаченными глазами.
Денисов, закрывшись с головой одеялом, спал не постели, несмотря на то, что был 12 й час дня.
– А, Г'остов? 3до'ово, здо'ово, – закричал он всё тем же голосом, как бывало и в полку; но Ростов с грустью заметил, как за этой привычной развязностью и оживленностью какое то новое дурное, затаенное чувство проглядывало в выражении лица, в интонациях и словах Денисова.
Рана его, несмотря на свою ничтожность, все еще не заживала, хотя уже прошло шесть недель, как он был ранен. В лице его была та же бледная опухлость, которая была на всех гошпитальных лицах. Но не это поразило Ростова; его поразило то, что Денисов как будто не рад был ему и неестественно ему улыбался. Денисов не расспрашивал ни про полк, ни про общий ход дела. Когда Ростов говорил про это, Денисов не слушал.
Ростов заметил даже, что Денисову неприятно было, когда ему напоминали о полке и вообще о той, другой, вольной жизни, которая шла вне госпиталя. Он, казалось, старался забыть ту прежнюю жизнь и интересовался только своим делом с провиантскими чиновниками. На вопрос Ростова, в каком положении было дело, он тотчас достал из под подушки бумагу, полученную из комиссии, и свой черновой ответ на нее. Он оживился, начав читать свою бумагу и особенно давал заметить Ростову колкости, которые он в этой бумаге говорил своим врагам. Госпитальные товарищи Денисова, окружившие было Ростова – вновь прибывшее из вольного света лицо, – стали понемногу расходиться, как только Денисов стал читать свою бумагу. По их лицам Ростов понял, что все эти господа уже не раз слышали всю эту успевшую им надоесть историю. Только сосед на кровати, толстый улан, сидел на своей койке, мрачно нахмурившись и куря трубку, и маленький Тушин без руки продолжал слушать, неодобрительно покачивая головой. В середине чтения улан перебил Денисова.
– А по мне, – сказал он, обращаясь к Ростову, – надо просто просить государя о помиловании. Теперь, говорят, награды будут большие, и верно простят…
– Мне просить государя! – сказал Денисов голосом, которому он хотел придать прежнюю энергию и горячность, но который звучал бесполезной раздражительностью. – О чем? Ежели бы я был разбойник, я бы просил милости, а то я сужусь за то, что вывожу на чистую воду разбойников. Пускай судят, я никого не боюсь: я честно служил царю, отечеству и не крал! И меня разжаловать, и… Слушай, я так прямо и пишу им, вот я пишу: «ежели бы я был казнокрад…
– Ловко написано, что и говорить, – сказал Тушин. Да не в том дело, Василий Дмитрич, – он тоже обратился к Ростову, – покориться надо, а вот Василий Дмитрич не хочет. Ведь аудитор говорил вам, что дело ваше плохо.
– Ну пускай будет плохо, – сказал Денисов. – Вам написал аудитор просьбу, – продолжал Тушин, – и надо подписать, да вот с ними и отправить. У них верно (он указал на Ростова) и рука в штабе есть. Уже лучше случая не найдете.
– Да ведь я сказал, что подличать не стану, – перебил Денисов и опять продолжал чтение своей бумаги.
Ростов не смел уговаривать Денисова, хотя он инстинктом чувствовал, что путь, предлагаемый Тушиным и другими офицерами, был самый верный, и хотя он считал бы себя счастливым, ежели бы мог оказать помощь Денисову: он знал непреклонность воли Денисова и его правдивую горячность.
Когда кончилось чтение ядовитых бумаг Денисова, продолжавшееся более часа, Ростов ничего не сказал, и в самом грустном расположении духа, в обществе опять собравшихся около него госпитальных товарищей Денисова, провел остальную часть дня, рассказывая про то, что он знал, и слушая рассказы других. Денисов мрачно молчал в продолжение всего вечера.
Поздно вечером Ростов собрался уезжать и спросил Денисова, не будет ли каких поручений?
– Да, постой, – сказал Денисов, оглянулся на офицеров и, достав из под подушки свои бумаги, пошел к окну, на котором у него стояла чернильница, и сел писать.
– Видно плетью обуха не пег'ешибешь, – сказал он, отходя от окна и подавая Ростову большой конверт. – Это была просьба на имя государя, составленная аудитором, в которой Денисов, ничего не упоминая о винах провиантского ведомства, просил только о помиловании.
– Передай, видно… – Он не договорил и улыбнулся болезненно фальшивой улыбкой.


Вернувшись в полк и передав командиру, в каком положении находилось дело Денисова, Ростов с письмом к государю поехал в Тильзит.
13 го июня, французский и русский императоры съехались в Тильзите. Борис Друбецкой просил важное лицо, при котором он состоял, о том, чтобы быть причислену к свите, назначенной состоять в Тильзите.
– Je voudrais voir le grand homme, [Я желал бы видеть великого человека,] – сказал он, говоря про Наполеона, которого он до сих пор всегда, как и все, называл Буонапарте.
– Vous parlez de Buonaparte? [Вы говорите про Буонапарта?] – сказал ему улыбаясь генерал.
Борис вопросительно посмотрел на своего генерала и тотчас же понял, что это было шуточное испытание.
– Mon prince, je parle de l'empereur Napoleon, [Князь, я говорю об императоре Наполеоне,] – отвечал он. Генерал с улыбкой потрепал его по плечу.
– Ты далеко пойдешь, – сказал он ему и взял с собою.
Борис в числе немногих был на Немане в день свидания императоров; он видел плоты с вензелями, проезд Наполеона по тому берегу мимо французской гвардии, видел задумчивое лицо императора Александра, в то время как он молча сидел в корчме на берегу Немана, ожидая прибытия Наполеона; видел, как оба императора сели в лодки и как Наполеон, приставши прежде к плоту, быстрыми шагами пошел вперед и, встречая Александра, подал ему руку, и как оба скрылись в павильоне. Со времени своего вступления в высшие миры, Борис сделал себе привычку внимательно наблюдать то, что происходило вокруг него и записывать. Во время свидания в Тильзите он расспрашивал об именах тех лиц, которые приехали с Наполеоном, о мундирах, которые были на них надеты, и внимательно прислушивался к словам, которые были сказаны важными лицами. В то самое время, как императоры вошли в павильон, он посмотрел на часы и не забыл посмотреть опять в то время, когда Александр вышел из павильона. Свидание продолжалось час и пятьдесят три минуты: он так и записал это в тот вечер в числе других фактов, которые, он полагал, имели историческое значение. Так как свита императора была очень небольшая, то для человека, дорожащего успехом по службе, находиться в Тильзите во время свидания императоров было делом очень важным, и Борис, попав в Тильзит, чувствовал, что с этого времени положение его совершенно утвердилось. Его не только знали, но к нему пригляделись и привыкли. Два раза он исполнял поручения к самому государю, так что государь знал его в лицо, и все приближенные не только не дичились его, как прежде, считая за новое лицо, но удивились бы, ежели бы его не было.