Шахматная олимпиада 1950

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
IX Шахматная Олимпиада
Подробности
Место проведения Югославия Югославия, Дубровник
Страны-участницы 16
Количество шахматистов 84
Количество партий 480
Церемония открытия 20 августа 1950 года
Открывал(а)
Церемония закрытия 11 сентября 1950 года
Чемпион (мужчины) Югославия Югославия 1
Чемпион (женщины)

9-я олимпиада по шахматам состоялась в Дубровнике с 20 августа по 11 сентября 1950 года при участии 16 стран.

После окончания войны ФИДЕ возобновила свою деятельность. Был выбран новый президент — Ф. Рогард, но вопрос о возрождении Олимпиад был только поднят в 1948 году на XIX конгрессе ФИДЕ в Сальтшёбадене. Предложение поступило от югославского делегата, который заявил, что Шахматная федерация Югославии согласна организовать первый послевоенный «Турнир наций». Это являлось достаточно неожиданным событием, так как Югославия во время войны понесла большие материальные потери и в это время предприняла первые шаги для восстановления инфраструктуры. После оживлённой дискуссии было принято решение, что бюро ФИДЕ должно изучить предложение югославской делегации и к следующему конгрессу подготовить рекомендации.

На следующем конгрессе ФИДЕ в Париже в 1949 году снова обсуждалось предложение о возобновлении проведения Олимпиад. Особых дискуссий на этот раз не было и было принято решение, что 9-я олимпиада состоится в Югославии в 1950 году.

1950 год был годом резкого обострения отношений между СССР и Югославией. Участие в Олимпиаде в стране, которой правит «клика Тито», как принято было называть руководство Югославии, было признано невозможным, и ни СССР, ни страны «восточного блока» в соревновании не участвовали.

Шахматная федерация Югославии получила большую поддержку от государства, взявшего на себя расходы по подготовке и проведению соревнования. В самой стране многие города выразили желание провести у себя соревнование, но выбор пал на Дубровник — курорт на Адриатическом море. Из-за большого количества достопримечательностей в старинном городе Олимпиада должна была стать хорошей рекламой для туристов. Для турнира были выделены три зала в музее «Галерея искусств».

Заметно улучшился регламент: один тур в день, на каждый третий день доигрывались отложенные партии. Впервые разрешалось иметь двух, а не одного, запасных, но этим правом воспользовались далеко не все. Некоторые команды приехали вовсе вчетвером (Чили и Перу). По сравнению с прошлыми Олимпиадами в составах команд произошли заметные изменения. М. Найдорф выступавший до войны за команду Польши на этот раз возглавлял сборную Аргентины. 63-летний С. Тартаковер, самый старый участник Олимпиады, выступавший также за сборную Польши, представлял на этом соревновании Францию (во время войны он участвовал во французском движении Сопротивления); начиная с 1930 года он не пропустил ни одной Олимпиады. Единственная женщина на турнире — Ш. Шоде де Силан выступала за Францию. Состав сборной Швеции почти полностью сменился. Г. Штальберг ещё не вернулся из Аргентины и в соревновании не участвовал.

Уже с первых туров было заметно, что команды, не имеющие в своём составе громких имён, компенсировали это дружной игрой. Начиная с пятого тура хозяева соревнования ушли в отрыв. В трёх матчах (5—7 туры) они отдали только пол-очка и после седьмого тура возглавляли таблицу с 23½ очками, вторые аргентинцы — 20 очков. Во второй половине турнира борьба обострилась. В 8-м туре команда Югославии не смогла выиграть у команды Австрии, матч закончился вничью. А шедшие за ней команды Аргентины и США победили со счётом 4 : 0, Бельгию и Норвегию. Матч команд Югославии и США в следующем туре привлёк такое большое количество зрителей, что «Галерея искусств» не смогла их вместить. Незадолго до этого радиоматч на 10 досках закончился в пользу Югославии (11½ : 8½). А этот выявить победителя не смог. Победив команду Финляндии, аргентинцы вплотную приблизились к югославам, их отделяло только одно очко. Последующие два тура не внесли изменений в последовательность лидеров в таблице. В 12-м туре встретились первые две команды. Матч закончился победой Аргентины над Югославией с минимальным счётом, для последних — это было единственное поражение в турнире. Два очка отдали американцы французам, к ним вплотную, после победы над бельгийцами, приблизилась сборная ФРГ. Отрыв составлял пол-очка. Последующие два тура не очень удачно прошли для сборной США, она с минимальным счётом обыграла чилийцев и сыграла вничью с австрийцами. Сборная ФРГ же победила финнов со счётом 3 : 1 и чилийцев 2½ : 1½, перед последним туром опережала США, четырёхкратного олимпийского чемпиона, на пол-очка. Чтобы обойти югославов, аргентинцам нужна была победа с максимальным счётом над сборной Франции, и чтобы лидеры турнира набрали не более двух очков против сборной Финляндии. Но сборная Югославии уверенно победила со счётом 3 : 1, а аргентинцы смогли победить только с минимальным счётом. После тура отрыв между ФРГ и США не изменился, обе команды отдали только пол-очка.

Для сборной Югославии это была первая победа на Олимпиаде. Дебютировавший и возглавлявший команду Светозар Глигорич показал отличный результат 11 из 15 (+9 −2 =4). С тех пор он участвовал ещё в 14 Олимпиадах (19521974, 1978, 1982). Для сборной Аргентины это было 6-е выступление, и впервые она заняла призовое место.

Соревнование способствовало популяризации шахмат в стране. В центре Дубровника были установлены демонстрационные доски, и из турнирного зала по телефону передавались ходы центральных встреч. Ежедневно издавался бюллетень, который включал в себя все партии турнира.

Впервые к Олимпиаде выла выпущена серия из пяти марок. Это были одни из первых марок. До этого выпустила Болгария в 1947 году в связи с Балканскими играми, СССР в 1948 году по поводу матч-турнира на первенство мира и Венгрия в 1950 году в связи с турниром претендентов.

На олимпиаде были сыграны 480 партий.





Регламент

  • Один тур в день.
  • Каждый третий день отводился целиком для доигрывания отложенных партий.
  • Каждая команда могла иметь по двух запасных.
  • Контроль 40 ходов на 2½ часа и 16 ходов на каждый следующий час.

Сборные

Командные результаты

Место Страна 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 + = Очки
1 Югославия Югославия 3 2 3 2 2 3 3 4 4 4 4 4 11 1 3 45½
2 Аргентина Аргентина 2 4 3 3 4 3 12 2 1 43½
3 ФРГ 1 2 3 3 3 4 3 3 2 4 11 2 2 40½
4 США 2 2 2 2 3 3 4 11 0 4 40
5 Нидерланды Нидерланды 1 2 2 2 2 4 4 8 3 4 37
6 Бельгия Бельгия 1 0 2 2 3 3 3 7 6 2 32
7 Австрия Австрия 2 1 2 2 2 3 5 6 4 31½
8 Чили Чили 2 1 ½ 2 2 2 3 4 2 5 5 5 30½
9 Франция Франция ½ 1 2 2 2 2 2 ½ 1 2 4 5 6 28½
10 Финляндия Финляндия 1 1 2 1 ½ 3 2 3 5 8 2 28
11 Швеция Швеция 1 ½ 0 2 ½ 2 3 2 3 2 4 7 4 27½
12 Италия Италия 0 ½ 1 1 ½ 1 1 3 2 6 8 1 25
13 Дания Дания 0 0 1 1 ½ ½ 2 2 1 2 3 3 9 3 22
14 Перу Перу 0 ½ 2 1 1 2 2 1 ½ 2 3 2 1 9 5 21½
15 Норвегия Норвегия 0 ½ ½ 0 0 ½ 0 ½ 1 2 2 1 1 2 11 2 15
16 Греция Греция 0 1 0 ½ 0 1 ½ 2 ½ ½ ½ 2 ½ 0 13 2 12

Личные результаты команд-победителей

Югославия

Аргентина

ФРГ

Лучшие индивидуальные результаты

Напишите отзыв о статье "Шахматная олимпиада 1950"

Литература

Ссылки

  • [www.olimpbase.org/1950/1950in.html 9-я шахматная олимпиада] на сайте OlimpBase.org  (англ.)
  • [www.chessbase.de/nachrichten.asp?newsid=7656 История шахматной олимпиады (часть четвёртая)]  (нем.)

Отрывок, характеризующий Шахматная олимпиада 1950

– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.