Широкова, Александра Григорьевна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Широкова Александра Григорьевна
Дата рождения:

26 ноября 1918(1918-11-26)

Место рождения:

Москва

Дата смерти:

22 апреля 2003(2003-04-22) (84 года)

Место смерти:

Москва

Страна:

СССР СССРРоссия Россия

Научная сфера:

лингвистика

Место работы:

Московский государственный университет

Известные ученики:

А. И. Изотов[1],
С. С. Скорвид

Награды и премии:

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Широ́кова Алекса́ндра Григо́рьевна (26 ноября 1918 года, Москва — 22 апреля 2003 года, Москва) — российский лингвист, специалист по богемистике. Доктор филологических наук (1968), заслуженный профессор МГУ им. М. В. Ломоносова (1987), почётный доктор Карлова университета в Праге. Сферой научной деятельности А. Г. Широковой были вопросы формирования чешского литературного языка, функционирования и соотношения различных вариантов и форм чешского языка, сопоставительное изучение грамматического строя чешского и русского языков, исследование в славянских языках категории глагола. Является автором около 160 научных и учебно-методических работ. Участвовала во многих значимых работах по славистике, появившихся во второй половине XX века. А. Г. Широковой были подготовлены 2 доктора и 25 кандидатов наук. В течение 20 лет она заведовала кафедрой славянской филологии филологического факультета МГУ (19711991)[2].





Биография

А. Г. Широкова родилась в 1918 году в Москве. После окончания школы с 1937 года училась в МГПИ, на литературном факультете. В 1941 году поступила в аспирантуру, где обучалась под руководством А. М. Селищева и Р. И. Аванесова. С 1943 года работала на кафедре славянской филологии филологического факультета МГУ. В 1940-е годы А. Г. Широкова начинает заниматься исследованиями чешского и словацкого языков, эта область славянского языкознания отражена в кандидатской диссертации, защищённой ею в 1945 году — «Восточно-словацкие говоры Земплинско-Угличского комитата», а впоследствии и в докторской диссертации, которую А. Г. Широкова защитила в 1968 году — «Многократные глаголы в чешском языке (возникновение, развитие, функционирование, отношение к глагольному виду)». С 1948 года А. Г. Широкова — доцент, с 1970 года — профессор, с 1987 года — заслуженный профессор Московского университета. С 1971 года заведовала кафедрой славянской филологии филологического факультета МГУ. А. Г. Широкова посвятила значительную часть жизни всестороннему изучению чешского языка, а также популяризации чешского языка и чешской и словацкой культуры[2].

Научная деятельность

Основной сферой научных исследований А. Г. Широковой был чешский язык, её работы посвящены различным вопросам чешского языкознания: формированию и развитию чешского литературного языка, изучению его грамматических категорий, изучению всех форм, в которых существует чешский язык, исследованию грамматического строя чешского языка в сравнении с русским и т. д. А. Г. Широкова является автором программ, учебных пособий и учебников по всем курсам чехословацкого языкознания: грамматике, истории и диалектологии чешского языка, преподаванию чешского языка и т. д. Она участвовала в создании учебников по чешскому языку (в соавторстве с чешскими учёными), при её активном участии издана в 1990 году сопоставительная чешско-русская грамматика для студентов русского отделения государственных университетов СССР. А. Г. Широковой выполнены переводы на русский язык различных исследований чешских и словацких лингвистов: О. Гуйера, Ф. Травничека, Б. Гавранека, В. Скалички, В. Барнета и др. Ею был подготовлен сборник чешских и словацких языковедов «Языкознание в Чехословакии (1956—1974)». Как результат сотрудничества МГУ и Карлова университета было появление ряда научных изданий, подготовленных А. Г. Широковой[2].

Публикации

  1. Широкова А. Г. Очерки грамматики чешского языка. — М., 1952.
  2. Широкова А. Г. Чешский язык. — М., 1961.
  3. Широкова А. Г., Адамец П., Влчек Й., Роговская Е. Р. Чешский язык: Учебник для I и II курсов: Для студентов филол. спец. вузов. — 2-е изд. испр. и доп. — М.: Высш. шк., 1988. — 544 с. — ISBN 5-06-001334-0.
  4. Широкова А. Г., Васильева В. Ф., Едличка А. Чешский язык. — М., 1990.
  5. Широкова А. Г., Ананьева Н. Е., Васильева В. Ф., Изотов А. И. Сопоставительные исследования грамматики и лексики русского и западнославянских языков / Под ред. А. Г. Широковой. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1998. — 326 с. — ISBN 5-211-03996-3.

Награды

А. Г. Широкова награждена почётными грамотами и знаками отличия Министерства высшего и среднего специального образования СССР, орденами и медалями СССР и Чехословакии:

См. также

Напишите отзыв о статье "Широкова, Александра Григорьевна"

Примечания

Источники
  1. [www.philol.msu.ru/~slavphil/staff/izotov.html МГУ им. М.В.Ломоносова. Филологический факультет. Кафедра славянской филологии: Изотов Андрей Иванович]
  2. 1 2 3 [www.philol.msu.ru/~slavphil/staff/shirokova.html Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова]. — Филологический факультет. Кафедра славянской филологии. Широкова Александра Григорьевна. [www.webcitation.org/6CtXj50IR Архивировано из первоисточника 14 декабря 2012]. (Проверено 13 октября 2012)

Литература

  1. Александра Григорьевна Широкова // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. № 6. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1998. — С. 178—180.
  2. Вечер памяти А. Г. Широковой // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. № 3. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 2009. — С. 177—179.
  3. Материалы научных чтений памяти заслуженных профессоров МГУ Р. Р. Кузнецовой и А. Г. Широковой / Под ред. В. Ф. Васильевой и А. Г. Машковой. — М.: МАКС Пресс, 2004. — 116 с.
  4. Язык, сознание, коммуникация // [www.philol.msu.ru/~slavphil/books/jsk_38.pdf Сборник научных статей, посвященный памяти заслуженного профессора МГУ Александры Григорьевны Широковой. Выпуск 38] / Ред. колл. В. В. Красных, А. И. Изотов, В. В. Кульпина. — М.: МАКС Пресс, 2009. — 200 с. — ISBN 978-5-317-02898-5.
  5. Филологический факультет Московского университета: Энциклопедический словарь / Гл. ред М. Л. Ремнёва. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 2005. — С. 309—310.

Ссылки

[aleph.nkp.cz/F/PGEANV43GPUIS344CXP21TATFKUHFLHDVA3LF1A5IV1A1RT7DK-14766?func=find-b&find_code=WRD&x=39&y=9&request=%C5%A0irokova%2C+Aleksandra+Grigor%E2%80%99jevna&filter_code_1=WTP&filter_request_1=&filter_code_2=WLN&adjacent=N Databáze Národní knihovny ČR] (чешск.). — Širokova Aleksandra Grigor’jevna. [www.webcitation.org/6CtcK0QPj Архивировано из первоисточника 14 декабря 2012]. (Проверено 13 октября 2012)

Отрывок, характеризующий Широкова, Александра Григорьевна

В противоположность Кутузову, в то же время, в событии еще более важнейшем, чем отступление армии без боя, в оставлении Москвы и сожжении ее, Растопчин, представляющийся нам руководителем этого события, действовал совершенно иначе.
Событие это – оставление Москвы и сожжение ее – было так же неизбежно, как и отступление войск без боя за Москву после Бородинского сражения.
Каждый русский человек, не на основании умозаключений, а на основании того чувства, которое лежит в нас и лежало в наших отцах, мог бы предсказать то, что совершилось.
Начиная от Смоленска, во всех городах и деревнях русской земли, без участия графа Растопчина и его афиш, происходило то же самое, что произошло в Москве. Народ с беспечностью ждал неприятеля, не бунтовал, не волновался, никого не раздирал на куски, а спокойно ждал своей судьбы, чувствуя в себе силы в самую трудную минуту найти то, что должно было сделать. И как только неприятель подходил, богатейшие элементы населения уходили, оставляя свое имущество; беднейшие оставались и зажигали и истребляли то, что осталось.
Сознание того, что это так будет, и всегда так будет, лежало и лежит в душе русского человека. И сознание это и, более того, предчувствие того, что Москва будет взята, лежало в русском московском обществе 12 го года. Те, которые стали выезжать из Москвы еще в июле и начале августа, показали, что они ждали этого. Те, которые выезжали с тем, что они могли захватить, оставляя дома и половину имущества, действовали так вследствие того скрытого (latent) патриотизма, который выражается не фразами, не убийством детей для спасения отечества и т. п. неестественными действиями, а который выражается незаметно, просто, органически и потому производит всегда самые сильные результаты.
«Стыдно бежать от опасности; только трусы бегут из Москвы», – говорили им. Растопчин в своих афишках внушал им, что уезжать из Москвы было позорно. Им совестно было получать наименование трусов, совестно было ехать, но они все таки ехали, зная, что так надо было. Зачем они ехали? Нельзя предположить, чтобы Растопчин напугал их ужасами, которые производил Наполеон в покоренных землях. Уезжали, и первые уехали богатые, образованные люди, знавшие очень хорошо, что Вена и Берлин остались целы и что там, во время занятия их Наполеоном, жители весело проводили время с обворожительными французами, которых так любили тогда русские мужчины и в особенности дамы.
Они ехали потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего. Они уезжали и до Бородинского сражения, и еще быстрее после Бородинского сражения, невзирая на воззвания к защите, несмотря на заявления главнокомандующего Москвы о намерении его поднять Иверскую и идти драться, и на воздушные шары, которые должны были погубить французов, и несмотря на весь тот вздор, о котором нисал Растопчин в своих афишах. Они знали, что войско должно драться, и что ежели оно не может, то с барышнями и дворовыми людьми нельзя идти на Три Горы воевать с Наполеоном, а что надо уезжать, как ни жалко оставлять на погибель свое имущество. Они уезжали и не думали о величественном значении этой громадной, богатой столицы, оставленной жителями и, очевидно, сожженной (большой покинутый деревянный город необходимо должен был сгореть); они уезжали каждый для себя, а вместе с тем только вследствие того, что они уехали, и совершилось то величественное событие, которое навсегда останется лучшей славой русского народа. Та барыня, которая еще в июне месяце с своими арапами и шутихами поднималась из Москвы в саратовскую деревню, с смутным сознанием того, что она Бонапарту не слуга, и со страхом, чтобы ее не остановили по приказанию графа Растопчина, делала просто и истинно то великое дело, которое спасло Россию. Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда не годное оружие пьяному сброду, то поднимал образа, то запрещал Августину вывозить мощи и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие в Москве, то на ста тридцати шести подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял в городе г жу Обер Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и увезти в ссылку старого почтенного почт директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтобы отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека и сам уезжал в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал в альбомы по французски стихи о своем участии в этом деле, – этот человек не понимал значения совершающегося события, а хотел только что то сделать сам, удивить кого то, что то совершить патриотически геройское и, как мальчик, резвился над величавым и неизбежным событием оставления и сожжения Москвы и старался своей маленькой рукой то поощрять, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой, народного потока.


Элен, возвратившись вместе с двором из Вильны в Петербург, находилась в затруднительном положении.
В Петербурге Элен пользовалась особым покровительством вельможи, занимавшего одну из высших должностей в государстве. В Вильне же она сблизилась с молодым иностранным принцем. Когда она возвратилась в Петербург, принц и вельможа были оба в Петербурге, оба заявляли свои права, и для Элен представилась новая еще в ее карьере задача: сохранить свою близость отношений с обоими, не оскорбив ни одного.
То, что показалось бы трудным и даже невозможным для другой женщины, ни разу не заставило задуматься графиню Безухову, недаром, видно, пользовавшуюся репутацией умнейшей женщины. Ежели бы она стала скрывать свои поступки, выпутываться хитростью из неловкого положения, она бы этим самым испортила свое дело, сознав себя виноватою; но Элен, напротив, сразу, как истинно великий человек, который может все то, что хочет, поставила себя в положение правоты, в которую она искренно верила, а всех других в положение виноватости.
В первый раз, как молодое иностранное лицо позволило себе делать ей упреки, она, гордо подняв свою красивую голову и вполуоборот повернувшись к нему, твердо сказала:
– Voila l'egoisme et la cruaute des hommes! Je ne m'attendais pas a autre chose. Za femme se sacrifie pour vous, elle souffre, et voila sa recompense. Quel droit avez vous, Monseigneur, de me demander compte de mes amities, de mes affections? C'est un homme qui a ete plus qu'un pere pour moi. [Вот эгоизм и жестокость мужчин! Я ничего лучшего и не ожидала. Женщина приносит себя в жертву вам; она страдает, и вот ей награда. Ваше высочество, какое имеете вы право требовать от меня отчета в моих привязанностях и дружеских чувствах? Это человек, бывший для меня больше чем отцом.]
Лицо хотело что то сказать. Элен перебила его.
– Eh bien, oui, – сказала она, – peut etre qu'il a pour moi d'autres sentiments que ceux d'un pere, mais ce n'est; pas une raison pour que je lui ferme ma porte. Je ne suis pas un homme pour etre ingrate. Sachez, Monseigneur, pour tout ce qui a rapport a mes sentiments intimes, je ne rends compte qu'a Dieu et a ma conscience, [Ну да, может быть, чувства, которые он питает ко мне, не совсем отеческие; но ведь из за этого не следует же мне отказывать ему от моего дома. Я не мужчина, чтобы платить неблагодарностью. Да будет известно вашему высочеству, что в моих задушевных чувствах я отдаю отчет только богу и моей совести.] – кончила она, дотрогиваясь рукой до высоко поднявшейся красивой груди и взглядывая на небо.