Эдуард II

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Эдуард II
англ. Edward II<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

Король Англии
7 июля 1307 — 20 января 1327
Коронация: 25 февраля 1308
Предшественник: Эдуард I
Преемник: Эдуард III
 
Рождение: 25 апреля 1284(1284-04-25)
замок Карнарвон, Гуинет
Смерть: 21 сентября 1327(1327-09-21) (43 года)
замок Баркли, Глостершир
Род: Плантагенеты
Отец: Эдуард I
Мать: Элеонора Кастильская
Супруга: Изабелла Французская
Дети: сыновья: Эдуард III, Джон
дочери: Элеонора, Джоан

Эдуа́рд II (англ. Edward II, называемый также Эдуард Карнарвонский, по месту его рождения в Уэльсе; 25 апреля 1284 — 21 сентября 1327) — английский король (с 1307 до своего низложения в январе 1327) из династии Плантагенетов. Четвёртый сын Эдуарда I, стал наследником престола после смерти своего старшего брата Альфонсо. С 1300 года Эдуард сопровождал отца в военных кампаниях в Шотландии, а в 1306 году он был посвящён в рыцари на грандиозной церемонии в Вестминстерском аббатстве. Эдуард взошёл на престол после смерти своего отца в 1307 году. В 1308 году он сочетался браком с Изабеллой, дочерью короля Франции Филиппа IV, в попытке разрешить длительный конфликт между двумя королевствами.

Эдуард состоял в близких и неоднозначных отношениях с Пирсом Гавестоном, присоединившимся к его двору в 1300 году. Точная природа их отношений неясна; они могли быть друзьями, любовниками или побратимами. Высокомерие Гавестона и его власть как фаворита Эдуарда вызвали недовольство английских баронов и французской королевской семьи, и Эдуарду пришлось отправить его в изгнание. По возвращении Гавестона бароны вынудили короля согласиться на широкомасштабные реформы, известные как Ордонансы 1311 года. Получившие новые полномочия бароны вновь изгнали Гавестона, на что Эдуард ответил отменой реформ и призвал фаворита обратно. В 1312 году группа баронов во главе с кузеном короля графом Ланкастером взяла в плен и казнила Гавестона, вслед за чем последовали несколько лет вооружённого конфликта. Английские войска были отброшены в Шотландии, где в 1314 году Робертом Брюсом была одержана решительная победа над Эдуардом в битве при Бэннокберне. Вслед за этим начался голод, ставший ещё одной причиной критики короля.

После смерти Гавестона близкими друзьями и советниками короля стали члены семьи Диспенсеров, особенно Хью ле Диспенсер Младший. В 1321 году Ланкастер и многие бароны захватили земли Диспенсеров и вынудили короля изгнать их. В ответ Эдуард возглавил короткую военную кампанию, захватив в плен и казнив Ланкастера. Эдуард и Диспенсеры укрепили свою власть отменой реформы 1311 года, казнями своих врагов и конфискациями земель. После неудач в Шотландии Эдуард заключил с Робертом мир. Оппозиция к режиму росла, и когда Изабелла была отправлена во Францию для мирных переговоров в 1325 году, она выступила против Эдуарда и отказалась возвращаться. Изабелла нашла союзника в изгнанном Роджере Мортимере и в 1326 году вторглась в Англию с небольшой армией. Режим Эдуарда пал, и он бежал в Уэльс, где в ноябре был взят в плен. В январе 1327 года Эдуард отрёкся от престола в пользу своего четырнадцатилетнего сына Эдуарда III. Он умер 21 сентября в замке Беркли, возможно, был убит по приказам нового режима.

Современники Эдуарда критиковали его как короля, отмечая его неудачи в Шотландии и репрессии последних лет правления, хотя позднее историки XIX века заявляли, что в долгосрочной перспективе развитие парламентских учреждений в его правление сыграло положительную роль для Англии. В XXI веке продолжаются споры о том, был ли Эдуард ленивым и некомпетентным королём или просто относившимся к своим обязанностям с неохотой и неуспешным правителем.

Отношения Эдуарда и Гавестона вдохновили пьесу Кристофера Марло 1592 года «Эдуард II», а также другие пьесы, фильмы, романы и иные произведения. В центре многих из них находятся возможные сексуальные отношения между этими мужчинами.





Происхождение и общая обстановка

Эдуард II был четвёртым сыном Эдуарда I и его первой жены Элеоноры Кастильской[1]. Его отец не только был королём Англии, но и унаследовал манор Ирландия и Гасконь на юго-западе Франции, которой владел как феодальный вассал французского монарха[2]. Его мать происходила из королевской семьи Кастилии и владела графством Понтье на севере Франции. Эдуард I ещё при жизни отца стал успешным военным лидером, возглавив подавление баронских восстаний в 1260-х годах и присоединившись к Девятому крестовому походу[3]. В 1280-е он завоевал Северный Уэльс, свергнув валлийских правителей, а в 1290-е вмешался в гражданскую войну в Шотландии, провозгласив себя её сюзереном[4]. Современники считали его успешным правителем, способным контролировать могущественных эрлов, составлявших высшие ряды английской знати[5][6][7]. Историк Майкл Прествич называет Эдуарда I «королём, который вызывал страх и уважение», а Джон Гиллингем характеризует его как эффективного «задиру» (анг. «effective bully»)[5][6][8].

Несмотря на успехи Эдуарда I, по смерти он оставил своему сыну несколько важных проблем[9]. Одной из важнейших была власть Англии над Шотландией, где на момент смерти Эдуарда продолжалась длительная, но малорезультативная война[10]. Гасконь была предметом споров с французскими королями[11], которые желали, чтобы Плантагенеты приносили оммажа за эти территории; английские короли считали это требование оскорбительным для своей чести, и вопрос оставался неразрешённым[11]. В правление Эдуарда I также росло недовольство баронов из-за налогообложения и поборов, необходимых для ведения войн; Эдуард оставил своему сыну долги на сумму около 200 000 фунтов[12][13][nb 1].

Ранние годы (1284—1307)

Рождение

Эдуард II был рождён в замке Карнарвон на севере Уэльса 25 апреля 1284 года, менее чем через год после завоевания региона Эдуардом I; по месту рождения его иногда называют Эдуардом Карнарвонским[16]. Возможно, место рождения Эдуарда было выбрано намеренно, так как это было символически важное место для местного населения, связываемое с историей Римской империи; кроме того, замок был центром новой королевской администрации северного Уэльса[17][1]. При рождении Эдуарда современный событиям пророк, веривший, что приближается конец времён, предрёк ему великое будущее, назвав новым королём Артуром, который приведёт Англию к славе[18]. Священник XVI века Дэвид Пауэл выдвинул идею о том, что мальчик был предложен валлийцам как принц, «что был рождён в Уэльсе и не мог сказать ни слова по-английски», но свидетельств, поддерживающих это, нет[19][20].

Имя Эдуарда было английским по происхождению, связывая его с англосаксонским святым Эдуардом Исповедником, и было выбрано его отцом вместо более традиционных нормандских и кастильских имён, данных братьям Эдуарда[21]. У принца было трое старших братьев: Джон и Генри, умершие до его рождения, и Альфонсо, который умер в августе 1284 года, после чего Эдуард стал наследником престола. Хотя Эдуард родился относительно здоровым, были опасения, что он тоже может умереть, оставив отца без наследника мужского пола[22]. После рождения за ним ухаживала кормилица по имени Мариота или Мэри Монсел (анг. Maunsel); когда через несколько месяцев она заболела, эту должность заняла Алиса де Лейгрэйв (анг. Alice de Leygrave). Эдуард практически не знал родную мать Элеонору, которая в его ранние годы находилась в Гаскони вместе с мужем[23][24][25]. У ребёнка официально появился отдельный двор со своими служащими под руководством клерка Жиля из Ауденарде[26].

Детство, личность и внешний вид

Траты на личный двор Эдуарда росли вместе с ним. В 1293 году новым управляющим стал Уильям из Блиборо[27]. Эдуард, вероятно, получил религиозное образование у монахов-доминиканцев, приглашённых его матерью ко двору в 1290 году[28]. Его «учителем» был назначен Ги Фер (анг. Guy Ferre), ответственный за дисциплину, обучение езде и военным навыкам[29]. Неясно, насколько хорошо был образован Эдуард: существует слишком мало свидетельств относительно его способностей читать и писать. При этом известно, что его мать стремилась дать хорошее образование другим своим детям, а Фер был относительно учёным человеком для той эпохи[30][31][nb 2]. Скорее всего, в повседневной жизни Эдуард разговаривал в основном на англо-нормандском языке, также обладая некоторыми познаниями в английском и, возможно, в латыни[34][nb 3].

У Эдуарда было нормальное для члена королевской семьи детство и воспитание[35][36][nb 4]. Принца интересовали лошади и коневодство, и он стал хорошим наездником; он также любил собак, особенно грейхаундов[39]. Эдуард не особенно интересовался охотой (обычной или соколиной), которая была популярным времяпровождением в XIV веке[40]. Ему нравилась музыка, включая валлийскую музыку и недавно изобретённый инструмент кроту, а также органы[41][42]. Он не участвовал в турнирных состязаниях — из-за отсутствия способностей или из-за запрета ради его безопасности, — но определённо поддерживал это занятие[43][22].

Эдуард вырос высоким и мускулистым и по стандартам того времени считался обладателем хорошей внешности[44] [45]. Он получил репутацию умелого оратора и был известен щедростью по отношению к служащим при своём дворе[46][47]. Необычно, что ему нравились гребля, а также насаждение изгородей и рытьё канав, вкупе с общением с крестьянами и прочим простонародьем[48][49][nb 5]. Такое поведение не считалось нормальным для знати того времени и критиковалось современниками[50][49].

В 1290 году отец Эдуарда подтвердил Биргамский договор, одним из положений которого был будущий брак его шестилетнего сына с его ровесницей Маргарет Норвежской, потенциально имевшей права на шотландскую корону[45][51]. Плану было не суждено исполнится, так как Маргарет умерла в том же году[52]. Вскоре умерла мать Эдуарда Элеонора, а вслед за ней — его бабушка Элеонора Провансская. Эдуард I был глубоко потрясён смертью жены и устроил пышные похороны; его сын унаследовал по смерти Элеоноры графство Понтье[53]. После молодому Эдуарду хотели найти невесту во Франции для обеспечения прочного мира между двумя странами, но в 1294 году между ними началась война. Следующей идеей было сватовство к дочери графа Фландрии, но и этот план провалился из-за препятствий со стороны короля Франции Филиппа Красивого[54][55].

Ранние кампании в Шотландии

В 1297—1298 годах, пока Эдуард I воевал на континенте, принц оставался в Англии в качестве регента[56]. По возвращении король подписал мирный договор, по которому он женился на сестре Филиппа Маргарите и соглашался на будущий брак принца Эдуарда с дочерью французского короля Изабеллой, которой тогда было всего два года[57][58]. В теории этот брак означал, что спорная часть Гаскони будет унаследована общим потомком Эдуарда и Филиппа и распри на этом закончатся[59]. У молодого Эдуарда, судя по всему, установились хорошие отношения с его новой мачехой, ставшей матерью двум его единокровным братьям, Томасу Бразертону и Эдмунду Вудстоку (в 1300 и 1301 годах соответственно)[60][61]. После восшествия на престол Эдуард поддерживал своих братьев деньгами и жаловал им титулы[62][nb 6].

Эдуард I вновь вернулся в Шотландию в 1300 году и на этот раз взял с собой сына, назначив его командиром арьергарда при осаде Керлаверока[63]. Весной 1301 года король провозгласил Эдуарда принцем Уэльским, даровав ему графство Честер и земли в северном Уэльсе; судя по всему, он надеялся, что это поможет умиротворить регион, а также даст его сыну определённую финансовую независимость[64]. Эдуард принял оммаж от своих уэльских вассалов и вновь присоединился к отцу в шотландской кампании 1301 года; он двинулся на север с отрядом из 300 солдат и захватил замок Тернберри[65]. Принц Эдуард также принял участие в кампании 1303 года, конкретно в осаде Брихинского замка[66]. Весной 1304 года Эдуард вёл переговоры с лидерами шотландских повстанцев, а после их провала присоединился к отцу для осады замка Стерлинг[67].

В 1305 году между Эдуардом и его отцом произошла ссора — возможно, из-за денег[68]. Принц вступил в препирательство с епископом Уолтером Лэнгтоном, королевским казначеем, видимо, касательно объёма финансовой поддержки, получаемой Эдуардом от короны[67]. Эдуард I принял сторону казначея и запретил Эдуарду и его товарищам появляться при своём дворе, отказав им в финансовой поддержке[69]. После переговоров с участием членов и друзей семьи отец и сын примирились[70].

Конфликт в Шотландии вновь вспыхнул в 1306 году, когда Роберт Брюс убил своего соперника Джона Комина и провозгласил себя королём Шотландии. Эдуард I собрал новую армию, но решил, что в этот раз формальным главой экспедиции будет его сын[71]. Принц Эдуард был провозглашён герцогом Аквитании и затем посвящён в рыцари вместе со многими другими молодыми людьми на пышной церемонии в Вестминстерском аббатстве[72]. Посреди большого пира в соседнем зале, убранство которого напоминало о легендах о короле Артуре и событиях крестовых походов, собрание принесло коллективную клятву победить Брюса[73][74][75]. Неясно, какую роль войска принца Эдуарда сыграли в кампании того лета, когда по приказам Эдуарда I против сторонников Брюса была проведена жестокая карательная миссия[76][nb 7]. Эдуард вернулся в Англию в сентябре, когда продолжались дипломатические переговоры об окончательной дате его брака с Изабеллой[78].

Пирс Гавестон и сексуальность

В это время Эдуард сблизился с Пирсом Гавестоном[79]. Гавестон был сыном гасконского рыцаря, и присоединился к свите принца Эдуарда в 1300 году, возможно, по приказу короля[80]. Гавестон стал оруженосцем, и скоро его уже называли близким другом Эдуарда; в 1306 году он был посвящён в рыцари вместе с ним[81][82]. В 1307 году король изгнал сэра Пирса в Гасконь по неясным причинам[83]. Согласно одной хронике, Эдуард попросил своего отца позволить ему даровать Гавестону графство Понтье, но король ответил с яростью, вырвал у сына клок волос и принял по поводу Гавестона упомянутое выше решение[84]. По официальным дворцовым документам, однако, изгнание Гавестона было временным и ему сопутствовало хорошее жалованье; причины не указывается, так что возможно, целью этого действия было наказание принца[85][86].

Возможность сексуальных отношений Эдуарда с Гавестоном или более поздними фаворитами широко обсуждается историками; сохранившихся свидетельств недостаточно для определённых выводов о характере их отношений[87][86][nb 8]. Церковь в Англии XIV века осуждала гомосексуальность, приравнивая её к ереси, но сексуальные отношения с другим мужчиной не обязательно определяли личную идентичность человека таким же образом, как в XXI веке[93][94][49]. И Эдуард, и Гавестон, имели сексуальные отношения со своими жёнами, родившими им детей; у Эдуарда также был незаконный сын и, возможно, роман со своей племянницей Элинор де Клер[95][96][97].

Современные Эдуарду свидетельства в поддержку гомосексуальных отношений исходят в основном от анонимного хрониста, который в 1320-х годах писал, что Гавестон «так полюбился принцу, что тот пожелал приблизить его к себе и предпочитал общаться с ним, связанный неразрывным союзом приязни, больше, чем со всеми прочими смертными»[98]. Впервые в явном виде заявления о подобных отношениях были записаны в 1334 году, когда епископа Вустера Адама Орлетона обвинили в том, что в 1326 году он объявил Эдуарда «содомитом»; сам Орлетон выступил в свою защиту, заявив, что имел в виду, что содомитом был советник Эдуарда Хью ле Диспенсер Младший, а не покойный король[99]. В хронике 1390-х годов просто отмечается, что Эдуард «слишком сильно отдался греху содомии»[100].

С другой стороны, Эдуард и Гавестон могли быть просто друзьями с близкими рабочими отношениями[89]. Комментарии современного им хрониста размыты; заявления Орлетона были, по крайней мере, отчасти, политически мотивированны и весьма схожи с политическими обвинениями в содомии против папы Бонифация VIII и тамплиеров, выдвинутыми в 1303 и 1308 годах соответственно[101]. Позднейшие хронисты могли исходить из заявлений Орлетона; кроме того, на отношение к Эдуарду определённо неблагоприятно повлияли события конца его правления[100][90]. Такие историки, как Майкл Прествич и Сеймур Филлипс, считают, что из-за публичности английского королевского двора маловероятно, что гомосексуальные отношения могли оставаться в тайне; ни современная событиям Церковь, ни отец или тесть Эдуарда, судя по всему, никак не порицали его сексуальное поведение[102][103][104].

По более современной теории, предложенной историком Пьером Шапле, Эдуард и Гавестон стали побратимами[105][106]. Подобные отношения, когда стороны клялись поддерживать друг друга как «братьев по оружию», не были необычным делом для близких друзей в Средневековье[107]. Многие хронисты пишут, что Эдуард и Гавестон относились друг к другу как брат к брату, и один в явной форме говорит об их побратимстве[90]. Шапле считает, что пара могла принести формальную клятву в 1300 или 1301 году, и что впоследствии, если бы один из них дал обещание расстаться с другим, оно бы рассматривалось как сделанное под давлением и, соответственно, недействительное[108]. Подобная клятва, однако, могла и не исключать из их отношений сексуального измерения[49].

Ранний период правления (1307-11)

Коронация и свадьба

Эдуард I мобилизовал ещё одну армию для шотландской кампании 1307 года, к которой принц Эдуард должен был присоединиться тем летом, но здоровье короля ухудшилось и 7 июля он скончался в Браф-бай-Сэндс[109]. Получив известия об этом, Эдуард немедленно отправился в Лондон и 20 июля был объявлен королём. Он отправился на север, в Шотландию, и 4 августа принял в Дамфрисе присягу своих шотландских сторонников; после этого он повернул обратно на юг[110]. Эдуард быстро призвал из ссылки Пирса Гавестона и даровал ему титул графа Корнуолла, затем организовав его брак с богатой Маргарет де Клер[111][nb 9]. Эдуард также арестовал своего старого противника епископа Лэнгтона и лишил его должности казначея[12]. Тело Эдуарда I находилось в аббатстве Уолтэм несколько месяцев до похорон в Вестминстере, где Эдуард воздвиг для своего отца простую мраморную гробницу[113][nb 10].

В 1308 году состоялось бракосочетание Эдуарда и Изабеллы Французской[115]. В январе Эдуард отправился во Францию, оставив по главе королевства Гавестона[116]. Подобный шаг был необычен: Гавестон получил беспрецедентные полномочия, подтверждаемые специально выгравированной «Большой печатью»[117]. Эдуард, вероятно, надеялся, что брак усилит его позиции в Гаскони и улучшит его денежное положение[11]. Переговоры, однако, шли непросто: Эдуард и Филипп IV не нравились друг другу, и французский король был готов жёстко торговаться за размер вдовьей части Изабеллы и детали управления землями Эдуарда во Франции[118][119]. По достигнутому соглашению, Эдуард принёс Филиппу феодальную присягу за герцогство Аквитания и согласился на создание комиссии по окончательному выполнению Парижского договора 1303 года[119].

Свадьба состоялась в Булони 25 января[120]. Свадебным подарком Эдуарда Изабелле был псалтырь, а от отца она получила подарки стоимостью более 21000 ливров и фрагмент Животворящего Креста[121][59]. В феврале пара вернулась в Англию, где по приказу Эдуарда для их коронации и свадебного пира был роскошно отремонтирован Вестминстерский дворец — были созданы, в частности, мраморные столы, сорок печей и бьющие вином фонтаны[122]. Церемония прошла после некоторых задержек 25 февраля под руководством архиепископа Кентерберийского Роберта Уинчелси[123]. Во время коронации Эдуард поклялся соблюдать «справедливые законы и обычаи, которые будут выбраны сообществом королевства»[124]. Значение фразы неясно: возможно, это была попытка вынудить Эдуарда принимать любые будущие законы и не отказываться от каких-либо будущих клятв, но она могла быть написана и королём с целью снискать расположение баронов[125][126][nb 11]. Событие были омрачено толпой нетерпеливых зрителей, которая, нахлынув во дворец, снесла стену и вынудила Эдуарда бежать через заднюю дверь[127].

На момент свадьбы Изабелле было всего 12 лет, довольно юный возраст по стандартам того времени, и в первые годы их совместной жизни у Эдуарда, вероятно, имелись любовницы. В это время, возможно, ещё в 1307 году, у него родился незаконный сын Адам[128][90]. Первый сын Эдуарда и Изабеллы, будущий Эдуард III, появился на свет в 1312 году; кроме него, у пары родилось ещё три ребёнка: Джон в 1316 году, Элеонора в 1318 году и Джоан в 1321 году [129][90].

Конфликт вокруг Гавестона

Изначально бароны приняли возвращение Гавестона из ссылки в 1307 году, но число его противников быстро росло[130][89]. Кажется, что он оказывал чрезмерное влияние на королевскую политику — один хронист жаловался, что «в одном королевстве правили два короля, один именем, а другой — делом»[131]. Гавестон был обвинён, возможно, ложно, в краже королевских средств и расхищении свадебных подарков Изабеллы[132]. Гавестон сыграл ключевую роль в коронации Эдуарда, вызвав своей позицией на церемонии и величественными одеждами ярость английской и французской знати; её подогрело и то, что Эдуард на свадебном пиру видимо оказывал предпочтение компании Гавестона, а не Изабеллы[133][134].

В феврале 1308 года парламент собрался в непростой атмосфере. Эдуард был готов обсуждать возможность реформы правительства, но бароны не желали делать этого до разрешения конфликта вокруг Гавестона[135]. Посредничество умеренного Генри де Ласи, графа Линкольна, помогло избежать насилия: он убедил барнов отступить[136]. В апреле собрался новый парламент, бароны вновь выступили с критикой Гавестона, потребовав его ссылки, на этот раз при поддержке Изабеллы и французской монархии[137]. В конце концов Эдуард уступил, согласившись послать Гавестона в Аквитанию, причём архиепископ Кентерберийский пригрозил отлучить того от церкви, если он вернётся[138]. В последний момент Эдуард передумал и решил послать Гавестона в Дублин, назначив его лейтенантом Ирландии[139].

Эдуард призвал к новой военной кампании в Шотландии, но от идеи тихо отказались, и в августе 1308 года король и бароны встретились для обсуждения реформы[140]. Тем временем, Эдуард начал переговоры с папой Климентом V и Филиппом IV, пытаясь убедить их разрешить Гавестону вернуться в Англию; в обмен он предлагал подавление тамплиеров в Англии и освобождение из тюрьмы епископа Лэнгтона[141]. В январе 1309 года Эдуард призвал к новой встрече представителей Церкви и ключевых баронов, и ведущие графы собрались в марте и апреле, возможно, под предводительством Томаса, графа Ланкастера[142]. Собравшийся вскоре новый парламент отказался позволить Гавестону вернуться в Англию, но предложил Эдуарду введение новых налогов в обмен на согласие короля на программу реформ[143].

Эдуард заверил папу Римского в том, что конфликт вокруг роли Гавестона был практически решён[144]. На основании этих обещаний и процедурных проблем с принятием изначального решения папа согласился аннулировать угрозу архиепископа отлучить Гавестона, таким образом открыв возможность к возвращению последнего[145]. Гавестон вернулся в Англию в июне и был встречен Эдуардом[146]. На собрании парламента в следующем месяце Эдуард пошёл на ряд уступок недовольным Гавестоном, включая согласие ограничить власть королевского стюарда и маршала королевского двора, ограничить непопулярное право короны на реквизицию товаров для королевского пользования и отказаться от недавно введённой таможенной политики; в обмен парламент согласился на новые налоги для войны с Шотландией[147]. По крайней мере на некоторое время Эдуард и бароны будто бы пришли к успешному компромиссу[148].

Ордонансы 1311 года

После возвращения Гавестона его отношения с крупными баронами продолжили ухудшаться[149]. Его считали высокомерным; он начал называть графов оскорбительными прозвищами, одного из наиболее могущественных — «уорикской собакой»[149][150]. Граф Ланкастер и враги Гавестона отказались присоединиться к парламенту в 1310 году из-за присутствия там фаворита короля[151]. Финансовое положение Эдуарда ухудшалось: он задолжал 22000 фунтов итальянским банкирам Фрескобальди и сталкивался с недовольством касательно использования права на реквизиции для поддержки войны в Шотландии[152]. Его попытки собрать армию для шотландской кампании провалились, а графы приостановили сбор новых налогов[153].

Король и парламент встретились вновь в феврале 1310 года. Предполагалось, что будет обсуждаться политика по отношению к Шотландии, но её место быстро заняли споры о внутренних проблемах[154]. Эдуарда призвали заменить Гавестона как советника 21 выбранным бароном, так называемыми ордейнерами, которые бы провели широкую реформу правительства и королевского двора[155]. Эдуард согласился под большим давлением; были выбраны ордейнеры — сторонников реформ и консерваторов среди них оказалось примерно поровну[156]. Пока ордейнеры начали подготавливать планы реформ, Эдуард и Гавестон направились с армией из около 4700 человек в Шотландию, где военная ситуация продолжала ухудшаться[157]. Роберт Брюс уклонился от битвы, и зимой кампания продолжалась без результатов, пока в 1311 году не закончились припасы и деньги, что вынудило Эдуарда вернуться на юг[158].

К этому времени ордейнеры составили так называемые «ордонансы» с планами реформы; у Эдуарда практически не было политической власти для отказа от их принятия в октябре[159][160]. По положениям ордонансов 1311 года, в частности, ограничивалось право короля на ведение войны или дарование земель без одобрения парламента, парламенту отдавался контроль над королевской администрацией, отменялась система реквизиций, изгонялись банкиры Фрескобальди и вводилась система контроля соблюдения ордонансов[161]. Помимо этого, вновь объявлялось об изгнании Гавестона, причём на этот раз ему не позволялось проживать ни на каких землях Эдуарда, включая Гасконь и Ирландию, и он лишался своих титулов[162]. Эдуард удалился во свои владения в Виндзоре и Кингс-Лэнгли; Гавестон уехал из Англии, возможно, на север Франции или во Фландрию[163].

Средний период правления (1311–1321)

Смерть Гавестона

Трения между Эдуардом и баронами не прекращались, и оппозиционные к королю графы сохраняли свои армии в мобилизованном состоянии до конца 1311 года[164]. К этому времени Эдуард отдалился от своего кузена графа Ланкастера, который владел графствами Ланкастер, Лестер, Линкольн, Солсбери и Дерби; земли приносили около 11000 фунтов в год, почти вдвое больше, чем доход следующего по богатству барона[165]. Пользуясь поддержкой графов Арундела, Глостера, Херефорда, Пембрука и Уорика, Ланкастер возглавлял влиятельную фракцию, но сам он не интересовался собственно управлением страной и не был особенно одарённым или эффективным политиком[166][167][168].

Эдуард ответил на баронскую угрозу отменой ордонансов и возвращением Гавестона в Англию; они воссоединились в Йорке в январе 1312 года[169]. Бароны пришли в ярость и собрались в Лондоне, где архиепископ Кентерберийский отлучил Гавестона и было достигнуто решение захватить Гавестона в плен и не дать ему бежать в Шотландию[170][171]. Эдуард, Изабелла и Гавестон отправились в Ньюкасл, преследуемые Ланкастером и его сторонниками[172]. Оставив большую часть своего имущества, король и его приближённые бежали кораблём в Скарборо, где Гавестон остался, а Эдуард и Изабелла вернулись в Йорк[173]. После непродолжительной осады Гавестон сдался графам Пембруку и Суррею, пообещавшим, что ему не причинят вреда[174]. При нём было множество золота, серебра и драгоценных камней, возможно, из королевской казны; позднее его обвинили в том, что он украл их у Эдуарда[175].

Возвращаясь на север, Пембрук остановился в деревне Деддингтон и отправился к своей жене, оставив Гавестона под охраной[176][177]. Граф Уорик воспользовался возможностью и захватил Гавестона, увезя его в Уорикский замок, где 18 июня собрались Ланкастер и его сторонники[178]. После короткого суда Гавестона объявили виновным в предательстве согласно ордонансам; он был казнён на следующий день[179][180]. Похоронен Гавестон был только в 1315 году в Кингс-Лэнгли[181].

Конфликт с Ланкастером и Францией

Реакция на смерть Гавестона была весьма различной[182]. Эдуард был разгневан и огорчён его убийством; он помог семье Гавестона и решил отомстить принимавшим участие в событиях баронам[171][183]. Графы Пембрук и Суррей были рассержены действиями Уорика и впоследствии перешли на сторону Эдуарда[184][185]. Ланкастера его сторонники считали казнь не только законной, но и необходимой для стабильности королевства[182]. Снова возникла угроза гражданской войны, но в декабре при посредничестве графа Пембрука были достигнуты условия возможного мирного договора — прощение оппозиционных баронов за убийство Гавестона в обмен на поддержку с их стороны новой кампании в Шотландии[186]. Ланкастер и Уорик, однако, не сразу одобрили этот договор, и переговоры продолжались большую часть 1313 года[187].

Тем временем, граф Пембрук вёл переговоры с Францией, пытаясь решить давние разногласия по поводу управления Гасконью, и Эдуард и Изабелла согласились посетить Париж в июне 1313 года для встречи с Филиппом IV[188]. Эдуард, вероятно, надеялся не только решить спор вокруг юга Франции, но и заручиться поддержкой Филиппа в конфликте с баронами; для Филиппа это была возможность впечатлить своего зятя своей властью и богатством[189]. Это был зрелищный визит: за его время два короля успели на грандиозной церемонии посвятить в рыцари сыновей Филиппа и ещё 200 человек в соборе Парижской Богоматери, отпировать на берегу Сены и публично объявить о том, что оба короля и их королевы присоединятся к крестовому походу в Левант[190]. Филипп согласился на мягкие условия решения проблем в Гаскони, и событие было омрачено только серьёзным пожаром в помещениях, где размещался Эдуард и его приближённые[191].

По возвращении из Франции Эдуард нашёл себя в лучшем положении, чем ранее[192]. После напряжённых переговоров, в октябре 1313 года, с графами, включая Ланкастера и Уорика, был достигнут компромисс, по сути очень похожий на черновой вариант соглашения прошлого декабря[193]. Финансовое положение Эдуарда улучшилось, благодаря согласию парламента на повышение налогов, займу в 160000 флоринов (25000 фунтов) у папы Римского, 33000 фунтам, занятых у Филиппа, и дальнейшим займам, организованным новым итальянским банкиром Эдуарда[194][195]. Впервые за время правления Эдуарда его правительство получило достаточное финансирование[196].

Битва при Бэннокбёрне

К 1314 году Роберт Брюс отвоевал большую часть шотландских замков Эдуарда, совершая набеги в северную Англию, доходя до Карлайла[197]. В ответ, Эдуард запланировал крупную военную кампанию при поддержке Ланкастера и баронов, собрав армию в размере от 15 до 20 тысяч человек[198][199]. Тем временем, Роберт осадил замок Стерлинг, ключевое укрепление в Шотландии; командующий замка заявил, что сдастся, если Эдуард не прибудет до 24 июня[197]. Новости об этом достигли короля в конце мая, и он решил ускорить выступление на север из Берика, чтобы освободить замок[200]. Роберт с 5500-6500 воинами, в основном копейщиками, приготовился не дать Эдуарду добраться до Стерлинга[201].

Сражение началось 23 июня, когда английская армия попыталась пробиться через возвышенность при ручье Бэннокбёрн, окружённую болотами. Между противниками произошла стычка, во время которой Роберт лично убил сэра Генри де Бохуна[202]. На следующий день Эдуард продолжил продвижение и встретился с вышедшей из лесов основной частью шотландской армии. Эдуард, судя по всему, не ожидал, что шотландцы вступят в битву, и в результате его войска не перестроились в боевой порядок из походного − лучники, которые должны были нарушить порядок вражеского строя, находились в конце армии, а не спереди[203]. Его кавалерии было сложно действовать в холмистой местности, и копейщики Роберта нанесли ей сокрушительный удар. Английская армия была разбита, и её лидеры не смогли восстановить контроль над ситуацией[204].

Эдуард хотел остаться и продолжить сражение, но графу Пембруку было очевидно, что битва проиграна, и он увёл короля с поля боя, спасая от преследования шотландских войск[205]. Эдуард еле спасся, поклявшись основать, если выживет, кармелитский монастырь в Оксфорде[205]. Историк Рой Хэйнс описывает поражение как «катастрофу ошеломляющих масштабов» для англичан, чьи потери были очень велики[206][207]. Эдуард удалился в Данбар, откуда кораблём добрался до Берика, а оттуда вернулся в Йорк; в его отсутствии замок Стерлинг вскоре пал[208].

Голод и критика

Фиаско при Бэннокбёрне усилило политическое влияние графов Ланкастера и Уорика, и они вынудили Эдуарда восстановить ордонансы 1311 года[209]. В 1316 году Ланкастер стал главой королевского совета, пообещав провести в жизнь ордонансы через новую комиссию по реформам, но, видимо, вскоре он покинул этот пост, отчасти из-за разногласий с другими баронами и, возможно, из-за плохого состояния здоровья[210][211]. Следующие два года Ланкастер отказывался встречаться с Эдуардом в парламенте, практически лишив правительство возможности эффективно действовать. Это уничтожило надежды на новую кампанию в Шотландии и вызвало страх гражданской войны[212][213]. После длительных переговоров, вновь при посредничестве графа Пембрука, в августе 1318 года Эдуард и Ланкастер заключили Ликский договор: Ланкастер и его сторонники были прощены, создавался новый королевский совет; таким образом, прямой конфликт был временно предотвращён[214][215].

Положение Эдуарда осложнялось длительными проблемами в сельском хозяйстве, которые наблюдались в северной Европе в целом — так называемый Великий голод. Он начался с ливней в конце 1314 года, за которыми последовала очень холодная зима и проливные дожди следующей весной; эти погодные явления убили множество овец и скота. Неустанные проблемы с погодой продолжались до 1321 года, обернувшись чередой неурожаев[216][217]. Доходы от экспорта шерсти резко упали, стоимость еды росла, несмотря на попытки правительства Эдуарда II контролировать цены[216][218]. Эдуард попытался стимулировать раздачу провизии, внутреннюю торговлю и импорт зерна, но с малым успехом[219]. Реквизиции провизии для королевского двора в голодные годы только усилили напряжённость[220].

Тем временем, Роберт Брюс воспользовался победой при Бэннокбёрне как возможностью напасть на север Англии: он атаковал Карлайл и Берик и затем продвинулся южнее в Ланкашир и Йоркшир, под угрозой оказался даже сам Йорк[221]. Эдуард безуспешно попытался сдержать наступление в 1319 году, но голод затруднял поставку провианта войскам[222][223]. Между тем, в 1315 году брат Роберта Эдуард Брюс успешно вторгся в Ирландию и провозгласил себя её королём[224]. В 1318 году он был побеждён ирландским юстициарием Эдуарда II Эдмундом Батлером в битве на Фогхартских холмах, и отрубленная голова Эдуарда Брюса была отправлена королю[225]. Восстания вспыхнули также в Ланкашире и Бристоле в 1315 году и в Гламоргане в Уэльсе в 1316 году, но были подавлены[226][227].

Голод и провал в шотландской политике были сочтены божественным наказанием, и недовольство Эдуардом росло; один поэт-современник пишет о «злых временах Эдуарда II»[228][229]. Многие критиковали «неприличный» и постыдный интерес Эдуарда к сельскохозяйственным работам[230]. В 1318 году в Оксфорде появился психически больной человек по имени Джон Дейдрас, заявивший, что это он настоящий Эдуард II, которого подменили после рождения[231]. Джон был казнён, но его заявления нашли отклик среди тех, кто критиковал Эдуарда за недостаточно королевское поведение и отсутствие способностей к твёрдому лидерству[231][232]. Недовольство вызывали и отношения Эдуарда со своими фаворитами[233].

Он смог сохранить некоторых из своих бывших советников, несмотря на попытки ордейнеров удалить их от двора, и отдал часть крупного наследства де Клера двум своими новыми фаворитами, Хью де Одли и Роджеру Дамори[213][234][nb 12]. Многие из тех, кто занимал умеренную позицию и помог достичь мирного компромисса в 1318 году, начали переходить на сторону противников Эдуарда, что ещё более повысило вероятность перехода конфликта в открытую военную стадию[235].

Поздний период правления (1321–26)

Война Диспенсеров

Трения между баронами и королевскими фаворитами, семьёй Диспенсеров, в конце концов, в 1321 году, вылились в вооружённый конфликт[236][237]. Хью Диспенсер Старший служил ещё отцу Эдуарда; Хью Диспенсер Младший женился на девушке из богатой семьи де Клер, стал камергером короля и приобрёл Гламорган в Валлийской марке в 1317 году[238]. Хью Младший впоследствии расширил свои владения и власть в Уэльсе, в основном за счёт других лордов марки[239]. Граф Ланкастер и Диспенсеры были ярыми врагами, и чувства Ланкастера разделялись большей частью соседей королевских фаворитов, включая графа Херефорда, семью Мортимеров и недавно поднявшихся Хью Одли и Роджера Дамори[240]. Эдуард, однако, всё больше полагался на советы и поддержку Диспенсеров и был особенно близок к Хью Младшему, по замечанию одного хрониста, «глубоко любив… его всем сердцем и умом»[241].

В начале 1321 года Ланкастер мобилизовал коалицию врагов Диспенсеров на территории марки[242]. Эдуард и Хью Младший узнали об этих планах в марте и отправились на запад, надеясь, что посредничество умеренного графа Пембрука предотвратит эскалацию конфликта[243]. На этот раз, однако, Пембрук отказался вмешиваться, и в мае началась война[244]. Коалиция лордов марки и местного дворянства быстро захватила земли Диспенсеров, а в июне собрание высокопоставленных баронов и представителей Церкви осудило Диспенсеров за нарушение ордонансов[245][246]. Эдуард попытался достичь примирения, но в июле оппозиция заняла Лондон и призвала к полному удалению Диспенсеров[247]. Боясь, что отказ может привести к низложению, Эдуард согласился выслать Диспенсеров и простить лордов марки за их действия[248][249].

Эдуард начал готовиться к мести[250]. С помощью Пембрука король собрал небольшую коалицию своих сводных братьев, нескольких графов и части высокопоставленных священнослужителей и приготовился к войне[251]. Эдуард начал с Бартоломью де Бадлесмера: Изабелла была отправлена в крепость Бартоломью, замок Лидс, с надеждой, что король сможет получить casus belli. Жена Бартоломью Маргарет поддалась на провокацию: её люди убили нескольких сопровождающих Изабеллы, и Эдуард получил повод для вмешательства[252]. Ланкастер отказался помогать Бартоломью, своему личному врагу, и Эдуард быстро восстановил контроль над юго-восточной Англией[253]. Встревожившись, Ланкастер мобилизовал свою армию на севере Англии, а Эдуард собрал силы на юго-западе[254]. Диспенсеры вернулись из ссылки и были прощены королевским советом[255].

В декабре Эдуард перевёл свою армию через Северн и продвинулся в Валлийскую марку, где собрались силы оппозиции[256]. Коалиция лордов марки пошатнулась; Мортимеры сдались королю[257], но Дамори, Одли и граф Херефорд в январе отправились на север, чтобы присоединиться к Ланкастеру, который осадил королевский замок в Тикхилле. Эдуард, воодушевлённый новыми подкреплениями от лордов марки, отправился за ними, встретившись с армией Ланкастера 10 марта при Бертоне-апон-Тренте. Силы Ланкастера были в меньшинстве; он бежал на север, не сражаясь[258]. Ланкастер был разбит и взят в плен Эндрю Харкли в битве при Боругбридже[259]. Эдуард и Хью Младший встретились с Ланкастером в Понтефракте, где он был признан виновным в измене и обезглавлен[260][261].

Эдуард и Диспенсеры

Эдуард наказал сторонников Ланкастера через систему специальных судов по всей стране — судьям заранее сообщалось, какие приговоры выносить обвиняемым, причём последним не позволялось выступать в свою защиту[262]. Многих из них просто казнили, а других заключили в тюрьму или оштрафовали; земли изымались, а выжившие родственники брались под стражу[263][264]. Граф Пембрук, к которому Эдуард потерял доверие, был арестован и выпущен только после того, как объявил всё своё имущество залогом собственной верности[265]. Эдуард смог вознаградить своих верных сторонников, особенно семью Диспенсеров, конфискованными поместьями и новыми титулами[266]. Штрафы и конфискации обогатили Эдуарда: за несколько первых месяцев он получил более 15000 фунтов, а к 1326 году в казне Эдуарда было 62000 фунтов[267][268]. В марте 1322 года в Йорке собрался парламент, который формально отменил ордонансы и согласился на новые налоги для кампании против шотландцев[269].

Для новой крупной английской кампании против Шотландии была собрана армия из около 23350 человек. Эдуард двинулся через Лотиан к Эдинбургу, но Роберт Брюс уклонился от сражения, заманивая Эдуарда в глубь Шотландии. Планы поставлять припасы морем провалились, и у большой армии быстро закончился провиант. Эдуард был вынужден уйти на юг от границы, преследуемый отдельными шотландскими отрядами[270]. Во время кампании погиб незаконнорожденный сын Эдуарда Адам, а отряды Брюса почти захватили в плен находившуюся в Тайнмуте Изабеллу, которой пришлось бежать морем[271]. Король спланировал новую кампанию, подняв для неё налоги, но доверие к шотландской политике Эдуарда падало[272]. Эндрю Харкли, сыгравший важную роль в победах Эдуарда в прошлом году и недавно ставший графом Карлайлом, независимо провёл переговоры о мире с Робертом Брюсом: по его предложению, Эдуард признавал Роберта королём Шотландии, а Роберт, со своей стороны, переставал нападать на Англию[273][274]. Эдуард пришёл в ярость и немедленно казнил Харкли, но согласился на тринадцатилетнее перемирие с Робертом[275][276].

Хью Диспенсер Младший жил и правил в величественной манере, играя ключевую роль в правительстве Эдуарда и проводя собственную политику через широкую сеть вассалов семьи[277]. При поддержке Роберта Болдока и Уолтера Степлдона, канцлера и казначея Эдуарда соответственно, имущество Диспенсеров росло; семья использовала свою позицию в правительстве как прикрытие для того, что историк Сеймур Филлипс называет «реальностью мошенничества, угроз насилием и злоупотреблением законными процедурами»[278][279]. Тем временем, росло число недовольных Эдуардом. Сообщалось о чудесах около гробницы покойного графа Ланкастера и виселицы, на которой казнили оппозиционеров в Бристоле[280]. Хаос, вызванный конфискацией земель, вносил свой вклад в разрушение правопорядка[281]. Старая оппозиция из союзников лордов марки попыталась освободить узников, которых Эдуард держал в Уоллингфордском замке, а один из важнейших арестованных лордов марки Роджер Мортимер бежал из Тауэра во Францию[282].

Война с Францией

Разногласия Эдуарда и французской короны касательно герцогства Гасконского привели к войне Сен-Сардо в 1324 году[283]. Шурин Эдуарда Карл, взошедший на престол в 1322 году, вёл более агрессивную политику, чем его предшественники[284]. В 1323 году он потребовал, чтобы Эдуард прибыл в Париж и принёс оммаж за Гасконь, и потребовал, чтобы люди Эдуарда в Гаскони пустили туда французских чиновников и позволили им исполнять приказы, данные в Париже[285]. Конфликт достиг решающей стадии, когда группа солдат Эдуарда повесила французского сержанта за попытку построить новую бастиду в Ажене, спорной территории на границе Гаскони[286]. Эдуард отрицал свою ответственность за инцидент, но отношения между ним и Карлом резко ухудшились[287]. В 1324 году Эдуард отправил в Париж графа Пембрука для решения ситуации, но по пути тот неожиданно заболел и умер. Карл мобилизовал свою армию и вторгся в Гасконь[288].

В войсках Эдуарда в Гаскони было около 4400 человек, но во французской армии под командованием Карла Валуа было 7000[289]. Валуа захватил Ажене и затем продвинулся дальше, отрезав главный город региона Бордо[289]. В ответ, Эдуард приказал арестовать всех французов в Англии и конфисковал земли Изабеллы на основании её французского происхождения[290]. В ноябре 1324 года он встретился с графами и представителями Церкви, которые порекомендовали ему отправиться в Гасконь с армией в 11000 человек[291]. Эдуард решил остаться в Англии, отправив вместо себя графа Суррея[292]. Тем временем, Эдуард начал новые переговоры с французским королём[293]. Карл выдвинул различные предложения, наиболее привлекательное из которых состояло в том, что если Изабелла и принц Эдуард отправятся в Париж и принц принесёт оммаж французскому королю за Гасконь, то он закончит войну и вернёт Ажене[294]. Эдуард и его сторонники боялись отправлять принца во Францию, но согласились в марте 1325 года послать Изабеллу одну[295].

Падение (1326-27)

Разрыв с Изабеллой

Изабелла и посольство Эдуарда провели переговоры с французами в конце марта. Переговоры шли нелегко, и соглашение было достигнуто, только когда Изабелла лично обсудила вопрос со своим братом Карлом[296]. Условия были благоприятны для Франции: в частности, Эдуард лично должен был принести Карлу оммаж за Гасконь[297]. Не желая вступать в новую войну, Эдуард согласился на договор, но решил отдать Гасконь своему сыну Эдуарду и отправил принца в Париж[298]. Юный принц Эдуард пересёк Ла-Манш и в сентябре исполнил договорённость[299].

Эдуард ожидал, что Изабелла и его сын теперь вернутся в Англию, но его супруга осталась во Франции и не выказывала намерений уезжать[300][301]. До 1322 года брак Эдуарда и Изабеллы кажется успешным, но ко времени отъезда королевы из Франции в 1325 году отношения между ними значительно ухудшились[302]. Судя по всему, Изабелле сильно не нравился Хью Диспенер Младший, не в последнюю очередь из-за того, что оскорблял женщин высокого статуса[303]. Изабелла стыдилась того, что её трижды пришлось бежать от шотландской армии за время её брака с Эдуардом, и в последнем из этих случаев в 1322 году она винила Хью [304]. Последний мир Эдуарда с Робертом Брюсом нанёс серьёзный ущерб ряду благородных семей, владевших землями в Шотландии, включая Бомонтов, близких друзей Изабеллы[305]. Она также была возмущена конфискацией своих земель в 1324 году. Наконец, Эдуард забрал у неё детей и отдал их под опеку жены Хью Диспенсера[306].

К февралю 1326 года стало ясно, что Изабелла состоит в отношениях с изгнанным лордом Валийской марки Роджером Мортимером[307]. Неясно, когда Изабелла и Мортимер впервые встретились или когда начались их отношения, но они оба хотели удаления от власти Эдуарда и Диспенсеров[308][301][nb 13]. Король призвал сына вернуться, а Карла — вмешаться в ситуацию на его стороне, но это не возымело эффекта[311].

Противники Эдуарда начали собираться вокруг Изабеллы и Мортимера в Париже, и король начал беспокоится о возможности вторжения Мортимера в Англию[312]. Изабелла и Мортимер обратились к Вильгельму, графу Эно, и предложили брак между принцем Эдуардом и дочерью Вильгельма Филиппой[313]. В обмен на этот выгодный союз с наследником английского престола и ощутимое приданое для невесты Вильгельм предложил 132 транспортных корабля и 8 военных кораблей для вторжения в Англию[314]. Принц Эдуард и Филиппа были помолвлены 27 августа, и Изабелла и Мортимер приготовились к своей кампании[315].

Вторжение

В августе и сентябре 1326 года Эдуард мобилизовал укрепления вдоль берегов Англии на случай атаки со стороны Франции или Роджера Мортимера[317]. Флот был собран в портах Портсмута на южном и реки Оруэлл на восточном берегу, а в Нормандию в качестве диверсионной атаки было отправлено 1600 человек[318]. Эдуард издал националистическое воззвание к подданным с призывом защищать королевство, но оно почти не оказало влияния[319]. На местном уровне власть короля была очень хрупка, Диспенсеров мало кто любил, а многие из тех, кому Эдуард доверил защиту королевства, оказались некомпетентны или быстро перешли на сторону противников режима[320]. В порт Оруэлл было приказано явиться 2200 людям для его защиты, но на деле прибыли только 55[321].

Роджер Мортимер, Изабелла и тринадцатилетний принц Эдуард, в компании со сводным братом короля Эдуарда Эдмундом Вудстоком, высадились в порту Оруэлл 24 сентября с небольшой армией и не встретили сопротивления[322]. Враги Диспенсеров быстро начали присоединяться к ним, включая другого сводного брата Эдуарда Томаса Бразертона, Генри Ланкастера, унаследовавшего графство от своего брата Томаса, и ряд высокопоставленных священнослужителей[323]. Расположившись в залах укреплённого и безопасного Тауэра, Эдуард попытался найти поддержку в столице. Лондон восстал против его правительства, и 2 октября король покинул город вместе с Диспенсерами[324][325]. Столица погрузилась в хаос: толпы атаковали оставшихся чиновников и сторонников короля, убили его бывшего казначея Уолтера Степлдона в Соборе Святого Павла и захватили Тауэр, освободив заключённых[326].

Эдуард продолжил двигаться на запад, достигнув Глостера в период между 9 и 12 октября; он надеялся попасть в Уэльс и оттуда собрать армию против Изабеллы и Мортимера[327]. Они отставали ненамного. Прокламации осуждали режим Диспенсеров. День ото дня число их сторонников росло[328]. Эдуард и младший Диспенсер пересекли границу и сели на корабль в Чепстоу, вероятно, пытаясь попасть сначала на Ланди, а затем в Ирландию, где король надеялся найти убежище и собрать новую армию[329][330]. Плохая погода нарушила их планы; им пришлось высадиться в Кардиффе. Эдуард удалился в замок Кайрфилли и попытался сплотить оставшиеся войска[331].

Власть Эдуарда в Англии рухнула: в отсутствии короля фракция Изабеллы взяла на себя управление при поддержке Церкви[332][333]. Её войска окружили Бристоль, где укрывался Хью Диспенсер Старший; он сдался и вскоре был казнён[330]. Эдуард и Хью-младший бежали из своего замка около 2 ноября, оставив драгоценности, значительные припасы и по крайней мере 13000 фунтов; возможно, он всё ещё надеялся достигнуть Ирландию. 16 ноября они были преданы и захвачены поисковым отрядом к северу от Кайрфилли[334]. Эдуард был сначала отвезён в замок Монмут, а затем обратно в Англию, где заключён в крепость Генри Ланкастера в Кенилуэрте[335]. Оставшиеся войска короля в замке Кайрфилли сдались после пяти месяцев осады, в апреле 1327 года [336].

Отречение

Изабелла и Мортимер быстро начали мстить своим побеждённым врагам. Хью Диспенсер Младший был осуждён, провозглашён предателем и приговорён к повешению, потрошению, оскоплению и четвертованию; казнь состоялась 24 ноября 1326 года[337]. Бывший канцлер Эдуарда Роберт Болдок умер в Флитской тюрьме; граф Арундел был обезглавлен[338]. Эдуард, однако, представлял проблему; он всё ещё был мужем Изабеллы и, в принципе, оставался королём, но большая часть новой администрации не хотела допустить его освобождения и возвращения к власти[339].

Установленной процедуры лишения английского короля власти не было[340]. Адам Орлетон, епископ Херефордский, сделал серию публичных заявлений о поведении Эдуарда как короля, а в январе 1327 года в Вестминстере собрался парламент, на котором был поднят вопрос будущего Эдуарда; Эдуард отказался прибыть на собрание[341]. Изначально не имевший чёткой позиции парламент ответил на призывы лондонских толп возвести на престол принца Эдуарда. 12 января ведущие бароны и священнослужители согласились, что Эдуарда II должно заменить на престоле его сыном[342]. На следующий день решение было представлено собранию баронов; было объявлено, что слабое лидерство и личные недостатки Эдуарда привели королевство к катастрофе и что он был неспособен к управлению страной[343].

Вскоре после этого представительство от баронов, духовенства и рыцарей отправилось в Кенилуэрт к королю[344]. 20 января 1327 года Генри Ланкастер и епископы Уинчестерский и Линкольнский встретились с Эдуардом[345][346]. они сообщили Эдуарду, что если тот оставит престол, его сын принц Эдуард станет его преемником, но если он откажется, его сын также может быть лишён наследства, а корона перейдёт другому кандидату[345]. В слезах Эдуард согласился отречься, и 21 января сэр Уильям Трассел, представляя королевство в целом, отозвал свой оммаж и формально окончил правление Эдуарда[347][348]. В Лондон была отправлена прокламация о том, что Эдуард, теперь известный просто как Эдуард Карнарвонский, свободно отрёкся от королевства и что его наследником станет принц Эдуард. Коронация состоялась в Вестминстерском аббатстве 2 февраля 1327 года[349].

Смерть (1327)

Смерть и последствия

Противники нового правительства начали строить планы по освобождению Эдуарда, поэтому Роджер Мортимер решил перевести Эдуарда в более безопасное место — в замок Беркли в Глостершире, куда бывший король прибыл 5 апреля 1327 года[350]. В замке Эдуард оказался под стражей свояка Мортимера Томаса Беркли и Джона Малтреверса, которым на содержание Эдуарда выдавали по 5 фунтов в день. Неясно, насколько хорошо обходились с Эдуардом; в официальных записях говорится о покупке для него предметов роскоши, но некоторые хронисты пишут, что обращались с ним плохо[351]. Ранее считалось, что стихотворение «Жалоба Эдуарда II» было написано Эдуардом во времена своего заключения, но современные учёные в этом сомневаются[352][353][354][355][nb 14].

Новые заговоры для освобождения Эдуарда, в некоторых из которых участвовали доминиканцы и бывшие придворные рыцари, представляли собой предмет беспокойства новой власти; одним таким заговорщикам удалось по меньшей мере попасть в тюрьму замка[356]. Из-за этой угрозы некоторое время Эдуарда секретно переводили из замка в замок, пока в конце лета 1327 года не вернули в Беркли[357]. Нестабильность политической ситуации сохранялась; судя по всему, заговоры для его освобождения не прекращались[358].

23 сентября Эдуарду III сообщили, что в ночь 21 сентября его отец умер в замке Беркли[359]. Большинство историков сходятся на том, что Эдуард II действительно умер в этот день, но существует и версия, описанная ниже, о том, что он скончался намного позже[360][nb 15]. Смерть Эдуарда, как замечает Марк Омрод, пришлась «подозрительно ко времени», так как она значительно упростила политические проблемы Мортимера, и большая часть историков считает, что Эдуард, вероятно, был убит по приказам нового режима, хотя абсолютная уверенность невозможна[361]. Некоторые из тех, кого подозревали в участии в убийстве, включая сэра Томаса Гурни, Малтреверса и Уильяма Окли, позже бежали[362][363][nb 16]. Если Эдуард умер по естественным причинам, то его смерть в заключении могла ускорить депрессия[366].

Правление Изабеллы и Мортимера продлилось недолго. Заключённый ими Нортгемптонский договор с Шотландией был весьма непопулярен[367]. Изабелла и Мортимер приобрели большое состояние и много тратили; критика их действий росла на фоне ухудшения отношений между Мортимером и юным Эдуардом III[368]. В 1330 году в Ноттингемском замке был совершён переворот[369]. Король арестовал Мортимера и казнил его по четырнадцати обвинениям в измене, включая убийство Эдуарда II[370]. Правительство Эдуарда III винило во всех проблемах недавнего времени Мортимера, политически реабилитировав покойного короля[371]. Король пощадил Изабеллу, выделил ей щедрое содержание, и вскоре она вернулась к общественной жизни[372].

Похороны и культ

Тело Эдуарда было забальзамировано в замке Беркли, где оно было представлено местным лидерам из Бристоля и Глостера[373]. 21 октября его отвезли в Глостерское аббатство, и 20 октября Эдуард был похоронен в алтаре, причём, вероятно, похороны были отложены, чтобы Эдуард III мог лично на них присутствовать[374][375][nb 17]. Глостер, вероятно, был выбран, потому что другие аббатства отказались принимать тело короля или им было это запрещено и потому что он находился близко к Беркли[374][376][377][nb 18]. Похороны прошли грандиозно и стоили в целом 351 фунт, включая золочёных львов, покрытые сусальным золотом штандарты и дубовые заграждения для сдерживания ожидавшихся толп[379]. Правительство Эдуарда III, вероятно, пыталось представить недавние политические события как нормальные, таким образом повысив легитимность власти молодого короля[380].

Для похорон была выполнена временная деревянная фигура Эдуарда с медной короной, которую представляли собравшимся вместо тела; это первый известный случай использования портретной скульптуры в таких целях в Англии. Вероятно, это было необходимо из-за состояния тела короля, который был мёртв уже три месяца[381][382]. Сердце Эдуарда было помещено в серебряную шкатулку и позже похоронено с Изабеллой во францисканской церкви в Ньюгейте в Лондоне[383]. Его гробница представляли собой ранний пример английской алебастровой портретной скульптуры с навесом из оолита[384][385]. Эдуард был похоронен в рубашке, койфе и перчатках с его коронации; скульптура представляет его как короля, со скипетром и державой, в короне из листьев клубники[381]. У скульптуры выражена нижняя губа, возможно, она обладает близким портретным сходством с Эдуардом[386][nb 19].

Гробница быстро стала популярным местом, вероятно, при поддержке местных монахов, которым не хватало приманки для пилигримов[384][371]. Обильные пожертвования от посетителей позволили монахам в 1330-х перестроить большую часть церкви[385]. В план церкви были внесены определённые изменения для того, чтобы пилигримы, притягиваемые сообщениями о происходящих у захоронения чудесах, могли ходить вокруг гробницы в больших количествах[388][385]. Хронист Джеффри Бейкер пишет об Эдуарде как о праведном мученике, а Ричард II поддержал безуспешную попытку канонизации Эдуарда в 1395 году[388][389]. В 1855 году гробница была вскрыта: в ней находился деревянный гроб, ещё в хорошем состоянии, а в деревянном — запечатанный свинцовый[390]; [391]. В 2007—2008 годах была проведена серьёзная реставрация гробницы, стоившая более 100000 фунтов[392].

Теории

Вокруг смерти Эдуарда быстро возникло большое количество различных теорий[393]. После казни Мортимера в 1330 году начали распространяться слухи касательно убийства Эдуарда в замке Беркли. Появилась версия о том, что орудием его убийства являлась раскалённая кочерга, воткнутая в задний проход (возможно, её распространение было результатом намеренной пропаганды); эту идею использовали хронисты в середине 1330-х и 1340-х годах, а позже убийство красочно описал Джеффри Бейкер[394][395][396][397]. Она вошла в большую часть позднейших биографий Эдуарда; обычно способ убийства связывают с его возможной гомосексуальностью[398]. Историками эта версия смерти Эдуарда часто оспаривается: они ставят под вопрос логику тюремщиков Эдуарда, убивших его в такой легко обнаружимой манере[399][366][nb 20].

Существуют также теории о том, что Эдуард не умер в 1327 году. Обычно подобные теории основываются на «письме Фиески», отправленном Эдуарду III итальянским священником по имени Мануэло де Фиески. Тот заявил, что Эдуард сбежал из замка Беркли с помощью слуги и стал отшельником в Священной Римской империи[405]. Захороненное в Глостерском соборе тело якобы является телом привратника, которое убийцы представили Изабелле, чтобы избежать наказания[406]. Письмо часто связывают с сообщением о встрече Эдуарда III с мужчиной по имени Уильям Валлиец в 1338 году в Антверпене; этот человек заявлял, что является Эдуардом II[407].

Некоторые части письма отличаются точностью изложения фактов, но другие стороны повествования критикуются историками как неправдоподобные[408][409]. Некоторые историки поддерживают изложенную в нём версию событий. Пол Доэрти сомневается в достоверности письма и личности Уильяма Валлийца, но тем не менее подозревает, что Эдуард мог пережить заключение[410]. Историк-популяризатор Элисон Уэйр верит, что суть описываемых в письме событий верна, и использует письмо в качестве доказательства того, что Изабелла невиновна в убийстве Эдуарда[411]. Историк Иан Мортимер считает, что история из письма Фиески в целом верна, но утверждает, что на самом деле Эдуарда секретно выпустили Мортимер и Изабелла, затем инсценировав его смерть; Эдуард III после прихода к власти поддержал эту версию событий[412][413]. При первой публикации версия Иана Мортимера была раскритикована большинством историков, особенно Дэвидом Карпентером[414][415][nb 21].

Эдуард как король

Царствование, правительство и закон

Большая печать Эдуарда

В конечном счёте, Эдуард не стал хорошим королём; историк Майкл Прествич пишет, что он «был ленив и некомпетентен, подвержен вспышкам гнева из-за маловажных вопросов, но нерешителен, когда дело доходило до важных вопросов», ему вторит Рой Хэйнс, описывающий Эдуарда как «некомпетентного и порочного» и «не человека дела»[46][417]. Эдуард передал своим подчинённым не только рутинные вопросы управления, но и принятие важных правительственных решений — Пьер Шапле делает вывод о том, что он «был не столько некомпетентным королём, сколько относился к правлению с неохотой», предпочитая полагаться на влиятельного заместителя, как Пирс Гавестон или Хью Диспенсер Младший[418]. Поддержка Эдуардом своих фаворитов имела серьёзные политические последствия, хотя он попытался купить верность более широкой знати через раздачу денег[419]. Эдуард, однако, мог интересоваться мелкими вопросами управления и иногда принимал деятельное участие в решении широкого круга вопросов управления Англией и другими владениями[420][nb 22].

Одной из проблем большей части правления Эдуарда была нехватка денег; из оставленных его отцом долгом в 1320-х годах около 60000 фунтов оставались невыплаченными[12][424]. За время правления Эдуарда сменилось немало казначеев и других связанных с финансами чиновников, мало кто задерживался на посту надолго; казна пополнялась за счёт сбора часто непопулярных налогов и реквизиции товаров. Он также сделал много займов, сначала через семью Фрескобальди, а затем через своего банкира Антонио Пессагно[425][194]. К концу правления Эдуард проявлял большой интерес к финансовым вопросам, не доверяя собственным чиновникам и пытаясь снизить расходы на собственный двор для улучшения состояния казны[426][427].

Эдуард был ответственен за осуществление королевского правосудия через сеть судей и чиновников[421]. Неясно, в какой степени Эдуард лично был вовлечён в работу судов в стране, но, судя по всему, он принимал некоторое участие в ней в первую половину правления и неоднократно вмешивался лично после 1322 года[428]. Эдуард широко использовал римское право, выступая в защиту своих действий и фаворитом, что могло вызвать критику со стороны видевших в этом отказ от основных принципов английского общего права[429]. Современники также критиковали Эдуарда за то, что он позволил Диспенсерам эксплуатировать королевскую судебную систему в собственных целях; Диспенсеры определённо злоупотребляли системой, хотя неясно, в каком масштабе[430]. В правление Эдуарда по Англии распространились вооружённые банды и случаи насилия, что дестабилизировало положение многих местных джентри; большая часть Ирландии также сошла в анархию[431][432][433].

В правление Эдуарда выросла роль парламента в принятии политических решений и ответе на петиции, хотя, как отмечает историк Клэр Валенте, собрания всё ещё были «событием в той же мере, в какой институтом»[434][435][436]. После 1311 года в парламент начали входить, помимо баронов, представители рыцарей и горожан, которые позже составят Палату общин[437]. Хотя парламент часто выступал против введения новых налогов, активную оппозицию Эдуарду составляли бароны, а не сам парламент, хотя бароны пытались использовать парламентские собрания для придания легитимности своим политическим требованиям[438][439]. Сопротивлявшись многие годы, во вторую половину своего правления Эдуард начал вмешиваться в деятельность парламента для достижения собственных политических целей[440]. Неясно, был ли в 1327 году Эдуард низложен формальным собранием парламента или просто собранием политических классов вместе с существующим парламентом[441].

Двор

У королевского двора Эдуарда не было постоянного местоположения, он путешествовал по стране вместе с королём[442]. Находясь в Вестминистерском дворце, двор занимал комплекс из двух холлов, семи палат и трёх капелл, а также других более маленьких комнат, но в связи с шотландским конфликтом большую часть двор проводил в Йоркшире и Нортумбрии[443][444]. В центре двора находился королевский хаусхолд Эдуарда, в свою очередь разделённый на «холл» и «палату»; размер хаусхолда варьировался, но в 1317 году в него входило около 500 человек, включая рыцарей, оруженосцев, служащих кухни и конюшен[445]. Хаусхолд был окружён более широкой группой придворных и, судя по всему, также привлекал круг проституток и криминальных элементов[446].

Музыка и менестрели пользовались большой популярностью при дворе Эдуарда, в отличие от охоты, которая кажется менее важным занятием; мало внимания уделяется и турнирам[447]. Эдуард интересовался зданиями и картинами больше, чем литературными работами, которые при дворе мало спонсировались[448]. Широко использовались золотые и серебряные блюда, драгоценные камни и эмали[449][nb 23]. Эдуард держал в качестве питомца верблюда, а в молодости возил с собой льва во время шотландской кампании[450]. Развлечения двора могли носить экзотический характер: в 1312 году перед ним выступал итальянский заклинатель змей, а на следующий год — 54 обнажённых французских танцовщицы[451][450][444].

Религия

Подход Эдуарда к религии был нормальным для того времени; историк Майкл Прествич описывает его как «человека исключительно традиционных религиозных воззрений». При его дворе ежедневно велись службы и раздавалось подаяние, и Эдуард благословлял больных, хотя делал это реже, чем свои предшественники[452]. Эдуард оставался близок к доминиканцам, участвовавшим в его образовании, и следовал их советам, когда в 1319 году попросил у Папы разрешения быть помазанным святым маслом святого Томаса Кентерберийского; прошение было отклонено[453]. Эдуард поддерживал расширение университетов, основав Кингс-холл в Кембридже для содействия обучению религиозному и гражданскому праву, Ориель-колледж в Оксфорде и недолго просуществовавший университет в Дублине[429][454].

Эдуард находился в хороших отношениях с Климентом V, несмотря на частое вмешательство короля в дела Английской церкви, включая наказание епископов, с которыми он был несогласен[455][456]. При поддержке Клемента Эдуард попытался заручиться финансовой поддержкой Английской церкви для кампаний в Шотландии, включая сбор налогов и займы из собранных на крестовые походы средств[457]. Английская церковь относительно мало пыталась повлиять на поведение Эдуарда, возможно, из-за забот епископов о собственном благополучии[458].

Избранный в 1316 году Иоанн XXII искал поддержки Эдуарда для нового крестового похода и в целом поддерживал короля политически. В 1317 году в обмен на папскую поддержку в войне с Шотландией Эдуард согласился возобновить ежегодные выплаты Папскому престолу, на которые в 1213 году согласился король Иоанн; Эдуард вскоре прекратил платежи и так и не принёс оммаж, который также был частью соглашения 1213 года[456]. В 1325 году Эдуард попросил папу Иоанна приказать Церкви Ирландии открыто проповедовать в пользу его права на правление островом и пригрозить отлучением его противникам[459].

Историография

Из-за того, что хроники часто писались в поддержку определённой стороны, ни один хронист того времени не выступает как полностью достойный доверия или беспристрастный, но ясно, что большинство современных Эдуарду авторов относились к нему весьма критически[24][460][461]. Polychronicon, Vita Edwardi Secundi, Vita et Mors Edwardi Secundi и Gesta Edwardi de Carnarvon, к примеру, осуждают личность короля, его привычки и выбор соратников[462]. Другие документы его правления передают критику Эдуарда его современниками, включая Церковь и его собственных приближённых[463]. О нём слагались памфлеты с жалобами и неудачах в войне и правительственном гнете[464]. Во второй половине XIV века некоторые хронисты, включая Джеффри Бейкера, реабилитировали Эдуарда, представляя его как его как мученика и потенциального святого, хотя эта традиция вскоре прервалась[465].

Историки в XVI и XVII веках уделяли наибольшее внимание отношениям Эдуарда с Гавестоном, сравнивая правление Эдуарда и события вокруг отношений герцога д’Эпернона с королём Франции Генрихом III и герцога Бекингема с Карлом I[466]. В первой половине XIX века Чарльз Диккенс и Чарльз Найт, среди прочих, популяризовали фигуру Эдуарда среди викторианской публики, фокусируясь на отношениях короля с его фаворитами и всё больше ссылаясь на его возможную гомосексуальность[467]. С 1870-х годов, однако, открытое академическое обсуждение ориентации Эдуарда было ограничено меняющимися английскими ценностями. К началу XX века правительство советовало английским школам избегать обсуждения личной жизни Эуарда на уроках истории[468]. Взгляды на ориентацию Эдуарда продолжили развиваться в последующие годы[49].

К концу XIX века большая часть административных данных периода была доступна историкам, в том числе Уильяму Стаббсу, Томасу Тауту и Дж. С. Дэйвису, в центре внимания которых стояло развитие конституционной и правительственной системы Англии во время царствования Эдуарда[469]. Хотя они критически относились к «неадекватности» Эдуарда как короля, они подчёркивали развитие роли парламента и снижение личной королевской власти, в чём видели положительное развитие[470][471]. Модель рассмотрения правления Эдуарда в историографии изменилась в 1970-х годах; новый курс был поддержан публикацией новых документов периода в последней четверти XX века[469]. В работах Джеффри Дентона, Джеффри Гамильтона, Джона Мэддикотта и Сеймура Филлипса внимание переносится на роль в конфликте отдельных лидеров[472][473]. За исключением работ Хильды Джонстоун о ранней жизни Эдуарда и исследований Натали Фрайд о его последних годах, в центре важных исторических исследований оказались ведущие магнаты, а не сам Эдуард, до появления существенных биографий короля, опубликованных Роем Хэйнсом и Сеймуром Филлипсом в 2003 и 2011 годах[474][475][472][476][477].

В культуре

Современный образ Эдуарда сложился под влиянием нескольких пьес[478]. Работа Кристофера Марло «Эдуард II», впервые поставленная около 1592 года, рассказывает об отношениях Эдуарда с Пирсом Гавестоном, отражая идеи XVI века об отношениях между монархами и их фаворитами[479][480]. Марло представляет смерть Эдуарда как убийство, сравнивая её с мученичеством; хотя Марло не описывает орудие убийства Эдуарда, постановки обычно следовали традиционной истории о раскалённой кочерге[480]. Персонаж Эдуарда в пьесе сравнивался с современниками Марло Яковом I и королём Франции Генрихом III; возможно, он повлиял на образ Ричарда II у Уильяма Шекспира[481][482]. Та же тема была выбрана в XVII веке драматургом Беном Джонсоном для своей незаконченной работы «Падение Мортимера»[479].

Режиссёр Дерек Джармен экранизовал пьесу Марло в 1991 году, создав постмодерновый пастиш оригинала. В фильме Эдуард представлен сильным, явно гомосексуальным лидером, которого в конце концов побеждают могущественные враги[483][484]. Версия Jarman следует за письмом Фиески: Эдуард сбегает из плена[485]. На современный образ Эдуарда повлияло и его появление в фильме Мела Гибсона 1995 года «Храброе сердце», где он, напротив, представлен слабым и гомосексуальным неявно — он носит шёлковые одежды и пользуется косметическими средствами, избегает компании женщин и неспособен вести военные действий против шотландцев[486][483][487]. Фильм подвергся критике за исторические неточности и негативное изображение гомосексуальности[488].

Пьеса Марло также была использована Дэвидом Бинтли как основа для балета «Эдуард II», поставленного в 1995 году; музыка к балету сформировала часть написанной в 2000 году одноимённой симфонии композитора Джона МакКейба[478]. Картина Маркуса Стоуна «Эдуард II и Пирс Гавестон» намекает на гомосексуальные отношения пары, избегая открытости по этому поводу; изначально она была выставлена в Королевской академии художеств в 1872 году, но в последующие десятилетия маргинализована из-за роста чувствительности предмета гомосексуальности[489].

Эдуард II является одним из центральных героев романа «Ангел, стоящий на солнце» Дениса Гербера.

Дети

У Эдуарда II и Изабеллы было четыре ребёнка[490][90]:

  1. Эдуард III (13 ноября 1312 – 21 июня 1377).
  2. Джон Элтемский (15 августа 1316 – 13 сентября 1336).
  3. Элеонора Вудстокская (18 июня 1318 – 22 апреля 1355).
  4. Джоан Тауэрская (5 июля 1321 – 7 сентября 1362).

У Эдуарда также был незаконный сын Адам Фицрой (ок. 1307–1322), сопровождавший отца в шотландских кампаниях 1322 года и вскоре скончавшийся[491][492].

Предки

Предки Эдуарда II
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
8. Иоанн Безземельный
 
 
 
 
 
 
 
4. Генрих III
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
9. Изабелла Ангулемская
 
 
 
 
 
 
 
2. Эдуард I
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
10. Раймунд Беренгер IV
 
 
 
 
 
 
 
5. Элеонора Прованская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
11. Беатриса Савойская
 
 
 
 
 
 
 
1. Эдуард II
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
12. Альфонсо IX
 
 
 
 
 
 
 
6. Фернандо III
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
13. Беренгария Кастильская
 
 
 
 
 
 
 
3. Элеонора Кастильская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
14. Симон де Даммартен
 
 
 
 
 
 
 
7. Жанна де Даммартен
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
15. Мария де Понтье
 
 
 
 
 
 

Напишите отзыв о статье "Эдуард II"

Комментарии

  1. Аккуратный перевод средневековых денег в современные цены невозможен. Для сравнения, Эдуард I потратил около 15 000 фунтов на постройку замка и городских стен Коуни, а ежегодный доход такого аристократа XIV века, как Ричард ле Скруп, составлял около 600 фунтов[14][15].
  2. Ранние автора считали Эдуарда II плохо образованным человеком, в основном потому, что он принёс клятву при коронации на французском, а не на латыни, и из-за его интереса к сельскому хозяйству. Использование французского при коронации больше не трактуется подобным образом, но свидетельств, способных пролить свет на уровень образованности Эдуарда, немного. Выводы о низком интеллекте, основанные на интересе короля к ремеслу, также больше не считаются верными [32][31][33].
  3. Историк Сеймур Филлипс считает более вероятным, что Эдуард в некоторой степени знал латынь; Рой Хэйнс менее уверен[32][31].
  4. В ранних исторических описаниях Эдуарда предполагалось, что его детство было омрачено недостатком связи с семьёй и отсутствием семейного чувства, что повлияло на его характер и дальнейшие проблемы; хотя его отец, Эдуард I, продолжает считаться «вспыльчивой и требовательной» фигурой, детство Эдуарда больше не рассматривается как необычное для того периода или особо одинокое[35][37][38].
  5. Историк Сеймур Филлипс, однако, отмечает, что имеется относительно мало свидетельств в поддержку заявлений современников о любви Эдуарда проводить время в сельской местности[49].
  6. Современники критиковали Эдуарда II за то, что он поддерживал Гавестона больше, чем своих единокровных братьев, хотя детальное исследование Элисон Маршалл показывает большую щедрость по отношению к ним; Маршалл пишет, что «на сей раз» критика в отношении Эдуарда была несправедлива[62].
  7. Английская кампания 1306 года в Шотландии носила жестокий характер, и хронист Уильям Ришенгер возложил ответственность за беспощадные нападения на местное население на принца Эдуарда; историк Сеймур Филлипс отмечает, что многие из других сообщений Ришенгера не отличаются достоверностью, и подвергает сомнению наиболее радикальные заявления хроники[77].
  8. Джон Босуэлл выстраивает одно из известнейших рассуждений в поддержку того, что Эдуард и Гавестон были любовниками. Джеффри Гамильтон поддерживает идею о сексуальной составляющей отношений, но не считает, что она была главной. Историк Майкл Прествич склоняется к версии о том, что Эдуард и Гавестон стали побратимами, но с «сексуальным элементом» в этих отношениях и отношениях Эдуарда с Диспенсером; суждения Роя Хэйнса перекликаются с Прествичем; Мири Рубин выступает в поддержку того, что они были друзьями при «очень сильных рабочих отношениях»; Сеймур Филлипс полагает, что, вероятнее всего, Эдуард считал Гавестона побратимом[49][88][89][90][91][92].
  9. Несмотря на то, что Эдуард назначил Пирса Гавестона графом Корнуоллом в 1307 году, королевская канцелярия отказывалось признавать за Гавестоном этот титул до 1309 года[112].
  10. Легенда, согласно которой Эдуард I попросил сына поклясться выварить его тело, сжечь плоть и возить кости с воюющей в Шотландии армией, появилась позднее[109][114].
  11. Неясно, кто и с какими намерениями написал эту часть коронационной клятвы. Историки спорят, в частности, по поводу времени латинской фразы aura eslau — в клятве может говориться не о будущих законах, а об уважении уже существующих законов и обычаев. Также неясно, в какой степени изменения коронационной клятвы были связаны с более широкими политическими разногласиями между Эдуардом и баронами, а не с более конкретным беспокойством насчёт позиции Гавестона[125][126].
  12. Наследство Гилберта де Клера, последнего графа Глостера, погибшего в битве при Бэннокбёрне, было разделено между тремя его сёстрами, одна из которых уже была замужем за Хью ле Диспенсером-младшим[213][207].
  13. Историк Рой Хэйнс подчёркивает отсутствие свидетельств более ранних отношений, а Пол Доэрти доказывает, что не имеется свидетельств их близкого знакомства до декабря 1325 года, хотя подозревает, что к 1323 году они были друзьями. Соглашаясь с тем, что документальные свидетельства отсутствуют, Иан Мортимер занимает более радикальную позицию, считая, что Изабелла и Мортимер встретились намного раньше и что Изабелла помогла Мортимеру сбежать из Тауэра в 1323 году[309][310][301].
  14. Вивиан Гэлбрейт (Vivian Galbraith) занимает скептическую позицию; Мэй Маккисак не делает определённых выводов, отмечая, что «если он и правда был автором англо-нормандской жалобы, ему приписываемой, он знал кое-что о стихосложении»; М. Смоллвуд говорит, что «вопрос авторства не решён»; Клэр Валенте пишет: «Я думаю, маловероятно, что Эдуард II написал это стихотворение»[352][353][354][355].
  15. Принятой большим числом историков версии смерти Эдуарда придерживаются, в частности, Сеймур Филлипс, который пишет, что «возможно, он был убит, вероятно, задушен»; Рой Хэйнс, считающий, что король, вероятно, был убит и что «есть мало оснований сомневаться в том, что тело Эдуарда Карнарвонского покоилось там [собор Глостера] с декабря 1327 года или около того»; Мира Рубин, приходящая к выводу о том, что Эдуард мог быть убит; Майкл Прествич, не сомневающийся в том, что смерть Эдуарда II была результатом заговора Мортимера, и что он «почти наверняка умер в Беркли»; Джон Бёрден, верящий, что Мортимер приказал убить Эдуарда и что король был похоронен в Глостере; Марк Омрод, доказывающий, что Эдуард, вероятно, был убит и похоронен в Глостере; Джеффри Гамильтон, считающий версию о том, что Эдуард пережил Беркли, «фантастической»; и Крис Гивн-Уилсон, верящий, что «почти наверняка» Эдуард умер в ночь 21 сентября и был убит[360].
  16. Эдуард III пощадил Томаса Беркли после того, как в 1331 году суд присяжных заключил, что он не участвовал в убийстве покойного короля. Те же присяжные решили, что Уильям Окли и Гурни были виновны. Об Окли больше не слышали, но Гурни бежал в Европу и был схвачен в Неаполе; он умер по дороге обратно в Англию. Джону Малтреверсу не предъявлялось официальных обвинений в убийстве Эдуарда II, но он уехал в Европу и оттуда связался с Эдуардом III, возможно, чтобы заключить сделку и рассказать то, что знал о событиях 1327 года; в конце концов, в 1364 году, ему было позволено вернуться в Англию[364][365].
  17. Историк Джоэль Бёрден отмечает, что подобная задержка похорон не была чем-то необычным для того времени; тела многих других королевских особ, включая Эдуарда I и Изабеллы Французской, оставались незахороненными аналогичный период[374].
  18. Хотя к XIV веку английских монархов обычно хоронили в Вестминстерском аббатстве, эта практика ещё не была формализована[378].
  19. Ранние исследователи писали, что Эдуард был представлен в идеализированном виде, но в более современных работах подчёркивается вероятное сходство с покойным[386][387].
  20. В самых ранних источниках смерть Эдуарда или вообще не рассматривается как убийство, или же говорится об удушении. Первыми источниками, которые успешно популяризовали идею об убийстве через анус, были хроники Brut и Polychronicon в середине 1330-х годов и 1340-х годах соответственно. Один из биографов Эдуарда, Сеймур Филлипс пишет, что удушение более вероятно, отмечая, что, хотя история о горячей кочерге может быть правдой, она подозрительно похожа на более ранние сообщения об убийстве короля Эдмунда Железнобокого; схожесть подчёркивается и Ианом Мортимером и Пьером Шапле. Иан Мортимер, который считает, что Эдуард не умер в 1327 году, естественно является противником этой теории. Пол Доэрти замечает, что современные историки относятся к «сенсационному описанию смерти Эдуарда более чем скептически». Майкл Прествич пишет, что большая часть истории Джеффри Бейкера «принадлежит к миру скорее романа, чем истории», но указывает, что Эдуард "вполне возможно" умер от введения раскалённой кочерги[400][401][402][403][404].
  21. Теория о том, что Эдуард II пережил своё заключение, критикуется в рецензии Дэвида Карпентера в London Review of Books и биографии короля за авторством Роя Хэйнса[415][416].
  22. Большинство историков предполагают, что участие Эдуарда в управлении страной усилилось в 1320-х годах, хотя Майкл Прествич считает, что многие из поздних писем Эдуарда по правительственным вопросам писались за него Диспенсерами. В целом современные историки подчёркивают роль Эдуарда в управлении страной в поздний период, даже если не утверждают, что король был в этом компетентен или успешен. Мири Рубин считает, что он «активно участвовал» в работе правительства и изображает Эдуарда с более положительной стороны; Энтони Массон подчёркивает участие Эдуарда в разработке законодательства; Сеймур Филлипс утверждает, что Эдуард принимал больше участие в работе правительства, чем считалось раньше, хотя его интерес был «нерегулярен и непредсказуем» и король находился под серьёзным влиянием своих советников; Рой Хэйнс отмечает «особенность» участия Эдуарда в делах и главенствующую роль Диспенсеров в формировании политики, но не доходит до крайности позиции Прествича[404][420][421][422][423].
  23. Среди более странных ценностей Эдарда был кувшин якобы из яйца грифона[449].

Примечания

  1. 1 2 Haines, 2003, p. 3.
  2. Prestwich, 1988, pp. 13–14.
  3. Prestwich, 2003, p. 33.
  4. Prestwich, 2003, pp. 5–6.
  5. 1 2 Prestwich, 2003, p. 38.
  6. 1 2 Phillips, 2011, p. 5.
  7. Given-Wilson, 1996, pp. 29–30.
  8. Gillingham, John. [www.the-tls.co.uk/tls/reviews/history/article750063.ece Hard on Wales]. Times Literary Supplement (11 июля 2008). Проверено 3 июня 2016.
  9. Haines, 2003, p. 25.
  10. Haines, 2003, p. 241.
  11. 1 2 3 Brown, 1988, p. 575.
  12. 1 2 3 Phillips, 2011, p. 129.
  13. Prestwich, 2003, pp. 30–31, 93–94.
  14. Ashbee, 2007, p. 9.
  15. Given-Wilson, 1996, p. 157.
  16. Phillips, 2011, pp. 33, 36.
  17. Phillips, 2011, pp. 35–36.
  18. Coote, 2000, pp. 84–86.
  19. Phillips, 2011, p. 36.
  20. Haines, 2003, pp. 3–4.
  21. Phillips, 2011, p. 39.
  22. 1 2 Phillips, 2011, p. 40.
  23. Phillips, 2011, pp. 37, 47.
  24. 1 2 Chaplais, 1994, p. 5.
  25. Haines, 2003, p. 4.
  26. Phillips, 2011, p. 47.
  27. Phillips, 2011, p. 48.
  28. Phillips, 2006, p. 226.
  29. Phillips, 2011, pp. 53–54.
  30. Phillips, 2011, pp. 55–57.
  31. 1 2 3 Haines, 2003, p. 11.
  32. 1 2 Phillips, 2006, pp. 53.
  33. Haines, 2003, pp. 45–46.
  34. Phillips, 2011, p. 60.
  35. 1 2 Hamilton, 2006, pp. 5–6.
  36. Phillips, 2011, p. 45.
  37. Phillips, 2011, pp. 43–45.
  38. Haines, 2003, pp. 4–5.
  39. Hamilton, 2006, pp. 6–8.
  40. Phillips, 2011, pp. 73–74.
  41. Phillips, 2011, pp. 37, 74.
  42. Hamilton, 2006, p. 9.
  43. Hamilton, 2006, p. 6.
  44. Prestwich, 2003, p. 71.
  45. 1 2 Phillips, 2011, p. 41.
  46. 1 2 Prestwich, 2003, p. 73.
  47. Phillips, 2011, p. 61.
  48. Phillips, 2011, pp. 72–73.
  49. 1 2 3 4 5 6 7 Prestwich, 2003, p. 72.
  50. Phillips, 2011, p. 72.
  51. Haines, 2003, p. 19.
  52. Phillips, 2011, p. 42.
  53. Phillips, 2011, p. 43.
  54. Phillips, 2011, pp. 77–78.
  55. Hallam, 2001, p. 360.
  56. Phillips, 2011, pp. 78–79.
  57. Phillips, 2011, pp. 80–81.
  58. Rubin, 2006, p. 30.
  59. 1 2 Brown, 1988, p. 574.
  60. Phillips, 2011, pp. 81–82.
  61. Marshall, 2006, p. 190.
  62. 1 2 Marshall, 2006, pp. 198–199.
  63. Phillips, 2011, pp. 82–84.
  64. Phillips, 2011, pp. 85–87.
  65. Phillips, 2011, pp. 88–90.
  66. Phillips, 2011, pp. 91–93.
  67. 1 2 Phillips, 2011, pp. 94–95.
  68. Phillips, 2011, pp. 104–105.
  69. Phillips, 2011, pp. 95–96.
  70. Phillips, 2011, p. 107.
  71. Phillips, 2011, p. 109.
  72. Phillips, 2011, pp. 109–111.
  73. Phillips, 2011, p. 111.
  74. Rubin, 2006, pp. 29–30.
  75. Haines, 2003, pp. 16–17.
  76. Phillips, 2011, pp. 111–115.
  77. Phillips, 2006, pp. 113–115.
  78. Phillips, 2011, pp. 116–117.
  79. Phillips, 2011, p. 96.
  80. Phillips, 2011, pp. 96–97.
  81. Phillips, 2011, pp. 96–97, 120.
  82. Chaplais, 1994, p. 4.
  83. Phillips, 2011, pp. 112; 120–121.
  84. Phillips, 2011, pp. 120–121.
  85. Phillips, 2011, pp. 120–123.
  86. 1 2 Haines, 2003, pp. 20–21.
  87. Ormrod, 2006, p. 22.
  88. Haines, 2003, p. 374.
  89. 1 2 3 Rubin, 2006, p. 31.
  90. 1 2 3 4 5 6 Phillips, 2011, p. 102.
  91. Ormrod, 2006, p. 23.
  92. Hamilton, 2010, pp. 98–99.
  93. Ormrod, 2006, pp. 23–25.
  94. Prestwich, 2006, p. 70.
  95. Prestwich, 2006, p. 71.
  96. Phillips, 2011, p. 101.
  97. Haines, 2003, pp. 42–43.
  98. Phillips, 2011, p. 97.
  99. Mortimer, 2006, p. 50.
  100. 1 2 Mortimer, 2006, p. 52.
  101. Mortimer, 2006, pp. 51–53.
  102. Prestwich, 2006, pp. 70–71.
  103. Chaplais, 1994, p. 9.
  104. Phillips, 2011, p. 99.
  105. Phillips, 2011, p. 100.
  106. Chaplais, 1994, pp. 11–13.
  107. Chaplais, 1994, pp. 14–19.
  108. Chaplais, 1994, pp. 20–22.
  109. 1 2 Phillips, 2011, p. 123.
  110. Phillips, 2011, pp. 125–126.
  111. Phillips, 2011, pp. 126–127.
  112. Chaplais, 1994, p. 53.
  113. Phillips, 2011, p. 131.
  114. Prestwich, 1988, p. 557.
  115. Phillips, 2011, p. 132.
  116. Phillips, 2011, p. 133.
  117. Chaplais, 1994, pp. 34–41.
  118. Brown, 1988, pp. 574–575, 578, 584.
  119. 1 2 Phillips, 2011, pp. 131–134.
  120. Haines, 2003, p. 52.
  121. Phillips, 2011, p. 135.
  122. Phillips, 2011, pp. 135, 139–140.
  123. Phillips, 2011, p. 140.
  124. Phillips, 2011, p. 141.
  125. 1 2 Phillips, 2011, pp. 140–143.
  126. 1 2 Haines, 2003, pp. 56–58.
  127. Phillips, 2011, p. 144.
  128. Haines, 2003, p. 61.
  129. Haines, 2003, p. 93.
  130. Prestwich, 2003, p. 74.
  131. Phillips, 2011, pp. 135–137.
  132. Phillips, 2011, pp. 136–138.
  133. Phillips, 2011, pp. 144–146.
  134. Chaplais, 1994, p. 44.
  135. Phillips, 2011, pp. 146–147.
  136. Phillips, 2011, p. 146.
  137. Phillips, 2011, pp. 147–149.
  138. Phillips, 2011, pp. 149–150.
  139. Phillips, 2011, pp. 150–151.
  140. Phillips, 2011, p. 151.
  141. Phillips, 2011, pp. 152–153.
  142. Phillips, 2011, pp. 154–155.
  143. Phillips, 2011, pp. 156–157.
  144. Phillips, 2011, p. 155.
  145. Phillips, 2011, pp. 155, 157–158.
  146. Phillips, 2011, p. 158.
  147. Phillips, 2011, p. 159.
  148. Phillips, 2011, p. 160.
  149. 1 2 Phillips, 2011, p. 161.
  150. Chaplais, 1994, p. 68.
  151. Phillips, 2011, p. 162.
  152. Phillips, 2011, pp. 162–163.
  153. Phillips, 2011, p. 163.
  154. Phillips, 2011, pp. 163–164.
  155. Phillips, 2011, pp. 164–166.
  156. Phillips, 2011, p. 166.
  157. Phillips, 2011, pp. 167–170.
  158. Phillips, 2011, pp. 169–171.
  159. Phillips, 2011, p. 176.
  160. Haines, 2003, p. 76.
  161. Phillips, 2011, pp. 177–178.
  162. Phillips, 2011, pp. 178–179, 182.
  163. Phillips, 2011, pp. 180–181.
  164. Phillips, 2011, pp. 182.
  165. Phillips, 2011, pp. 152, 174–175.
  166. Phillips, 2011, pp. 182, 276.
  167. Prestwich, 2003, p. 77.
  168. Haines, 2003, pp. 82–83, 87, 95.
  169. Phillips, 2011, pp. 182–184.
  170. Phillips, 2011, pp. 184–185.
  171. 1 2 Chaplais, 1994, p. 82.
  172. Phillips, 2011, pp. 186–187.
  173. Phillips, 2011, p. 187.
  174. Phillips, 2011, pp. 187–188.
  175. Hamilton, 1991, pp. 202–204.
  176. Phillips, 2011, p. 189.
  177. Haines, 2003, pp. 86–87.
  178. Phillips, 2011, pp. 189–190.
  179. Phillips, 2011, pp. 190–191.
  180. Chaplais, 1994, p. 88.
  181. Phillips, 2011, p. 241.
  182. 1 2 Chaplais, 1994, p. 89.
  183. Phillips, 2011, p. 192.
  184. Phillips, 2011, p. 191.
  185. Haines, 2003, p. 86.
  186. Phillips, 2011, pp. 193–196, 199–200.
  187. Phillips, 2011, pp. 206–208.
  188. Phillips, 2011, pp. 207–920.
  189. Phillips, 2011, pp. 209–211.
  190. Phillips, 2011, pp. 210–211.
  191. Phillips, 2011, p. 213.
  192. Phillips, 2011, p. 214.
  193. Phillips, 2011, p. 217.
  194. 1 2 Phillips, 2011, pp. 218–219.
  195. Prestwich, 2003, p. 16.
  196. Phillips, 2011, pp. 225–226.
  197. 1 2 Phillips, 2011, pp. 223–224.
  198. Phillips, 2011, pp. 225–227.
  199. Haines, 2003, p. 94.
  200. Phillips, 2011, pp. 223, 227–228.
  201. Phillips, 2011, pp. 228–229.
  202. Phillips, 2011, p. 230.
  203. Phillips, 2011, pp. 231–232.
  204. Phillips, 2011, p. 232.
  205. 1 2 Phillips, 2011, p. 233.
  206. Phillips, 2011, pp. 234–236.
  207. 1 2 Haines, 2003, p. 259.
  208. Phillips, 2011, pp. 233, 238.
  209. Phillips, 2011, pp. 239, 243.
  210. Phillips, 2011, pp. 246, 267, 276.
  211. Haines, 2003, p. 104.
  212. Phillips, 2011, pp. 280, 282–283, 294.
  213. 1 2 3 Tebbit, 2005, p. 205.
  214. Phillips, 2011, pp. 308, 330.
  215. Haines, 2003, p. 112.
  216. 1 2 Jordan, 1996, p. 171.
  217. Phillips, 2011, pp. 252–253.
  218. Phillips, 2011, p. 253.
  219. Jordan, 1996, pp. 172–174.
  220. Ormrod, 2011, pp. 16–17.
  221. Phillips, 2011, pp. 248, 281, 329, 343–348.
  222. Phillips, 2011, pp. 343–348.
  223. Haines, 2003, p. 97.
  224. Phillips, 2011, pp. 248, 253–54.
  225. Phillips, 2011, pp. 256–258.
  226. Phillips, 2011, pp. 247–248.
  227. Haines, 2003, pp. 98–99.
  228. Rubin, 2006, pp. 17, 36.
  229. Phillips, 2011, p. 328.
  230. Phillips, 2011, p. 277.
  231. 1 2 Haines, 2003, pp. 43–44.
  232. Childs, 1991, pp. 160–162.
  233. Tebbit, 2005, p. 201.
  234. Haines, 2003, pp. 104–105.
  235. Phillips, 2011, p. 336.
  236. Phillips, 2011, pp. 372–378.
  237. Haines, 2003, pp. 121–123.
  238. Phillips, 2011, pp. 364–365.
  239. Phillips, 2011, pp. 365–366.
  240. Phillips, 2011, pp. 364, 366–367.
  241. Phillips, 2011, pp. 367–368.
  242. Phillips, 2011, pp. 374–375.
  243. Phillips, 2011, pp. 375–377.
  244. Phillips, 2011, pp. 376–377.
  245. Phillips, 2011, pp. 377–379.
  246. Jordan, 1996, p. 84.
  247. Phillips, 2011, pp. 383–387.
  248. Phillips, 2011, p. 390.
  249. Haines, 2003, pp. 128–129.
  250. Phillips, 2011, p. 394.
  251. Phillips, 2011, pp. 395–397.
  252. Phillips, 2011, p. 397.
  253. Phillips, 2011, pp. 397–398.
  254. Phillips, 2011, pp. 399–400.
  255. Phillips, 2011, pp. 400–401.
  256. Phillips, 2011, pp. 403–404.
  257. Phillips, 2011, p. 404.
  258. Phillips, 2011, pp. 406–407.
  259. Phillips, 2011, p. 408.
  260. Phillips, 2011, pp. 408–409.
  261. Haines, 2003, p. 141.
  262. Phillips, 2011, pp. 410–411.
  263. Phillips, 2011, pp. 411–413.
  264. Haines, 2003, p. 144.
  265. Phillips, 2011, p. 425.
  266. Phillips, 2011, p. 417.
  267. Phillips, 2011, p. 419.
  268. Haines, 2003, p. 151.
  269. Phillips, 2011, pp. 423–425.
  270. Phillips, 2011, pp. 426–427.
  271. Phillips, 2011, pp. 428–431.
  272. Phillips, 2011, p. 433.
  273. Phillips, 2011, pp. 423–433.
  274. Haines, 2003, p. 148.
  275. Phillips, 2011, pp. 434–435.
  276. Haines, 2003, p. 273.
  277. Phillips, 2011, pp. 440–442, 445.
  278. Phillips, 2011, pp. 445–446.
  279. Haines, 2003, p. 157.
  280. Phillips, 2011, p. 436.
  281. Phillips, 2011, pp. 419–420.
  282. Phillips, 2011, pp. 438, 440–441.
  283. Phillips, 2011, pp. 455–456.
  284. Phillips, 2011, p. 456.
  285. Phillips, 2011, pp. 456–457.
  286. Phillips, 2011, pp. 461–462.
  287. Haines, 2003, pp. 274–275.
  288. Phillips, 2011, pp. 461, 464–465.
  289. 1 2 Phillips, 2011, p. 464.
  290. Phillips, 2011, p. 466.
  291. Phillips, 2011, p. 467.
  292. Phillips, 2011, p. 468.
  293. Phillips, 2011, p. 469.
  294. Phillips, 2011, p. 470.
  295. Phillips, 2011, pp. 470–471.
  296. Phillips, 2011, p. 472.
  297. Phillips, 2011, pp. 472–473.
  298. Phillips, 2011, pp. 473–476.
  299. Phillips, 2011, p. 479.
  300. Phillips, 2011, pp. 485–486.
  301. 1 2 3 Haines, 2003, p. 169.
  302. Doherty, 2004, pp. 78–79.
  303. Doherty, 2004, pp. 74–75.
  304. Doherty, 2004, pp. 75–77.
  305. Phillips, 2011, pp. 437–438.
  306. Doherty, 2004, pp. 79–80.
  307. Phillips, 2011, pp. 488–489.
  308. Phillips, 2011, pp. 489–491.
  309. Mortimer, 2004, p. 284.
  310. Doherty, 2004, pp. 86–88.
  311. Phillips, 2011, p. 495.
  312. Phillips, 2011, pp. 491–492.
  313. Phillips, 2011, pp. 493–494.
  314. Phillips, 2011, pp. 493–494; 500–501.
  315. Phillips, 2011, pp. 500–501.
  316. Phillips, 2011, p. 519.
  317. Phillips, 2011, pp. 501–502.
  318. Phillips, 2011, p. 502.
  319. Ruddick, 2013, p. 205.
  320. Haines, 2003, pp. 160–164, 174–175.
  321. Phillips, 2011, pp. 501, 504.
  322. Phillips, 2011, p. 504.
  323. Phillips, 2011, pp. 503–504.
  324. Phillips, 2011, p. 505.
  325. Haines, 2003, pp. 178–179.
  326. Phillips, 2011, pp. 506–507.
  327. Phillips, 2011, p. 508.
  328. Phillips, 2011, pp. 508–509.
  329. Phillips, 2011, pp. 510–511.
  330. 1 2 Haines, 2003, p. 181.
  331. Phillips, 2011, p. 512.
  332. Phillips, 2011, pp. 512–513.
  333. Haines, 2003, p. 187.
  334. Phillips, 2011, pp. 514–515.
  335. Phillips, 2011, pp. 515, 518.
  336. Haines, 2003, p. 186.
  337. Phillips, 2011, pp. 516–518.
  338. Phillips, 2011, p. 516.
  339. Phillips, 2011, pp. 520–522.
  340. Phillips, 2011, pp. 523–524.
  341. Phillips, 2011, pp. 524–525.
  342. Phillips, 2011, p. 526.
  343. Phillips, 2011, pp. 529–530.
  344. Phillips, 2011, p. 533.
  345. 1 2 Phillips, 2011, p. 534.
  346. Haines, 2003, p. 191.
  347. Phillips, 2011, p. 535.
  348. Haines, 2003, pp. 191–192.
  349. Phillips, 2011, pp. 536, 539, 541.
  350. Phillips, 2011, pp. 542–543.
  351. Phillips, 2011, p. 541.
  352. 1 2 Galbraith, 1935, p. 221.
  353. 1 2 McKisack, 1959, p. 2.
  354. 1 2 Smallwood, 1973, p. 528.
  355. 1 2 Valente, 2002, p. 422.
  356. Phillips, 2011, pp. 543–544.
  357. Phillips, 2011, pp. 546–547.
  358. Phillips, 2011, p. 547.
  359. Phillips, 2011, p. 548.
  360. 1 2 Rubin 2006, pp. 54–55; Prestwich 2003, С. 88; Burden 2004, С. 16; Ormrod 2004, С. 177; Phillips 2011, С. 563; Haines 2003, pp. 198, 226, 232; Given-Wilson 1996, С. 33; Hamilton 2010, С. 133; [www.the-tls.co.uk/tls/reviews/history/article750063.ece Holy Fool]. Times Literary Supplement (9 July 2010). Проверено 22 апреля 2014.
  361. Ormrod, 2004, p. 177.
  362. Phillips, 2011, pp. 572–576.
  363. Haines, 2003, pp. 235–236.
  364. Phillips, 2011, pp. 575–576.
  365. Haines, 2003, pp. 236–237.
  366. 1 2 Phillips, 2011, p. 563.
  367. Haines, 2003, pp. 198–199.
  368. Haines, 2003, pp. 199–200.
  369. Haines, 2003, pp. 214–216.
  370. Haines, 2003, pp. 216–217.
  371. 1 2 Ormrod, 2004, pp. 177–178.
  372. Rubin, 2006, pp. 55–56.
  373. Burden, 2004, p. 16.
  374. 1 2 3 Duffy, 2003, p. 118.
  375. Burden, 2004, pp. 18–19.
  376. Burden, 2004, p. 19.
  377. Haines, 2003, pp. 228–229.
  378. Burden, 2004, p. 20.
  379. Burden, 2004, pp. 16–17, 25.
  380. Burden, 2004, pp. 25–27.
  381. 1 2 Duffy, 2003, pp. 106, 119.
  382. Burden, 2004, p. 21.
  383. Duffy, 2003, p. 119.
  384. 1 2 Duffy, 2003, pp. 119, 122.
  385. 1 2 3 [www.gloucestercathedral.org.uk/index.php?page=edward-ii-tomb Edward II Tomb]. Gloucester Cathedral (2014). Проверено 14 июня 2016.
  386. 1 2 Duffy, 2003, p. 121.
  387. Haines, 2003, p. 229.
  388. 1 2 Duffy, 2003, p. 122.
  389. Ormrod, 2004, p. 179.
  390. Duffy, 2003, p. 123.
  391. Haines, 2003, p. 232.
  392. [www.the-tls.co.uk/tls/reviews/history/article750063.ece Edward II Tomb]. Gloucester Cathedral (2014). Проверено 14 июня 2016.
  393. Rubin, 2006, p. 55.
  394. Prestwich, 2003, p. 88.
  395. Phillips, 2011, p. 562.
  396. Ormrod, 2006, pp. 37–38.
  397. Mortimer, 2004, pp. 191–194.
  398. Ormrod, 2006, pp. 37–39.
  399. Mortimer, 2004, pp. 193–194.
  400. Phillips, 2011, pp. 562–564.
  401. Haines, 2003.
  402. Mortimer, 2006, pp. 51, 55.
  403. Doherty, 2004, p. 131.
  404. 1 2 Prestwich, 2007, p. 219.
  405. Doherty, 2004, pp. 185–188.
  406. Doherty, 2004, pp. 186–188.
  407. Doherty, 2004, p. 213.
  408. Doherty, 2004, pp. 189–208.
  409. Haines, 2003, pp. 222–229.
  410. Doherty, 2004, pp. 213–217.
  411. Уэйр, 2010, p. 410.
  412. Mortimer, 2005.
  413. Mortimer, 2008, pp. 408–410.
  414. Mortimer, 2008, p. 408.
  415. 1 2 Carpenter, David. [www.lrb.co.uk/v29/n11/david-carpenter/what-happened-to-edward-ii What Happened to Edward II?]. Lrb.co.uk (7 июня 2007). Проверено 25 июня 2016.
  416. Haines, 2003, pp. 234–237.
  417. Haines, 2003, pp. 142, 164.
  418. Chaplais, 1994, pp. 2–3.
  419. Given-Wilson, 1996, pp. 31–33, 154.
  420. 1 2 Rubin, 2006, p. 39.
  421. 1 2 Musson, 2006, pp. 140–141.
  422. Phillips, 2011, p. 608.
  423. Haines, 2003, pp. 164–165.
  424. Prestwich, 2003, pp. 93–94.
  425. Prestwich, 2003, pp. 94–95.
  426. Haines, 2003, p. 164.
  427. Rubin, 2006, p. 37.
  428. Musson, 2006, pp. 162–163.
  429. 1 2 Musson, 2006, p. 157.
  430. Musson, 2006, pp. 159–160.
  431. Haines, 2003, pp. 148, 300–301.
  432. Rubin, 2006, p. 50.
  433. Waugh, 1991, p. 161.
  434. Valente, 1998, p. 868.
  435. Dodd, 2006, pp. 165–166.
  436. Rubin, 2006, pp. 50–52.
  437. Dodd, 2006, pp. 169, 172–173.
  438. Dodd, 2006, pp. 170–171, 175–177.
  439. Rubin, 2006, p. 32.
  440. Dodd, 2006, pp. 180–182.
  441. Dodd, 2006, pp. 167–168, 179.
  442. Prestwich, 2006, p. 64.
  443. Prestwich, 2006, pp. 64–65.
  444. 1 2 Rubin, 2006, p. 33.
  445. Prestwich, 2006, p. 63.
  446. Prestwich, 2006, pp. 63, 65.
  447. Prestwich, 2006, pp. 69, 72.
  448. Prestwich, 2006, pp. 66–68.
  449. 1 2 Prestwich, 2006, p. 69.
  450. 1 2 Phillips, 2011, p. 75.
  451. Prestwich, 2006, pp. 61, 69.
  452. Prestwich, 2006, p. 67.
  453. Phillips, 2011, pp. 65–66.
  454. Phillips, 2011, pp. 61–62.
  455. Menache, 2002, p. 60.
  456. 1 2 Phillips, 2011, p. 263.
  457. Menache, 2002, pp. 66, 70–71, 73.
  458. Haines, 2003, p. 337.
  459. Haines, 2003, p. 286.
  460. Haines, 2003, pp. 36–39.
  461. Phillips, 2011, p. 9.
  462. Phillips, 2011, pp. 9–14.
  463. Phillips, 2011, pp. 15–17.
  464. Phillips, 2011, pp. 17–19.
  465. Phillips, 2011, pp. 22–23.
  466. Phillips, 2011, pp. 24–25.
  467. Horne, 1999, pp. 34–35.
  468. Horne, 1999, pp. 32, 40–41.
  469. 1 2 Waugh 1991, С. 241; Phillips 2011, С. 29
  470. Phillips, 2011, p. 29.
  471. Haines, 2003, pp. 35–36.
  472. 1 2 Waugh, 1991, p. 241.
  473. Phillips, 2011, pp. 29–30.
  474. Hamilton, 2006, p. 5.
  475. Alexander, 1985, p. 103.
  476. Schofield, 2005, p. 1295.
  477. Given-Wilson, Chris. [www.the-tls.co.uk/tls/reviews/history/article750300.ece Holy Fool]. Times Literary Supplement (9 июля 2010). Проверено 2 августа 2016.
  478. 1 2
  479. 1 2 Lawrence, 2006, p. 206.
  480. 1 2 Martin, 2010, pp. 19–20.
  481. Logan, 2007, pp. 83–84.
  482. Perry, 2000, pp. 1055–1056, 1062–1063.
  483. 1 2 Burgtorf, 2008, p. 31.
  484. Prasch, 1993, p. 1165.
  485. Prasch, 1993, pp. 1165–1166.
  486. Brintnell, 2011, pp. 40–41.
  487. Phillips, 2011, p. 31.
  488. Aberth, 2003, pp. 303–304.
  489. Horne, 1999, pp. 31, 40, 42.
  490. Haines, 2003, p. 355.
  491. Haines, 2003, p. 270.
  492. Phillips, 2011, pp. 428–429.

Литература

  • Эдуард II // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • Уэйр Э. Французская волчица — королева Англии. Изабелла / Пер. с англ. А. Немировой. — М.: АСТ: Астрель, 2010. — 629 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-17-041727-8.
  • Aberth, John. A Knight at the Movies: Medieval History on Film. — London, UK: Routledge, 2003. — ISBN 0-415-93885-6.
  • Alexander, James W. A Historiographical Survey: Norman and Plantagenet Kings since World War II // Journal of British Studies. — 1985. — Т. 24, № 1. — P. 94-109. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0021-9371&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0021-9371]. — DOI:10.1086/385826.</span>
  • Ashbee, Jeremy. Conwy Castle. — Cardiff, UK: Cadw, 2007. — ISBN 978-1-85760-259-3.
  • Brintnell, Kent L. Ecce Homo: The Male-Body-in-Pain as Redemptive Figure. — Chicago, US: University of Chicago Press, 2011. — ISBN 978-0-226-07471-9.
  • Brown, Elizabeth A. R. The Political Repercussions of Family Ties in the Early Fourteenth Century: The Marriage of Edward II of England and Isabelle of France // Speculum. — 1988. — Vol. 63, № 3. — P. 573–595. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0038-7134&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0038-7134]. — DOI:10.2307/2852635.</span>
  • Burden, Joel. Re-writing a Rite of Passage: The Peculiar Funeral of Edward II // Rites of Passage: Cultures of Transition in the Fourteenth Century. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2004. — P. 13–30. — ISBN 978-1-903153-15-4.
  • Burgtorf, Jochen. 'With my life, his joyes began and ended': Piers Gaveston and King Edward II of England Revisited // Fourteenth Century England / Saul, Nigel. — Woodbridge, UK: The Boydell Press, 2008. — Т. V. — P. 31-51. — ISBN 978-1-84383-387-1.
  • Coote, Lesley Ann. Prophecy and Public Affairs in Later Medieval England. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2000. — ISBN 978-1-903153-03-1.
  • Chaplais, Pierre. Piers Gaveston: Edward II's Adoptive Brother. — Oxford, UK: Oxford University Press, 1994. — ISBN 978-0-19-820449-7.
  • Childs, W. R. 'Welcome My Brother': Edward II, John of Powderham and the Chronicles, 1318 // Church and Chronicle in the Middle Ages: Essays Presented to John Taylor. — London, UK: Hambledon Press, 1991. — P. 149-164. — ISBN 978-0-8264-6938-0.
  • Dodd, Gwilym. Parliament and Political Legitimacy in the Reign of Edward II // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 165-189. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Doherty, Paul. Isabella and the Strange Death of Edward II. — London, UK: Robinson, 2004. — ISBN 978-1-84119-843-9.
  • Duffy, Mark. Royal Tombs of Medieval England. — Stroud, UK: Tempus, 2003. — ISBN 978-0-7524-2579-5.
  • Galbraith, Vivian Hunter. The Literacy of the Medieval English Kings // Proceedings of the British Academy. — 1935. — Т. 21. — P. 78-111. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0068-1202&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0068-1202].</span>
  • Given-Wilson, Chris. The English Nobility in the Late Middle Ages: The Fourteenth-century Political Community. — London, UK: Routledge, 1996. — ISBN 978-0-415-14883-2.
  • Haines, Roy Martin. King Edward II: His Life, his Reign and its Aftermath, 1284–1330. — Montreal, Canada and Kingston, Canada: McGill-Queen's University Press, 2003. — ISBN 978-0-7735-3157-4.
  • Hallam, Elizabeth M. Capetian France, 987–1328. — 2nd. — Harlow, UK: Longman, 2001. — ISBN 978-0-582-40428-1.
  • Hamilton, J. S. Piers Gaveston and the Royal Treasure // Albion: A Quarterly Journal Concerned with British Studies. — 1991. — Т. 23, № 2. — P. 201-207. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0095-1390&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0095-1390]. — DOI:10.2307/4050602.</span>
  • Hamilton, J. S. The Reign of Edward II: New Perspectives // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 5-21. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Hamilton, J. S. The Plantagenets: History of a Dynasty. — London, UK: Continuum, 2010. — ISBN 978-1-4411-5712-6.
  • Horne, Peter. The Besotted King and His Adonis: Representations of Edward II and Gaveston in Late Nineteenth-Century England // History Workshop Journal. — 1999. — № 47. — P. 30-48. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1477-4569&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1477-4569].</span>
  • Jordan, William Chester. The Great Famine: Northern Europe in the Early Fourteenth Century. — Princeton, US: Princeton University Press, 1996. — ISBN 978-0-691-05891-7.
  • Lawrence, Martyn. Rise of a Royal Favourite: The Early Career of Hugh Despenser // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 204–219. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Logan, Robert A. Shakespeare's Marlowe: The Influence of Christopher Marlowe on Shakespeare's Artistry. — Aldershot, UK: Ashgate, 2007. — ISBN 978-1-4094-8974-0.
  • Marshall, Alison. The Childhood and Household of Edward II's Half-Brothers, Thomas of Brotherton and Edmund of Woodstock // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 190-204. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Martin, Matthew R. Introduction // Edward the Second, By Christopher Marlowe. — Ontario, Canada: Broadview Press, 2010. — P. 9-32. — ISBN 978-1-77048-120-6.
  • McKisack, M. The Fourteenth Century: 1307–1399. — Oxford, UK: Oxford University Press, 1959. — ISBN 0-19-821712-9.
  • Menache, Sophia. Clement V. — Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 978-0-521-59219-2.
  • Mortimer, Ian. The Greatest Traitor: The Life of Sir Roger Mortimer, Ruler of England 1327–1330. — London, UK: Pimlico, 2004. — ISBN 978-0-7126-9715-6.
  • Mortimer, Ian. The Death of Edward II in Berkeley Castle // English Historical Review. — 2005. — Т. 120. — P. 1175-1224. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0013-8266&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0013-8266]. — DOI:10.1093/ehr/cei329.</span>
  • Mortimer, Ian. Sermons of Sodomy: A Reconsideration of Edward II's Sodomitical Reputation // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 48-60. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Mortimer, Ian. The Perfect King: The Life of Edward III, Father of the English Nation. — London, UK: Vintage, 2008. — ISBN 978-0-09-952709-1.
  • Musson, Anthony. Edward II: The Public and Private Faces of the Law // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 140-164. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Ormrod, W. Mark. Monarchy, Martyrdom and Masculinity: England in the Later Middle Ages // Holiness and Masculinity in the Middle Ages / Cullum, P. H., Lewis, Katherine J.. — Cardiff, UK: University of Wales Press, 2004. — P. 174-191. — ISBN 978-0-7083-1894-2.
  • Ormrod, W. Mark. The Sexualities of Edward II // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 22-47. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Ormrod, W. Mark. Edward III. — New Haven, US: Yale University Press, 2011. — ISBN 9780300119107.
  • Perry, Curtis. The Politics of Access and Representations of the Sodomite King in Early Modern England // Renaissance Quarterly. — 2000. — Т. 53, № 4. — P. 1054–1083. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=1935-0236&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 1935-0236]. — DOI:10.2307/2901456.</span>
  • Phillips, Seymour. The Place of the Reign of Edward II // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 220-233. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Phillips, Seymour. Edward II. — New Haven, US and London, UK: Yale University Press, 2011. — ISBN 978-0-300-17802-9.
  • Prasch, Thomas. Edward II // American Historical Review. — 1993. — Т. 98, № 4. — P. 1164–1166. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0002-8762&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0002-8762]. — DOI:10.2307/2166608.</span>
  • Prestwich, Michael. Edward I. — Berkeley, US and Los Angeles, US: University of California Press, 1988. — ISBN 978-0-520-06266-5.
  • Prestwich, Michael. The Three Edwards: War and State in England, 1272–1377. — 2nd. — London, UK and New York, US: Routledge, 2003. — ISBN 978-0-415-30309-5.
  • Prestwich, Michael. The Court of Edward II // The Reign of Edward II: New Perspectives. — Woodbridge, UK: York Medieval Press, 2006. — P. 220-233. — ISBN 978-1-903153-19-2.
  • Prestwich, Michael. Plantagenet England: 1225–1360. — Oxford, UK: Oxford University Press, 2007. — ISBN 978-0-19-922687-0.
  • Rubin, Miri. The Hollow Crown: A History of Britain in the Late Middle Ages. — London, UK: Penguin, 2006. — ISBN 978-0-14-014825-1.
  • Ruddick, Andrea. English Identity and Political Culture in the Fourteenth Century. — Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2013. — ISBN 978-1-107-00726-0.
  • Schofield, Phillipp R. King Edward II: Edward of Caernarfon, His Life, His Reign, and Its Aftermath, 1284–1330 by Roy Martin Haines // Speculum. — 2005. — Т. 80, № 4. — P. 1295–1296. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0038-7134&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0038-7134]. — DOI:10.1017/s0038713400001780.</span>
  • Smallwood, M. The Lament of Edward II // Modern Language Review. — 1973. — Т. 68. — P. 521-529. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0026-7937&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0026-7937].</span>
  • Tebbit, Alistair. Royal Patronage and Political Allegiance: The Household Knights of Edward II, 1314–1321 // Thirteenth Century England: The Proceedings of the Durham Conference, 2003. — Woodbridge, UK: The Boydell Press, 2005. — Т. X. — P. 197-209. — ISBN 1-84383-122-8.
  • Valente, Claire. The Deposition and Abdication of Edward II // The English Historical Review. — 1998. — Т. 113, № 453. — P. 852-881. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0013-8266&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0013-8266]. — DOI:10.1093/ehr/cxiii.453.852.</span>
  • Valente, Claire. The 'Lament of Edward II': Religious Lyric, Political Propaganda // Speculum. — 2002. — Т. 77. — P. 422–439. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0038-7134&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0038-7134]. — DOI:10.2307/3301327.</span>
  • Waugh, Scott L. England in the Reign of Edward III. — Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991. — ISBN 0-521-31039-3.

Ссылки

  • [edwardthesecond.com/ King Edward II Сайт о времени правления и личности Эдуарда II — его окружение, события, дела.]  (англ.)
  • [www.bbc.co.uk/history/historic_figures/edward_ii_king.shtml Эдуард II на сайте BBC.]  (англ.)
  • Рыжов К. [www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/monarhi2/396.php Эдуард II] // Все монархи мира. Западная Европа. — М.: Вече, 1999. — 656 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-7838-0374-X.
  • [silonov.narod.ru/parents/engl04.htm Оливер Голдсмит. История Англии (в переводе Ф. Силонова). Глава XIII. Эдуард II Кэрнаворон.]
Предшественник:
Эдуард I
Король Англии
13071327
Преемник:
Эдуард III


</div>

Отрывок, характеризующий Эдуард II

«О, как тяжел этот неперестающий бред!» – подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтобы опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек, окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа, и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленях, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что то.
Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.
– Вы? – сказал он. – Как счастливо!
Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрогиваясь губами.
– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!
– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.
– Простите…
– Что простить? – спросил князь Андрей.
– Простите меня за то, что я сделала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.
– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.
Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. Сзади их послышался говор.
Петр камердинер, теперь совсем очнувшийся от сна, разбудил доктора. Тимохин, не спавший все время от боли в ноге, давно уже видел все, что делалось, и, старательно закрывая простыней свое неодетое тело, ежился на лавке.
– Это что такое? – сказал доктор, приподнявшись с своего ложа. – Извольте идти, сударыня.
В это же время в дверь стучалась девушка, посланная графиней, хватившейся дочери.
Как сомнамбулка, которую разбудили в середине ее сна, Наташа вышла из комнаты и, вернувшись в свою избу, рыдая упала на свою постель.

С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым.
Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно, по словам доктора) умереть во время дороги на руках ее дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя вследствие теперь установившегося сближения между раненым князем Андреем и Наташей приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, еще менее Наташа и князь Андрей, не говорил об этом: нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения.


Пьер проснулся 3 го сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего то постыдного, совершенного накануне; это постыдное был вчерашний разговор с капитаном Рамбалем.
Часы показывали одиннадцать, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протер глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, Пьер вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.
«Уж не опоздал ли я? – подумал Пьер. – Нет, вероятно, он сделает свой въезд в Москву не ранее двенадцати». Пьер не позволял себе размышлять о том, что ему предстояло, но торопился поскорее действовать.
Оправив на себе платье, Пьер взял в руки пистолет и сбирался уже идти. Но тут ему в первый раз пришла мысль о том, каким образом, не в руке же, по улице нести ему это оружие. Даже и под широким кафтаном трудно было спрятать большой пистолет. Ни за поясом, ни под мышкой нельзя было поместить его незаметным. Кроме того, пистолет был разряжен, а Пьер не успел зарядить его. «Все равно, кинжал», – сказал себе Пьер, хотя он не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал сам с собою, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что он хотел убить Наполеона кинжалом. Но, как будто главная цель Пьера состояла не в том, чтобы исполнить задуманное дело, а в том, чтобы показать самому себе, что не отрекается от своего намерения и делает все для исполнения его, Пьер поспешно взял купленный им у Сухаревой башни вместе с пистолетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и спрятал его под жилет.
Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер, стараясь не шуметь и не встретить капитана, прошел по коридору и вышел на улицу.
Тот пожар, на который так равнодушно смотрел он накануне вечером, за ночь значительно увеличился. Москва горела уже с разных сторон. Горели в одно и то же время Каретный ряд, Замоскворечье, Гостиный двор, Поварская, барки на Москве реке и дровяной рынок у Дорогомиловского моста.
Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат, к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело. У большей части домов были заперты ворота и ставни. Улицы и переулки были пустынны. В воздухе пахло гарью и дымом. Изредка встречались русские с беспокойно робкими лицами и французы с негородским, лагерным видом, шедшие по серединам улиц. И те и другие с удивлением смотрели на Пьера. Кроме большого роста и толщины, кроме странного мрачно сосредоточенного и страдальческого выражения лица и всей фигуры, русские присматривались к Пьеру, потому что не понимали, к какому сословию мог принадлежать этот человек. Французы же с удивлением провожали его глазами, в особенности потому, что Пьер, противно всем другим русским, испуганно или любопытна смотревшим на французов, не обращал на них никакого внимания. У ворот одного дома три француза, толковавшие что то не понимавшим их русским людям, остановили Пьера, спрашивая, не знает ли он по французски?
Пьер отрицательно покачал головой и пошел дальше. В другом переулке на него крикнул часовой, стоявший у зеленого ящика, и Пьер только на повторенный грозный крик и звук ружья, взятого часовым на руку, понял, что он должен был обойти другой стороной улицы. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Он, как что то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение, боясь – наученный опытом прошлой ночи – как нибудь растерять его. Но Пьеру не суждено было донести в целости свое настроение до того места, куда он направлялся. Кроме того, ежели бы даже он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более четырех часов проехал из Дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль и теперь в самом мрачном расположении духа сидел в царском кабинете кремлевского дворца и отдавал подробные, обстоятельные приказания о мерах, которые немедленно должны были бытт, приняты для тушения пожара, предупреждения мародерства и успокоения жителей. Но Пьер не знал этого; он, весь поглощенный предстоящим, мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное – не по трудностям, но по несвойственности дела с своей природой; он мучился страхом того, что он ослабеет в решительную минуту и, вследствие того, потеряет уважение к себе.
Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую.
По мере того как Пьер приближался к Поварской, дым становился сильнее и сильнее, становилось даже тепло от огня пожара. Изредка взвивались огненные языка из за крыш домов. Больше народу встречалось на улицах, и народ этот был тревожнее. Но Пьер, хотя и чувствовал, что что то такое необыкновенное творилось вокруг него, не отдавал себе отчета о том, что он подходил к пожару. Проходя по тропинке, шедшей по большому незастроенному месту, примыкавшему одной стороной к Поварской, другой к садам дома князя Грузинского, Пьер вдруг услыхал подле самого себя отчаянный плач женщины. Он остановился, как бы пробудившись от сна, и поднял голову.
В стороне от тропинки, на засохшей пыльной траве, были свалены кучей домашние пожитки: перины, самовар, образа и сундуки. На земле подле сундуков сидела немолодая худая женщина, с длинными высунувшимися верхними зубами, одетая в черный салоп и чепчик. Женщина эта, качаясь и приговаривая что то, надрываясь плакала. Две девочки, от десяти до двенадцати лет, одетые в грязные коротенькие платьица и салопчики, с выражением недоумения на бледных, испуганных лицах, смотрели на мать. Меньшой мальчик, лет семи, в чуйке и в чужом огромном картузе, плакал на руках старухи няньки. Босоногая грязная девка сидела на сундуке и, распустив белесую косу, обдергивала опаленные волосы, принюхиваясь к ним. Муж, невысокий сутуловатый человек в вицмундире, с колесообразными бакенбардочками и гладкими височками, видневшимися из под прямо надетого картуза, с неподвижным лицом раздвигал сундуки, поставленные один на другом, и вытаскивал из под них какие то одеяния.
Женщина почти бросилась к ногам Пьера, когда она увидала его.
– Батюшки родимые, христиане православные, спасите, помогите, голубчик!.. кто нибудь помогите, – выговаривала она сквозь рыдания. – Девочку!.. Дочь!.. Дочь мою меньшую оставили!.. Сгорела! О о оо! для того я тебя леле… О о оо!
– Полно, Марья Николаевна, – тихим голосом обратился муж к жене, очевидно, для того только, чтобы оправдаться пред посторонним человеком. – Должно, сестрица унесла, а то больше где же быть? – прибавил он.
– Истукан! Злодей! – злобно закричала женщина, вдруг прекратив плач. – Сердца в тебе нет, свое детище не жалеешь. Другой бы из огня достал. А это истукан, а не человек, не отец. Вы благородный человек, – скороговоркой, всхлипывая, обратилась женщина к Пьеру. – Загорелось рядом, – бросило к нам. Девка закричала: горит! Бросились собирать. В чем были, в том и выскочили… Вот что захватили… Божье благословенье да приданую постель, а то все пропало. Хвать детей, Катечки нет. О, господи! О о о! – и опять она зарыдала. – Дитятко мое милое, сгорело! сгорело!
– Да где, где же она осталась? – сказал Пьер. По выражению оживившегося лица его женщина поняла, что этот человек мог помочь ей.
– Батюшка! Отец! – закричала она, хватая его за ноги. – Благодетель, хоть сердце мое успокой… Аниска, иди, мерзкая, проводи, – крикнула она на девку, сердито раскрывая рот и этим движением еще больше выказывая свои длинные зубы.
– Проводи, проводи, я… я… сделаю я, – запыхавшимся голосом поспешно сказал Пьер.
Грязная девка вышла из за сундука, прибрала косу и, вздохнув, пошла тупыми босыми ногами вперед по тропинке. Пьер как бы вдруг очнулся к жизни после тяжелого обморока. Он выше поднял голову, глаза его засветились блеском жизни, и он быстрыми шагами пошел за девкой, обогнал ее и вышел на Поварскую. Вся улица была застлана тучей черного дыма. Языки пламени кое где вырывались из этой тучи. Народ большой толпой теснился перед пожаром. В середине улицы стоял французский генерал и говорил что то окружавшим его. Пьер, сопутствуемый девкой, подошел было к тому месту, где стоял генерал; но французские солдаты остановили его.
– On ne passe pas, [Тут не проходят,] – крикнул ему голос.
– Сюда, дяденька! – проговорила девка. – Мы переулком, через Никулиных пройдем.
Пьер повернулся назад и пошел, изредка подпрыгивая, чтобы поспевать за нею. Девка перебежала улицу, повернула налево в переулок и, пройдя три дома, завернула направо в ворота.
– Вот тут сейчас, – сказала девка, и, пробежав двор, она отворила калитку в тесовом заборе и, остановившись, указала Пьеру на небольшой деревянный флигель, горевший светло и жарко. Одна сторона его обрушилась, другая горела, и пламя ярко выбивалось из под отверстий окон и из под крыши.
Когда Пьер вошел в калитку, его обдало жаром, и он невольно остановился.
– Который, который ваш дом? – спросил он.
– О о ох! – завыла девка, указывая на флигель. – Он самый, она самая наша фатера была. Сгорела, сокровище ты мое, Катечка, барышня моя ненаглядная, о ох! – завыла Аниска при виде пожара, почувствовавши необходимость выказать и свои чувства.
Пьер сунулся к флигелю, но жар был так силен, что он невольна описал дугу вокруг флигеля и очутился подле большого дома, который еще горел только с одной стороны с крыши и около которого кишела толпа французов. Пьер сначала не понял, что делали эти французы, таскавшие что то; но, увидав перед собою француза, который бил тупым тесаком мужика, отнимая у него лисью шубу, Пьер понял смутно, что тут грабили, но ему некогда было останавливаться на этой мысли.
Звук треска и гула заваливающихся стен и потолков, свиста и шипенья пламени и оживленных криков народа, вид колеблющихся, то насупливающихся густых черных, то взмывающих светлеющих облаков дыма с блестками искр и где сплошного, сноповидного, красного, где чешуйчато золотого, перебирающегося по стенам пламени, ощущение жара и дыма и быстроты движения произвели на Пьера свое обычное возбуждающее действие пожаров. Действие это было в особенности сильно на Пьера, потому что Пьер вдруг при виде этого пожара почувствовал себя освобожденным от тяготивших его мыслей. Он чувствовал себя молодым, веселым, ловким и решительным. Он обежал флигелек со стороны дома и хотел уже бежать в ту часть его, которая еще стояла, когда над самой головой его послышался крик нескольких голосов и вслед за тем треск и звон чего то тяжелого, упавшего подле него.
Пьер оглянулся и увидал в окнах дома французов, выкинувших ящик комода, наполненный какими то металлическими вещами. Другие французские солдаты, стоявшие внизу, подошли к ящику.
– Eh bien, qu'est ce qu'il veut celui la, [Этому что еще надо,] – крикнул один из французов на Пьера.
– Un enfant dans cette maison. N'avez vous pas vu un enfant? [Ребенка в этом доме. Не видали ли вы ребенка?] – сказал Пьер.
– Tiens, qu'est ce qu'il chante celui la? Va te promener, [Этот что еще толкует? Убирайся к черту,] – послышались голоса, и один из солдат, видимо, боясь, чтобы Пьер не вздумал отнимать у них серебро и бронзы, которые были в ящике, угрожающе надвинулся на него.
– Un enfant? – закричал сверху француз. – J'ai entendu piailler quelque chose au jardin. Peut etre c'est sou moutard au bonhomme. Faut etre humain, voyez vous… [Ребенок? Я слышал, что то пищало в саду. Может быть, это его ребенок. Что ж, надо по человечеству. Мы все люди…]
– Ou est il? Ou est il? [Где он? Где он?] – спрашивал Пьер.
– Par ici! Par ici! [Сюда, сюда!] – кричал ему француз из окна, показывая на сад, бывший за домом. – Attendez, je vais descendre. [Погодите, я сейчас сойду.]
И действительно, через минуту француз, черноглазый малый с каким то пятном на щеке, в одной рубашке выскочил из окна нижнего этажа и, хлопнув Пьера по плечу, побежал с ним в сад.
– Depechez vous, vous autres, – крикнул он своим товарищам, – commence a faire chaud. [Эй, вы, живее, припекать начинает.]
Выбежав за дом на усыпанную песком дорожку, француз дернул за руку Пьера и указал ему на круг. Под скамейкой лежала трехлетняя девочка в розовом платьице.
– Voila votre moutard. Ah, une petite, tant mieux, – сказал француз. – Au revoir, mon gros. Faut etre humain. Nous sommes tous mortels, voyez vous, [Вот ваш ребенок. А, девочка, тем лучше. До свидания, толстяк. Что ж, надо по человечеству. Все люди,] – и француз с пятном на щеке побежал назад к своим товарищам.
Пьер, задыхаясь от радости, подбежал к девочке и хотел взять ее на руки. Но, увидав чужого человека, золотушно болезненная, похожая на мать, неприятная на вид девочка закричала и бросилась бежать. Пьер, однако, схватил ее и поднял на руки; она завизжала отчаянно злобным голосом и своими маленькими ручонками стала отрывать от себя руки Пьера и сопливым ртом кусать их. Пьера охватило чувство ужаса и гадливости, подобное тому, которое он испытывал при прикосновении к какому нибудь маленькому животному. Но он сделал усилие над собою, чтобы не бросить ребенка, и побежал с ним назад к большому дому. Но пройти уже нельзя было назад той же дорогой; девки Аниски уже не было, и Пьер с чувством жалости и отвращения, прижимая к себе как можно нежнее страдальчески всхлипывавшую и мокрую девочку, побежал через сад искать другого выхода.


Когда Пьер, обежав дворами и переулками, вышел назад с своей ношей к саду Грузинского, на углу Поварской, он в первую минуту не узнал того места, с которого он пошел за ребенком: так оно было загромождено народом и вытащенными из домов пожитками. Кроме русских семей с своим добром, спасавшихся здесь от пожара, тут же было и несколько французских солдат в различных одеяниях. Пьер не обратил на них внимания. Он спешил найти семейство чиновника, с тем чтобы отдать дочь матери и идти опять спасать еще кого то. Пьеру казалось, что ему что то еще многое и поскорее нужно сделать. Разгоревшись от жара и беготни, Пьер в эту минуту еще сильнее, чем прежде, испытывал то чувство молодости, оживления и решительности, которое охватило его в то время, как он побежал спасать ребенка. Девочка затихла теперь и, держась ручонками за кафтан Пьера, сидела на его руке и, как дикий зверек, оглядывалась вокруг себя. Пьер изредка поглядывал на нее и слегка улыбался. Ему казалось, что он видел что то трогательно невинное и ангельское в этом испуганном и болезненном личике.
На прежнем месте ни чиновника, ни его жены уже не было. Пьер быстрыми шагами ходил между народом, оглядывая разные лица, попадавшиеся ему. Невольно он заметил грузинское или армянское семейство, состоявшее из красивого, с восточным типом лица, очень старого человека, одетого в новый крытый тулуп и новые сапоги, старухи такого же типа и молодой женщины. Очень молодая женщина эта показалась Пьеру совершенством восточной красоты, с ее резкими, дугами очерченными черными бровями и длинным, необыкновенно нежно румяным и красивым лицом без всякого выражения. Среди раскиданных пожитков, в толпе на площади, она, в своем богатом атласном салопе и ярко лиловом платке, накрывавшем ее голову, напоминала нежное тепличное растение, выброшенное на снег. Она сидела на узлах несколько позади старухи и неподвижно большими черными продолговатыми, с длинными ресницами, глазами смотрела в землю. Видимо, она знала свою красоту и боялась за нее. Лицо это поразило Пьера, и он, в своей поспешности, проходя вдоль забора, несколько раз оглянулся на нее. Дойдя до забора и все таки не найдя тех, кого ему было нужно, Пьер остановился, оглядываясь.
Фигура Пьера с ребенком на руках теперь была еще более замечательна, чем прежде, и около него собралось несколько человек русских мужчин и женщин.
– Или потерял кого, милый человек? Сами вы из благородных, что ли? Чей ребенок то? – спрашивали у него.
Пьер отвечал, что ребенок принадлежал женщине и черном салопе, которая сидела с детьми на этом месте, и спрашивал, не знает ли кто ее и куда она перешла.
– Ведь это Анферовы должны быть, – сказал старый дьякон, обращаясь к рябой бабе. – Господи помилуй, господи помилуй, – прибавил он привычным басом.
– Где Анферовы! – сказала баба. – Анферовы еще с утра уехали. А это либо Марьи Николавны, либо Ивановы.
– Он говорит – женщина, а Марья Николавна – барыня, – сказал дворовый человек.
– Да вы знаете ее, зубы длинные, худая, – говорил Пьер.
– И есть Марья Николавна. Они ушли в сад, как тут волки то эти налетели, – сказала баба, указывая на французских солдат.
– О, господи помилуй, – прибавил опять дьякон.
– Вы пройдите вот туда то, они там. Она и есть. Все убивалась, плакала, – сказала опять баба. – Она и есть. Вот сюда то.
Но Пьер не слушал бабу. Он уже несколько секунд, не спуская глаз, смотрел на то, что делалось в нескольких шагах от него. Он смотрел на армянское семейство и двух французских солдат, подошедших к армянам. Один из этих солдат, маленький вертлявый человечек, был одет в синюю шинель, подпоясанную веревкой. На голове его был колпак, и ноги были босые. Другой, который особенно поразил Пьера, был длинный, сутуловатый, белокурый, худой человек с медлительными движениями и идиотическим выражением лица. Этот был одет в фризовый капот, в синие штаны и большие рваные ботфорты. Маленький француз, без сапог, в синей шипели, подойдя к армянам, тотчас же, сказав что то, взялся за ноги старика, и старик тотчас же поспешно стал снимать сапоги. Другой, в капоте, остановился против красавицы армянки и молча, неподвижно, держа руки в карманах, смотрел на нее.
– Возьми, возьми ребенка, – проговорил Пьер, подавая девочку и повелительно и поспешно обращаясь к бабе. – Ты отдай им, отдай! – закричал он почти на бабу, сажая закричавшую девочку на землю, и опять оглянулся на французов и на армянское семейство. Старик уже сидел босой. Маленький француз снял с него последний сапог и похлопывал сапогами один о другой. Старик, всхлипывая, говорил что то, но Пьер только мельком видел это; все внимание его было обращено на француза в капоте, который в это время, медлительно раскачиваясь, подвинулся к молодой женщине и, вынув руки из карманов, взялся за ее шею.
Красавица армянка продолжала сидеть в том же неподвижном положении, с опущенными длинными ресницами, и как будто не видала и не чувствовала того, что делал с нею солдат.
Пока Пьер пробежал те несколько шагов, которые отделяли его от французов, длинный мародер в капоте уж рвал с шеи армянки ожерелье, которое было на ней, и молодая женщина, хватаясь руками за шею, кричала пронзительным голосом.
– Laissez cette femme! [Оставьте эту женщину!] – бешеным голосом прохрипел Пьер, схватывая длинного, сутоловатого солдата за плечи и отбрасывая его. Солдат упал, приподнялся и побежал прочь. Но товарищ его, бросив сапоги, вынул тесак и грозно надвинулся на Пьера.
– Voyons, pas de betises! [Ну, ну! Не дури!] – крикнул он.
Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил и в котором силы его удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы, в то же время из за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого то, его били и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье.
– Il a un poignard, lieutenant, [Поручик, у него кинжал,] – были первые слова, которые понял Пьер.
– Ah, une arme! [А, оружие!] – сказал офицер и обратился к босому солдату, который был взят с Пьером.
– C'est bon, vous direz tout cela au conseil de guerre, [Хорошо, хорошо, на суде все расскажешь,] – сказал офицер. И вслед за тем повернулся к Пьеру: – Parlez vous francais vous? [Говоришь ли по французски?]
Пьер оглядывался вокруг себя налившимися кровью глазами и не отвечал. Вероятно, лицо его показалось очень страшно, потому что офицер что то шепотом сказал, и еще четыре улана отделились от команды и стали по обеим сторонам Пьера.
– Parlez vous francais? – повторил ему вопрос офицер, держась вдали от него. – Faites venir l'interprete. [Позовите переводчика.] – Из за рядов выехал маленький человечек в штатском русском платье. Пьер по одеянию и говору его тотчас же узнал в нем француза одного из московских магазинов.
– Il n'a pas l'air d'un homme du peuple, [Он не похож на простолюдина,] – сказал переводчик, оглядев Пьера.
– Oh, oh! ca m'a bien l'air d'un des incendiaires, – смазал офицер. – Demandez lui ce qu'il est? [О, о! он очень похож на поджигателя. Спросите его, кто он?] – прибавил он.
– Ти кто? – спросил переводчик. – Ти должно отвечать начальство, – сказал он.
– Je ne vous dirai pas qui je suis. Je suis votre prisonnier. Emmenez moi, [Я не скажу вам, кто я. Я ваш пленный. Уводите меня,] – вдруг по французски сказал Пьер.
– Ah, Ah! – проговорил офицер, нахмурившись. – Marchons! [A! A! Ну, марш!]
Около улан собралась толпа. Ближе всех к Пьеру стояла рябая баба с девочкою; когда объезд тронулся, она подвинулась вперед.
– Куда же это ведут тебя, голубчик ты мой? – сказала она. – Девочку то, девочку то куда я дену, коли она не ихняя! – говорила баба.
– Qu'est ce qu'elle veut cette femme? [Чего ей нужно?] – спросил офицер.
Пьер был как пьяный. Восторженное состояние его еще усилилось при виде девочки, которую он спас.
– Ce qu'elle dit? – проговорил он. – Elle m'apporte ma fille que je viens de sauver des flammes, – проговорил он. – Adieu! [Чего ей нужно? Она несет дочь мою, которую я спас из огня. Прощай!] – и он, сам не зная, как вырвалась у него эта бесцельная ложь, решительным, торжественным шагом пошел между французами.
Разъезд французов был один из тех, которые были посланы по распоряжению Дюронеля по разным улицам Москвы для пресечения мародерства и в особенности для поимки поджигателей, которые, по общему, в тот день проявившемуся, мнению у французов высших чинов, были причиною пожаров. Объехав несколько улиц, разъезд забрал еще человек пять подозрительных русских, одного лавочника, двух семинаристов, мужика и дворового человека и нескольких мародеров. Но из всех подозрительных людей подозрительнее всех казался Пьер. Когда их всех привели на ночлег в большой дом на Зубовском валу, в котором была учреждена гауптвахта, то Пьера под строгим караулом поместили отдельно.


В Петербурге в это время в высших кругах, с большим жаром чем когда нибудь, шла сложная борьба партий Румянцева, французов, Марии Феодоровны, цесаревича и других, заглушаемая, как всегда, трубением придворных трутней. Но спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по старому; и из за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы напоминать трудность настоящего положения. Рассказывалось шепотом о том, как противоположно одна другой поступили, в столь трудных обстоятельствах, обе императрицы. Императрица Мария Феодоровна, озабоченная благосостоянием подведомственных ей богоугодных и воспитательных учреждений, сделала распоряжение об отправке всех институтов в Казань, и вещи этих заведений уже были уложены. Императрица же Елизавета Алексеевна на вопрос о том, какие ей угодно сделать распоряжения, с свойственным ей русским патриотизмом изволила ответить, что о государственных учреждениях она не может делать распоряжений, так как это касается государя; о том же, что лично зависит от нее, она изволила сказать, что она последняя выедет из Петербурга.
У Анны Павловны 26 го августа, в самый день Бородинского сражения, был вечер, цветком которого должно было быть чтение письма преосвященного, написанного при посылке государю образа преподобного угодника Сергия. Письмо это почиталось образцом патриотического духовного красноречия. Прочесть его должен был сам князь Василий, славившийся своим искусством чтения. (Он же читывал и у императрицы.) Искусство чтения считалось в том, чтобы громко, певуче, между отчаянным завыванием и нежным ропотом переливать слова, совершенно независимо от их значения, так что совершенно случайно на одно слово попадало завывание, на другие – ропот. Чтение это, как и все вечера Анны Павловны, имело политическое значение. На этом вечере должно было быть несколько важных лиц, которых надо было устыдить за их поездки во французский театр и воодушевить к патриотическому настроению. Уже довольно много собралось народа, но Анна Павловна еще не видела в гостиной всех тех, кого нужно было, и потому, не приступая еще к чтению, заводила общие разговоры.
Новостью дня в этот день в Петербурге была болезнь графини Безуховой. Графиня несколько дней тому назад неожиданно заболела, пропустила несколько собраний, которых она была украшением, и слышно было, что она никого не принимает и что вместо знаменитых петербургских докторов, обыкновенно лечивших ее, она вверилась какому то итальянскому доктору, лечившему ее каким то новым и необыкновенным способом.
Все очень хорошо знали, что болезнь прелестной графини происходила от неудобства выходить замуж сразу за двух мужей и что лечение итальянца состояло в устранении этого неудобства; но в присутствии Анны Павловны не только никто не смел думать об этом, но как будто никто и не знал этого.
– On dit que la pauvre comtesse est tres mal. Le medecin dit que c'est l'angine pectorale. [Говорят, что бедная графиня очень плоха. Доктор сказал, что это грудная болезнь.]
– L'angine? Oh, c'est une maladie terrible! [Грудная болезнь? О, это ужасная болезнь!]
– On dit que les rivaux se sont reconcilies grace a l'angine… [Говорят, что соперники примирились благодаря этой болезни.]
Слово angine повторялось с большим удовольствием.
– Le vieux comte est touchant a ce qu'on dit. Il a pleure comme un enfant quand le medecin lui a dit que le cas etait dangereux. [Старый граф очень трогателен, говорят. Он заплакал, как дитя, когда доктор сказал, что случай опасный.]
– Oh, ce serait une perte terrible. C'est une femme ravissante. [О, это была бы большая потеря. Такая прелестная женщина.]
– Vous parlez de la pauvre comtesse, – сказала, подходя, Анна Павловна. – J'ai envoye savoir de ses nouvelles. On m'a dit qu'elle allait un peu mieux. Oh, sans doute, c'est la plus charmante femme du monde, – сказала Анна Павловна с улыбкой над своей восторженностью. – Nous appartenons a des camps differents, mais cela ne m'empeche pas de l'estimer, comme elle le merite. Elle est bien malheureuse, [Вы говорите про бедную графиню… Я посылала узнавать о ее здоровье. Мне сказали, что ей немного лучше. О, без сомнения, это прелестнейшая женщина в мире. Мы принадлежим к различным лагерям, но это не мешает мне уважать ее по ее заслугам. Она так несчастна.] – прибавила Анна Павловна.
Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление в том, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.
– Vos informations peuvent etre meilleures que les miennes, – вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. – Mais je sais de bonne source que ce medecin est un homme tres savant et tres habile. C'est le medecin intime de la Reine d'Espagne. [Ваши известия могут быть вернее моих… но я из хороших источников знаю, что этот доктор очень ученый и искусный человек. Это лейб медик королевы испанской.] – И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и, видимо, сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.
– Je trouve que c'est charmant! [Я нахожу, что это прелестно!] – говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le heros de Petropol [героем Петрополя] (как его называли в Петербурге).
– Как, как это? – обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышания mot, которое она уже знала.
И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:
– L'Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, – сказал Билибин, – drapeaux amis et egares qu'il a trouve hors de la route, [Император отсылает австрийские знамена, дружеские и заблудшиеся знамена, которые он нашел вне настоящей дороги.] – докончил Билибин, распуская кожу.
– Charmant, charmant, [Прелестно, прелестно,] – сказал князь Василий.
– C'est la route de Varsovie peut etre, [Это варшавская дорога, может быть.] – громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, что он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, что значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может, выйдет очень хорошо, – думал он, – а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить». Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднося ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло.
– Всемилостивейший государь император! – строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. – «Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего, – вдруг ударил он на слове своего, – яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: «Осанна, благословен грядый!» – Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.
Билибин рассматривал внимательно свои ногти, и многие, видимо, робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шепотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф…» – прошептала она.
Князь Василий продолжал:
– «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Се образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества».
– Quelle force! Quel style! [Какая сила! Какой слог!] – послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.
– Vous verrez, [Вы увидите.] – сказала Анна Павловна, – что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.


Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана творцу благодарность за его помощь и за победу.
Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе все утро царствовало радостно праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною, и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.
Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около одного какого нибудь частного случая. Так теперь главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских, и в числе их названы Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире сгруппировалась около одного события – смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:
– Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!
– Что я вам говорил про Кутузова? – говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. – Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.
Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали за страдания неизвестности, в которой находился государь.
– Каково положение государя! – говорили придворные и уже не превозносили, как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protege Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того, к вечеру этого дня как будто все соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale [грудной ангины], но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le medecin intime de la Reine d'Espagne [лейб медик королевы испанской] предписал Элен небольшие дозы какого то лекарства для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.
Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.
На третий день после донесения Кутузова в Петербург приехал помещик из Москвы, и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoleance [визитов соболезнования] по случаю смерти его дочери, которые ему делали, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, что он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.
– Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.
Пока известие это было еще неофициально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:
«Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я все вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
«Князь Михаил Иларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 го сентября получил я через Ярославль, от московского главнокомандующего, печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».


Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по русски, но quoique etranger, Busse de c?ur et d'ame, [впрочем, хотя иностранец, но русский в глубине души,] как он сам говорил про себя.
Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по русски, чувствовал себя все таки растроганным, когда он явился перед notre tres gracieux souverain [нашим всемилостивейшим повелителем] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes eclairaient sa route [пламя которой освещало его путь].
Хотя источник chagrin [горя] г на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:
– M'apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [Какие известия привезли вы мне? Дурные, полковник?]
– Bien tristes, sire, – отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, – l'abandon de Moscou. [Очень дурные, ваше величество, оставление Москвы.]
– Aurait on livre mon ancienne capitale sans se battre? [Неужели предали мою древнюю столицу без битвы?] – вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.
Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, – именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор – потерять армию и Москву или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.
Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.
– L'ennemi est il en ville? [Неприятель вошел в город?] – спросил он.
– Oui, sire, et elle est en cendres a l'heure qu'il est. Je l'ai laissee toute en flammes, [Да, ваше величество, и он обращен в пожарище в настоящее время. Я оставил его в пламени.] – решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.
Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.
– Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, – сказал он, – que la providence exige de grands sacrifices de nous… Je suis pret a me soumettre a toutes ses volontes; mais dites moi, Michaud, comment avez vous laisse l'armee, en voyant ainsi, sans coup ferir abandonner mon ancienne capitale? N'avez vous pas apercu du decouragement?.. [Я вижу, полковник, по всему, что происходит, что провидение требует от нас больших жертв… Я готов покориться его воле; но скажите мне, Мишо, как оставили вы армию, покидавшую без битвы мою древнюю столицу? Не заметили ли вы в ней упадка духа?]
Увидав успокоение своего tres gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.
– Sire, me permettrez vous de vous parler franchement en loyal militaire? [Государь, позволите ли вы мне говорить откровенно, как подобает настоящему воину?] – сказал он, чтобы выиграть время.
– Colonel, je l'exige toujours, – сказал государь. – Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu'il en est. [Полковник, я всегда этого требую… Не скрывайте ничего, я непременно хочу знать всю истину.]
– Sire! – сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots [игры слов]. – Sire! j'ai laisse toute l'armee depuis les chefs jusqu'au dernier soldat, sans exception, dans une crainte epouvantable, effrayante… [Государь! Я оставил всю армию, начиная с начальников и до последнего солдата, без исключения, в великом, отчаянном страхе…]
– Comment ca? – строго нахмурившись, перебил государь. – Mes Russes se laisseront ils abattre par le malheur… Jamais!.. [Как так? Мои русские могут ли пасть духом перед неудачей… Никогда!..]
Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.
– Sire, – сказал он с почтительной игривостью выражения, – ils craignent seulement que Votre Majeste par bonte de c?ur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brulent de combattre, – говорил уполномоченный русского народа, – et de prouver a Votre Majeste par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoues… [Государь, они боятся только того, чтобы ваше величество по доброте души своей не решились заключить мир. Они горят нетерпением снова драться и доказать вашему величеству жертвой своей жизни, насколько они вам преданы…]
– Ah! – успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. – Vous me tranquillisez, colonel. [А! Вы меня успокоиваете, полковник.]
Государь, опустив голову, молчал несколько времени.
– Eh bien, retournez a l'armee, [Ну, так возвращайтесь к армии.] – сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, – et dites a nos braves, dites a tous mes bons sujets partout ou vous passerez, que quand je n'aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi meme, a la tete de ma chere noblesse, de mes bons paysans et j'userai ainsi jusqu'a la derniere ressource de mon empire. Il m'en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, – говорил государь, все более и более воодушевляясь. – Mais si jamais il fut ecrit dans les decrets de la divine providence, – сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, – que ma dinastie dut cesser de rogner sur le trone de mes ancetres, alors, apres avoir epuise tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croitre la barbe jusqu'ici (государь показал рукой на половину груди), et j'irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutot, que de signer la honte de ma patrie et de ma chere nation, dont je sais apprecier les sacrifices!.. [Скажите храбрецам нашим, скажите всем моим подданным, везде, где вы проедете, что, когда у меня не будет больше ни одного солдата, я сам стану во главе моих любезных дворян и добрых мужиков и истощу таким образом последние средства моего государства. Они больше, нежели думают мои враги… Но если бы предназначено было божественным провидением, чтобы династия наша перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моих руках, я отпущу бороду до сих пор и скорее пойду есть один картофель с последним из моих крестьян, нежели решусь подписать позор моей родины и моего дорогого народа, жертвы которого я умею ценить!..] Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.
– Colonel Michaud, n'oubliez pas ce que je vous dis ici; peut etre qu'un jour nous nous le rappellerons avec plaisir… Napoleon ou moi, – сказал государь, дотрогиваясь до груди. – Nous ne pouvons plus regner ensemble. J'ai appris a le connaitre, il ne me trompera plus… [Полковник Мишо, не забудьте, что я вам сказал здесь; может быть, мы когда нибудь вспомним об этом с удовольствием… Наполеон или я… Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет…] – И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо – quoique etranger, mais Russe de c?ur et d'ame – почувствовал себя в эту торжественную минуту – entousiasme par tout ce qu'il venait d'entendre [хотя иностранец, но русский в глубине души… восхищенным всем тем, что он услышал] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
– Sire! – сказал он. – Votre Majeste signe dans ce moment la gloire de la nation et le salut de l'Europe! [Государь! Ваше величество подписывает в эту минуту славу народа и спасение Европы!]
Государь наклонением головы отпустил Мишо.


В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губернских городах, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке маркитантше и тому подобное…
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.
По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.
За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.
Только тот, кто испытал это, то есть пробыл несколько месяцев не переставая в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз все это видел. В особенности то, что долго удивляло и радовало его, – это были женщины, молодые, здоровые, за каждой из которых не было десятка ухаживающих офицеров, и женщины, которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.
В самом веселом расположении духа Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал себе все то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто начисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.
Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который, видимо, забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.
От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за двадцать верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.
– Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашей матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, – сказал губернатор, отпуская его.
Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за двадцать верст на завод к помещику. Все в это первое время пребывания его в Воронеже было для Николая весело и легко, и все, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, все ладилось и спорилось.
Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.
Николай в два слова купил за шесть тысяч семнадцать жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.
Переодевшись, надушившись и облив голову холодной подои, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, [лучше поздно, чем никогда,] явился к губернатору.
Это был не бал, и не сказано было, что будут танцевать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы и что будут танцевать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.
Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы и что, как и во всем, что происходило в то время в России, была заметна какая то особенная размашистость – море по колено, трын трава в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.
Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.
Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец – офицер французской армии, и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его – русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это, и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.
Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь, после долгого лишения, опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старушки с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника, и называла его «Nicolas» и «ты».
Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своей ловкостью все губернское общество. Он удивил даже всех своей особенной, развязной манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своей манерой танцевать в этот вечер. Он никогда так не танцевал в Москве и счел бы даже неприличным и mauvais genre [дурным тоном] такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем нибудь необыкновенным, чем нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.
Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они хотя и не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся – то есть Николай с женой этого мужа. Муж, однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера, однако, по мере того как лицо жены становилось все румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось все грустнее и бледнее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.


Николай, с несходящей улыбкой на лице, несколько изогнувшись на кресле, сидел, близко наклоняясь над блондинкой и говоря ей мифологические комплименты.
Переменяя бойко положение ног в натянутых рейтузах, распространяя от себя запах духов и любуясь и своей дамой, и собою, и красивыми формами своих ног под натянутыми кичкирами, Николай говорил блондинке, что он хочет здесь, в Воронеже, похитить одну даму.
– Какую же?
– Прелестную, божественную. Глаза у ней (Николай посмотрел на собеседницу) голубые, рот – кораллы, белизна… – он глядел на плечи, – стан – Дианы…
Муж подошел к ним и мрачно спросил у жены, о чем она говорит.
– А! Никита Иваныч, – сказал Николай, учтиво вставая. И, как бы желая, чтобы Никита Иваныч принял участие в его шутках, он начал и ему сообщать свое намерение похитить одну блондинку.
Муж улыбался угрюмо, жена весело. Добрая губернаторша с неодобрительным видом подошла к ним.
– Анна Игнатьевна хочет тебя видеть, Nicolas, – сказала она, таким голосом выговаривая слова: Анна Игнатьевна, что Ростову сейчас стало понятно, что Анна Игнатьевна очень важная дама. – Пойдем, Nicolas. Ведь ты позволил мне так называть тебя?
– О да, ma tante. Кто же это?
– Анна Игнатьевна Мальвинцева. Она слышала о тебе от своей племянницы, как ты спас ее… Угадаешь?..
– Мало ли я их там спасал! – сказал Николай.
– Ее племянницу, княжну Болконскую. Она здесь, в Воронеже, с теткой. Ого! как покраснел! Что, или?..
– И не думал, полноте, ma tante.
– Ну хорошо, хорошо. О! какой ты!
Губернаторша подводила его к высокой и очень толстой старухе в голубом токе, только что кончившей свою карточную партию с самыми важными лицами в городе. Это была Мальвинцева, тетка княжны Марьи по матери, богатая бездетная вдова, жившая всегда в Воронеже. Она стояла, рассчитываясь за карты, когда Ростов подошел к ней. Она строго и важно прищурилась, взглянула на него и продолжала бранить генерала, выигравшего у нее.
– Очень рада, мой милый, – сказала она, протянув ему руку. – Милости прошу ко мне.
Поговорив о княжне Марье и покойнике ее отце, которого, видимо, не любила Мальвинцева, и расспросив о том, что Николай знал о князе Андрее, который тоже, видимо, не пользовался ее милостями, важная старуха отпустила его, повторив приглашение быть у нее.
Николай обещал и опять покраснел, когда откланивался Мальвинцевой. При упоминании о княжне Марье Ростов испытывал непонятное для него самого чувство застенчивости, даже страха.
Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и, сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.
– Знаешь, mon cher, – сказала губернаторша с серьезным выражением маленького доброго лица, – вот это тебе точно партия; хочешь, я тебя сосватаю?
– Кого, ma tante? – спросил Николай.
– Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему, нет, – княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.
– Совсем нет, – как бы обидевшись, сказал Николай. – Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, – сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, что он говорит.
– Так помни же: это не шутка.
– Какая шутка!
– Да, да, – как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. – А вот что еще, mon cher, entre autres. Vous etes trop assidu aupres de l'autre, la blonde. [мой друг. Ты слишком ухаживаешь за той, за белокурой.] Муж уж жалок, право…
– Ах нет, мы с ним друзья, – в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого нибудь не весело.
«Что я за глупость сказал, однако, губернаторше! – вдруг за ужином вспомнилось Николаю. – Она точно сватать начнет, а Соня?..» И, прощаясь с губернаторшей, когда она, улыбаясь, еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», – он отвел ее в сторону:
– Но вот что, по правде вам сказать, ma tante…
– Что, что, мой друг; пойдем вот тут сядем.
Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые и не рассказал бы матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспоминал об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия.
– Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой, но мне мысль одна эта противна, жениться из за денег.
– О да, понимаю, – сказала губернаторша.
– Но княжна Болконская, это другое дело; во первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило что это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как то все так случалось: не встречались. И во время, когда Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтобы я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё… Да, вот что. Я никому не говорил этого и не скажу. А вам только.
Губернаторша пожала его благодарно за локоть.
– Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней… Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, – нескладно и краснея говорил Николай.
– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.
Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.
– Все таки, ma tante, этого не может быть, – со вздохом сказал он, помолчав немного. – Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять, она теперь в трауре. Разве можно об этом думать?
– Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a maniere et maniere, [На все есть манера.] – сказала губернаторша.
– Какая вы сваха, ma tante… – сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.


Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника – все это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, все сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат – единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.
Когда на другой день после своего вечера губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что, хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, все таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, – княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.
В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, что он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своей порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плерезы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.
Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом.
– Вы его видели, тетушка? – сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна.
Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостной улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские грудные звуки. M lle Bourienne, бывшая в гостиной, с недоумевающим удивлением смотрела на княжну Марью. Самая искусная кокетка, она сама не могла бы лучше маневрировать при встрече с человеком, которому надо было понравиться.
«Или ей черное так к лицу, или действительно она так похорошела, и я не заметила. И главное – этот такт и грация!» – думала m lle Bourienne.
Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более, чем m lle Bourienne, удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотой выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование – все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.
Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.
Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонять разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.
Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственной ему проницательной наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, что он приготавливал, а то, что мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.
Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил за любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика.
Княжна Марья не выезжала по случаю траура, а Николай не считал приличным бывать у них; но губернаторша все таки продолжала свое дело сватовства и, передав Николаю то лестное, что сказала про него княжна Марья, и обратно, настаивала на том, чтобы Ростов объяснился с княжной Марьей. Для этого объяснения она устроила свиданье между молодыми людьми у архиерея перед обедней.
Хотя Ростов и сказал губернаторше, что он не будет иметь никакого объяснения с княжной Марьей, но он обещался приехать.
Как в Тильзите Ростов не позволил себе усомниться в том, хорошо ли то, что признано всеми хорошим, точно так же и теперь, после короткой, но искренней борьбы между попыткой устроить свою жизнь по своему разуму и смиренным подчинением обстоятельствам, он выбрал последнее и предоставил себя той власти, которая его (он чувствовал) непреодолимо влекла куда то. Он знал, что, обещав Соне, высказать свои чувства княжне Марье было бы то, что он называл подлость. И он знал, что подлости никогда не сделает. Но он знал тоже (и не то, что знал, а в глубине души чувствовал), что, отдаваясь теперь во власть обстоятельств и людей, руководивших им, он не только не делает ничего дурного, но делает что то очень, очень важное, такое важное, чего он еще никогда не делал в жизни.
После его свиданья с княжной Марьей, хотя образ жизни его наружно оставался тот же, но все прежние удовольствия потеряли для него свою прелесть, и он часто думал о княжне Марье; но он никогда не думал о ней так, как он без исключения думал о всех барышнях, встречавшихся ему в свете, не так, как он долго и когда то с восторгом думал о Соне. О всех барышнях, как и почти всякий честный молодой человек, он думал как о будущей жене, примеривал в своем воображении к ним все условия супружеской жизни: белый капот, жена за самоваром, женина карета, ребятишки, maman и papa, их отношения с ней и т. д., и т. д., и эти представления будущего доставляли ему удовольствие; но когда он думал о княжне Марье, на которой его сватали, он никогда не мог ничего представить себе из будущей супружеской жизни. Ежели он и пытался, то все выходило нескладно и фальшиво. Ему только становилось жутко.


Страшное известие о Бородинском сражении, о наших потерях убитыми и ранеными, а еще более страшное известие о потере Москвы были получены в Воронеже в половине сентября. Княжна Марья, узнав только из газет о ране брата и не имея о нем никаких определенных сведений, собралась ехать отыскивать князя Андрея, как слышал Николай (сам же он не видал ее).
Получив известие о Бородинском сражении и об оставлении Москвы, Ростов не то чтобы испытывал отчаяние, злобу или месть и тому подобные чувства, но ему вдруг все стало скучно, досадно в Воронеже, все как то совестно и неловко. Ему казались притворными все разговоры, которые он слышал; он не знал, как судить про все это, и чувствовал, что только в полку все ему опять станет ясно. Он торопился окончанием покупки лошадей и часто несправедливо приходил в горячность с своим слугой и вахмистром.
Несколько дней перед отъездом Ростова в соборе было назначено молебствие по случаю победы, одержанной русскими войсками, и Николай поехал к обедне. Он стал несколько позади губернатора и с служебной степенностью, размышляя о самых разнообразных предметах, выстоял службу. Когда молебствие кончилось, губернаторша подозвала его к себе.
– Ты видел княжну? – сказала она, головой указывая на даму в черном, стоявшую за клиросом.
Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из под шляпы, сколько по тому чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед выходом из церкви.
Николай с удивлением смотрел на ее лицо. Это было то же лицо, которое он видел прежде, то же было в нем общее выражение тонкой, внутренней, духовной работы; но теперь оно было совершенно иначе освещено. Трогательное выражение печали, мольбы и надежды было на нем. Как и прежде бывало с Николаем в ее присутствии, он, не дожидаясь совета губернаторши подойти к ней, не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви, подошел к ней и сказал, что он слышал о ее горе и всей душой соболезнует ему. Едва только она услыхала его голос, как вдруг яркий свет загорелся в ее лице, освещая в одно и то же время и печаль ее, и радость.
– Я одно хотел вам сказать, княжна, – сказал Ростов, – это то, что ежели бы князь Андрей Николаевич не был бы жив, то, как полковой командир, в газетах это сейчас было бы объявлено.
Княжна смотрела на него, не понимая его слов, но радуясь выражению сочувствующего страдания, которое было в его лице.
– И я столько примеров знаю, что рана осколком (в газетах сказано гранатой) бывает или смертельна сейчас же, или, напротив, очень легкая, – говорил Николай. – Надо надеяться на лучшее, и я уверен…
Княжна Марья перебила его.
– О, это было бы так ужа… – начала она и, не договорив от волнения, грациозным движением (как и все, что она делала при нем) наклонив голову и благодарно взглянув на него, пошла за теткой.
Вечером этого дня Николай никуда не поехал в гости и остался дома, с тем чтобы покончить некоторые счеты с продавцами лошадей. Когда он покончил дела, было уже поздно, чтобы ехать куда нибудь, но было еще рано, чтобы ложиться спать, и Николай долго один ходил взад и вперед по комнате, обдумывая свою жизнь, что с ним редко случалось.
Княжна Марья произвела на него приятное впечатление под Смоленском. То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях, и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание. В Воронеже, во время его посещения, впечатление это было не только приятное, но сильное. Николай был поражен той особенной, нравственной красотой, которую он в этот раз заметил в ней. Однако он собирался уезжать, и ему в голову не приходило пожалеть о том, что уезжая из Воронежа, он лишается случая видеть княжну. Но нынешняя встреча с княжной Марьей в церкви (Николай чувствовал это) засела ему глубже в сердце, чем он это предвидел, и глубже, чем он желал для своего спокойствия. Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия. В мужчинах Ростов терпеть не мог видеть выражение высшей, духовной жизни (оттого он не любил князя Андрея), он презрительно называл это философией, мечтательностью; но в княжне Марье, именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность.
«Чудная должна быть девушка! Вот именно ангел! – говорил он сам с собою. – Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?» И невольно ему представилось сравнение между двумя: бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров, которых не имел Николай и которые потому он так высоко ценил. Он попробовал себе представить, что бы было, если б он был свободен. Каким образом он сделал бы ей предложение и она стала бы его женою? Нет, он не мог себе представить этого. Ему делалось жутко, и никакие ясные образы не представлялись ему. С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано, и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.
Мечтания о Соне имели в себе что то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно.
«Как она молилась! – вспомнил он. – Видно было, что вся душа ее была в молитве. Да, это та молитва, которая сдвигает горы, и я уверен, что молитва ее будет исполнена. Отчего я не молюсь о том, что мне нужно? – вспомнил он. – Что мне нужно? Свободы, развязки с Соней. Она правду говорила, – вспомнил он слова губернаторши, – кроме несчастья, ничего не будет из того, что я женюсь на ней. Путаница, горе maman… дела… путаница, страшная путаница! Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения! – начал он вдруг молиться. – Да, молитва сдвинет гору, но надо верить и не так молиться, как мы детьми молились с Наташей о том, чтобы снег сделался сахаром, и выбегали на двор пробовать, делается ли из снегу сахар. Нет, но я не о пустяках молюсь теперь», – сказал он, ставя в угол трубку и, сложив руки, становясь перед образом. И, умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился. Слезы у него были на глазах и в горле, когда в дверь вошел Лаврушка с какими то бумагами.
– Дурак! что лезешь, когда тебя не спрашивают! – сказал Николай, быстро переменяя положение.
– От губернатора, – заспанным голосом сказал Лаврушка, – кульер приехал, письмо вам.
– Ну, хорошо, спасибо, ступай!
Николай взял два письма. Одно было от матери, другое от Сони. Он узнал их по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.
– Нет, это не может быть! – проговорил он вслух. Не в силах сидеть на месте, он с письмом в руках, читая его. стал ходить по комнате. Он пробежал письмо, потом прочел его раз, другой, и, подняв плечи и разведя руками, он остановился посреди комнаты с открытым ртом и остановившимися глазами. То, о чем он только что молился, с уверенностью, что бог исполнит его молитву, было исполнено; но Николай был удивлен этим так, как будто это было что то необыкновенное, и как будто он никогда не ожидал этого, и как будто именно то, что это так быстро совершилось, доказывало то, что это происходило не от бога, которого он просил, а от обыкновенной случайности.
Тот, казавшийся неразрешимым, узел, который связывал свободу Ростова, был разрешен этим неожиданным (как казалось Николаю), ничем не вызванным письмом Сони. Она писала, что последние несчастные обстоятельства, потеря почти всего имущества Ростовых в Москве, и не раз высказываемые желания графини о том, чтобы Николай женился на княжне Болконской, и его молчание и холодность за последнее время – все это вместе заставило ее решиться отречься от его обещаний и дать ему полную свободу.
«Мне слишком тяжело было думать, что я могу быть причиной горя или раздора в семействе, которое меня облагодетельствовало, – писала она, – и любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным и знать, что несмотря ни на что, никто сильнее не может вас любить, как ваша Соня».
Оба письма были из Троицы. Другое письмо было от графини. В письме этом описывались последние дни в Москве, выезд, пожар и погибель всего состояния. В письме этом, между прочим, графиня писала о том, что князь Андрей в числе раненых ехал вместе с ними. Положение его было очень опасно, но теперь доктор говорит, что есть больше надежды. Соня и Наташа, как сиделки, ухаживают за ним.
С этим письмом на другой день Николай поехал к княжне Марье. Ни Николай, ни княжна Марья ни слова не сказали о том, что могли означать слова: «Наташа ухаживает за ним»; но благодаря этому письму Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения.
На другой день Ростов проводил княжну Марью в Ярославль и через несколько дней сам уехал в полк.


Письмо Сони к Николаю, бывшее осуществлением его молитвы, было написано из Троицы. Вот чем оно было вызвано. Мысль о женитьбе Николая на богатой невесте все больше и больше занимала старую графиню. Она знала, что Соня была главным препятствием для этого. И жизнь Сони последнее время, в особенности после письма Николая, описывавшего свою встречу в Богучарове с княжной Марьей, становилась тяжелее и тяжелее в доме графини. Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне.
Но несколько дней перед выездом из Москвы, растроганная и взволнованная всем тем, что происходило, графиня, призвав к себе Соню, вместо упреков и требований, со слезами обратилась к ней с мольбой о том, чтобы она, пожертвовав собою, отплатила бы за все, что было для нее сделано, тем, чтобы разорвала свои связи с Николаем.
– Я не буду покойна до тех пор, пока ты мне не дашь этого обещания.
Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает все, что она на все готова, но не дала прямого обещания и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собой для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства, и она привыкла и любила жертвовать собой. Но прежде во всех действиях самопожертвованья она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтобы отказаться от того, что для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе и все таки всеми любимой. И в первый раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг начинало вырастать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства Соня невольно, выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.
Хлопоты и ужас последних дней пребывания Ростовых в Москве заглушили в Соне тяготившие ее мрачные мысли. Она рада была находить спасение от них в практической деятельности. Но когда она узнала о присутствии в их доме князя Андрея, несмотря на всю искреннюю жалость, которую она испытала к нему и к Наташе, радостное и суеверное чувство того, что бог не хочет того, чтобы она была разлучена с Nicolas, охватило ее. Она знала, что Наташа любила одного князя Андрея и не переставала любить его. Она знала, что теперь, сведенные вместе в таких страшных условиях, они снова полюбят друг друга и что тогда Николаю вследствие родства, которое будет между ними, нельзя будет жениться на княжне Марье. Несмотря на весь ужас всего происходившего в последние дни и во время первых дней путешествия, это чувство, это сознание вмешательства провидения в ее личные дела радовало Соню.
В Троицкой лавре Ростовы сделали первую дневку в своем путешествии.
В гостинице лавры Ростовым были отведены три большие комнаты, из которых одну занимал князь Андрей. Раненому было в этот день гораздо лучше. Наташа сидела с ним. В соседней комнате сидели граф и графиня, почтительно беседуя с настоятелем, посетившим своих давнишних знакомых и вкладчиков. Соня сидела тут же, и ее мучило любопытство о том, о чем говорили князь Андрей с Наташей. Она из за двери слушала звуки их голосов. Дверь комнаты князя Андрея отворилась. Наташа с взволнованным лицом вышла оттуда и, не замечая приподнявшегося ей навстречу и взявшегося за широкий рукав правой руки монаха, подошла к Соне и взяла ее за руку.
– Наташа, что ты? Поди сюда, – сказала графиня.
Наташа подошла под благословенье, и настоятель посоветовал обратиться за помощью к богу и его угоднику.
Тотчас после ухода настоятеля Нашата взяла за руку свою подругу и пошла с ней в пустую комнату.
– Соня, да? он будет жив? – сказала она. – Соня, как я счастлива и как я несчастна! Соня, голубчик, – все по старому. Только бы он был жив. Он не может… потому что, потому… что… – И Наташа расплакалась.
– Так! Я знала это! Слава богу, – проговорила Соня. – Он будет жив!
Соня была взволнована не меньше своей подруги – и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она, рыдая, целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» – думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.
Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты, и видно было, как он ровно дышал.
– Ах, Наташа! – вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.
– Что? что? – спросила Наташа.
– Это то, то, вот… – сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.
Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, что ей говорили.
– Помнишь ты, – с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, – помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела… В Отрадном, на святках… Помнишь, что я видела?..
– Да, да! – широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что то о князе Андрее, которого она видела лежащим.
– Помнишь? – продолжала Соня. – Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, – говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, – и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, – говорила Соня, убеждаясь, по мере того как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, что ей пришло в голову; но то, что она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, что она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.
– Да, да, именно розовым, – сказала Наташа, которая тоже теперь, казалось, помнила, что было сказано розовым, и в этом самом видела главную необычайность и таинственность предсказания.
– Но что же это значит? – задумчиво сказала Наташа.
– Ах, я не знаю, как все это необычайно! – сказала Соня, хватаясь за голову.
Через несколько минут князь Андрей позвонил, и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.
В этот день был случай отправить письма в армию, и графиня писала письмо сыну.
– Соня, – сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. – Соня, ты не напишешь Николеньке? – сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз Соня прочла все, что разумела графиня этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.
Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.
– Я напишу, maman, – сказала она.
Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, что происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.


На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношении к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула – для офицеров и солдат – он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только семнадцатого из содержащихся зачем то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что нибудь особенное в Пьере, то только его неробкий, сосредоточенно задумчивый вид и французский язык, на котором он, удивительно для французов, хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его, тем более что он говорил по французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и, вероятно, он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которой обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и привели его к желаемой цели, то есть к обвинению. Как только он начинал говорить что нибудь такое, что не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того, Пьер испытал то же, что во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, что он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu'il avait sauve des flammes [которого он спас из пламени]. – Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что… Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть, что делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара? Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.
– Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, – строго сказал ему генерал с белыми усами и красным, румяным лицом.
На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.
Пьера с тринадцатью другими отвели на Крымский Брод, в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.
В каретном сарае одного дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все содержащиеся здесь ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата, очевидно, маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.
Эти первые дни, до 8 го сентября, – дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжелые для Пьера.

Х
8 го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которой с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно, штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n'avoue pas son nom [тот, который не говорит своего имени]. И, равнодушно и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими тринадцатью повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, все, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри с печами и трубами и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Ново Девичьего монастыря, и особенно звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник рождества богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.