Эйзенштейн, Сергей Михайлович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Сергей Эйзенштейн

Эйзенштейн в 1910-е годы
Имя при рождении:

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Место рождения:

Рига, Лифляндская губерния, Российская империя

Место смерти:

Москва, СССР

Гражданство:

Российская империя Российская империя
СССР СССР

Профессия:

кинорежиссёр, сценарист

Карьера:

19241945

Направление:

социалистический реализм

Награды:

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Серге́й Миха́йлович Эйзенште́йн (10 [22] января 1898, Рига, Российская империя — 11 февраля 1948, Москва, СССР) — советский режиссёр театра и кино, художник, сценарист, теоретик искусства, педагог. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935). Лауреат двух Сталинских премий первой степени (1941, 1946).

Профессор ВГИКа. Доктор искусствоведения (1939 год), автор фундаментальных работ по теории кинематографа.





Происхождение

Согласно Рональду Бергану, профессору Сорбонны и автору биографии Эйзенштейна «Жизнь в противоречии»[1], дед Сергея Эйзенштейна по отцу был еврей, а бабушка имела шведские корни[2]. В советской историографии имя его отца, Михаила Эйзенштейна, ассоциируется с прибалтийскими немцами[3]. Сам Сергей Михайлович писал о своём «русско-немецком смешении культуры» и о большой набожности отца, исповедывавшего православие, называя его «опорой церкви и самодержавия»[4]. Дед по материнской линии, Иван Иванович Конецкий, родился в городе Тихвине. По рассказам, пришёл в Петербург пешком. Там вступил в подряды, женился на купеческой дочери и открыл дело — «Невское баржное пароходство». После смерти Ивана Конецкого дело его приняла жена, Ираида Матвеевна. Конецкого похоронили в Александро-Невской лавре. Ираида жила в квартире на Старо-Невском проспекте с дочерью, Юлией Ивановной, которую выдали замуж за инженера, Михаила Осиповича Эйзенштейна[5]. Впоследствии он стал рижским городским архитектором и дослужился до чина действительного статского советника, что давало права потомственного дворянства для детей[6]. Ираида Конецкая умерла от инсульта на паперти храма, молясь перед надвратной иконой[7]. Михаил Эйзенштейн умер в Берлине, был похоронен на русском кладбище[6].

Биография

Рождение, детство и юность

Сергей Эйзенштейн родился в Риге 10 (22) января 1898 года в состоятельной[5] семье городского архитектора Михаила Осиповича Эйзенштейна[6]. Был крещён 2 (15) февраля 1898 года в Кафедральном соборе. Его крёстной матерью стала бабушка, купчиха первой гильдии, Ираида Конецкая[5].

Благодаря приданому матери, Юлии Ивановны, семья жила зажиточно, имела прислугу и принимала у себя крупнейших чиновников города. Несмотря на богатство, С. Эйзенштейн описывал своё детство, как «время печали»[6]. Родители любили Сергея, но, будучи заняты собой, не уделяли ему должного внимания[8]. В 1907 году, во время Первой русской революции, семья уехала в Париж[7]. По приезде обратно в том же году Сергей поступил в рижское реальное училище[7][8]. Помимо основного образования, он получал уроки игры на рояле[8] и верховой езды[9]. Учил три языка: английский, немецкий и французский; постигал искусство фотографии[10], увлекался рисованием комиксов[11] и карикатур. На Пасху и Рождество Сергей ездил к бабушке в Санкт-Петербург[9].

26 апреля (9 мая1912 года состоялся развод родителей Сергея. Мальчик остался жить с отцом, а мать, забрав приданое, уехала жить в Петербург. Теперь навещать её он мог только на Пасху и Рождество. Она располагалась в квартире на Таврической улице и жила за счёт игр на бирже[12]. Эйзенштейн рос послушным и воспитанным «пай-мальчиком». В письмах к матери он подписывался как «Котик» или «Твой Котик»[10]. Как говорил сам Эйзенштейн, он относился к ней с «опасливой сыновьей привязанностью»[5]. Ребёнком Сергей старался ориентироваться на отца: например, не начал курить, потому что отец не курил[6]. Тот в свою очередь готовил сына к будущему архитектора[6][13].

В 1915 году Эйзенштейн окончил реальное училище и поступил в петроградский Институт гражданских инженеров[14].

Послереволюционные годы

После Октябрьской революции Эйзенштейн обеднел и оказался отрезан от родного города, богатых родителей и родственников. Он всерьёз увлёкся искусством, в частности архитектурой театра. В Институте гражданских инженеров организовали штаб милиции, куда записался и Эйзенштейн. Ещё весной 1917 года он был призван на военную службу и зачислен в школу прапорщиков инженерных войск. Осенью того же года вместе со своим отрядом стоял под Красным Селом и на Московском шоссе, ожидая наступления на Петроград казаков и «Дикой дивизии». Наступления не произошло[15].

После расформирования школы прапорщиков Эйзенштейн 18 марта 1918 года вступает в Красную Армию[16], и с 20 сентября того же года по август 1920 в составе 6 Действующей армии разъезжает и живёт в агитпоездах по северо-востоку России[17][18]. В Вожеге, куда сперва был назначен Эйзенштейн, у него завязывается так называемый «белый роман» с Марией Павловной Пушкиной — балериной, которую отправила в тот посёлок в связи с её заболеванием цингой фактическая жена Максима Горького, Мария Андреева. Пушкина примкнула к эшелону армии[17], но позже отделилась[19].

Почти два года разъезжая с эшелоном, Эйзенштейн побывал также в Холме, Великих Луках, Полоцке, Смоленске, Минске, а также в Витебске проездом. С собой он возил очень много книг. За это время он вёл подробнейшие дневники, где записывал свои путешествия, размышления об искусстве и театре в частности[19]. Вместе с тем он работал художником-декоратором в театральных коллективах Красной Армии[20].

Из театра в кино

В 1920 году, во время советско-польской войны, будучи на Минском фронте, Эйзенштейн познакомился с преподавателем японского языка. Новый язык понравился ему, и он с головой окунулся в его изучение[20]. После подписания мирного договора с Польшей Эйзенштейн поехал в Москву с намерением поступить в Академию генерального штаба и стать переводчиком. В городе он поселился в одной комнате с Максимом Штраухом[21], его давним другом, с которым он был знаком ещё с шестилетнего возраста[20], и после прожил в ней много лет. Вскоре Эйзенштейн бросил изучение японского и устроился на работу в качестве художника-декоратора в труппу Первого рабочего театра Пролеткульта. Тогда, как и многие, он стал сторонником идей разрушения старого искусства. В частности он старался «революционизировать» театр[21].

В 1921 году Эйзенштейн поступил в Государственные высшие режиссёрские мастерские (ГВЫРМ), возглавляемые Всеволодом Мейерхольдом, но продолжал работать в Пролеткульте. Так, молодой декоратор работал над постановкой Валентина Смышляева «Мексиканец» по новелле Джека Лондона. По воспоминаниям Штрауха, Эйзенштейн «быстро оттеснил» Смышляева и «фактически стал режиссёром»[21]. После Эйзенштейн работал ещё над несколькими постановками, среди которых свободная интерпретация пьесы Александра Островского «На всякого мудреца довольно простоты». В 1923 году эту классическую комедию он превратил в так называемый «монтаж аттракционов». Это понятие было придумано самим Эйзенштейном и разъяснено в его одноимённой статье, опубликованной в журнале «ЛЕФ». Аттракционом называется всё, что способно предать зрителя сильному «чувственному воздействию»; а «монтаж» в данном случае — это сочленения различных элементов-«аттракционов», выбранных произвольно, но подчинённых только развитию темы произведения. В «Мудреце» от оригинала остались только имена автора и героев, всё остальное было превращено в монтаж аттракционов: сцена стала цирковым манежем; над головами зрителей был натянут трос, на котором танцевали актёры и так далее[22]. Среди тех аттракционов была и небольшая киновставка под названием «Дневник Глумова» — первый кинематографический опыт Эйзенштейна[23].

Свой путь в кино Эйзенштейн начал с перемонтажа фильма Фрица Ланга «Доктор Мабузе, игрок». В эпоху немого кинематографа такая практика была естественной для кинокартин, проданных в прокат за рубеж. В СССР перемонтированная лента Ланга вышла под названием «Позолоченная гниль»[24]. Затем при участии Пролеткульта Эйзенштейн задумал цикл из восьми фильмов, озаглавленный «К диктатуре». Съёмки режиссёр начал сразу с пятой картины под названием «Стачка»[25], вышедшей на экраны 28 апреля 1925 года[26]. Картина содержала различные новаторские элементы (в частности необычные ракурсы и кинометафоры) и получила неоднозначные отзывы как от прессы, так и от зрителей. Её называли революционной и новаторской, но в то же время критиковали за усложнённость киноязыка[25].

После разрыва связей с Пролеткультом Эйзенштейн некоторое время работал с ленинградским «Севзапкино» над экранизацией нескольких романтических новелл, но проект так и остался на стадии сценария. После этого режиссёр вновь обратился к некогда задуманному циклу фильмов о революционной борьбе. Проект получил новое название — «От подполья к диктатуре» — и теперь должен был состоять из семи частей: 1) «Женева — Россия», 2) «Подполье», 3) «1 мая», 4) «1905 год», 5) «Стачка», 6) «Тюрьмы, бунты, побеги», 7) «Октябрь». «Стачка» была принята правительством благосклонно, и оно поручило режиссёру съёмки «1905 года». Сценарий фильма был написан совместно Эйзенштейном и Ниной Агаджановой-Шутко[27] и включал в себя различные события 1905 года в Российской Империи, включая забастовки, русско-японскую войну, армяно-татарскую резню и так далее. Но обстоятельства, среди которых и нехватка времени, вынудили режиссёра ограничиться только изображением мятежа на корабле типа броненосец «Князь Потёмкин-Таврический»[28]. В итоге фильм вышел 24 декабря 1925 года под названием «Броненосец „Потёмкин“» и имел огромный успех как в СССР[27], так и за рубежом[29]. Картина оказала сильное влияние на кинематографию тех лет[30] и уже позже была названа «лучшим фильмом всех времён и народов»[27].

Октябрь

В 1927 году Эйзенштейн снял фильм «Октябрь», в котором впервые в художественном кино показан образ Ленина (в исполнении рабочего Никандрова).

Командировка за рубеж

В октябре 1928 года Эйзенштейн вместе со своей съёмочной группой, куда входили Григорий Александров и оператор Эдуард Тиссэ, отправился в путешествие за рубеж с целью изучения западного опыта. Это была официальная поездка, целью которой было дать возможность Эйзенштейну и его съемочной группе больше узнать о звуковом кино, а также лично представить капиталистическому западу известных советских артистов. Последующие 2 года Эйзенштейн много путешествовал и выступал по берлинскому радио, читал лекции в Гамбурге, Берлине, Лондоне и Кембриджском университете, Антверпене, Амстердаме, сделал доклад «Интеллектуальный монтаж» в Брюссельском университете. В Швейцарии в 1929 году Эйзенштейн выступал в качестве консультанта образовательного документального фильма об абортах, режиссёром которого был Эдуард Тиссэ. Фильм вышел под названием «Frauennot — Frauenglück» («Горе и радость женщины»)

В 1930 году он заключил контракт с кинокомпанией Paramount Pictures на экранизацию романа Теодора Драйзера «Американская трагедия». Вместе с Айвором Монтегю и Григорием Александровым при содействии Драйзера начал работу над сценарием. Через месяц Paramount отказалась от его сценария.

С помощью писателя Эптона Синклера Эйзенштейн приступил к съёмкам фильма «Да здравствует Мексика!». Однако после того, как было отснято 75 тысяч метров, Сталин направил ему телеграмму с предложением вернуться в СССР.

После возвращения в 1932 году Эйзенштейн занялся научной и педагогической деятельностью, стал заведующим кафедрой режиссуры Государственного института кинематографии, в 1935 году получил звание заслуженного деятеля искусств РСФСР. Эйзенштейн писал статьи, составил проект программы по теории и практике режиссуры, на основе прочитанных лекций начал собирать книгу «Режиссура».

Бежин луг

Весной 1935 года Эйзенштейн начал работать над сценарием «Бежин луг». Сценарий к фильму был написан драматургом, бывшим чекистом, Александром Георгиевичем Ржешевским. Сюжетом фильма была коллективизация сельского хозяйства, сочетавшая радужные и трагические краски и опиравшаяся на историю Павлика Морозова.

Первый вариант фильма, просмотренный в незаконченном виде, в отсутствие самого Эйзенштейна (который был болен) был подвергнут резкой критике. Эйзенштейн был вынужден переработать фильм, он переписал сценарий, заменил нескольких актёров и вместо сцены разгрома церкви («преображения в клуб»), вызвавшей наибольшую критику, он ввел динамическую сцену борьбы с пожаром. Тем не менее, в 1937 году по идеологическим соображениям приказом по Главному управлению кинематографии работа была прекращена. Съёмка была приостановлена после просмотра в черновом монтаже в Главном Управлении кинематографии, а отснятый материал был забракован. По словам Эйзенштейна, до завершения двухлетних съёмок ему тогда не хватало 11 дней. В качестве репрессивной меры режиссёр был отлучён от преподавательской деятельности (восстановлен после съёмок фильма «Александр Невский»), а сам фильм смыт[31]. От фильма остались обрезки пленки, черновики, фотографии и планы, из которых позже был составлен фотофильм.

Александр Невский

В 1938 году Эйзенштейн написал сценарий историко-патриотического фильма «Александр Невский». За него получил учёную степень доктора искусствоведения (без защиты диссертации). На съемках фильма началось творческое содружество С. Эйзенштейна с композитором С. Прокофьевым.

Иван Грозный

В 1941—1945 годы режиссёр снимал фильм «Иван Грозный». Съёмки начались в Москве, затем, после эвакуации студии «Мосфильм» в 1942 году, были продолжены в Алма-Ате. Главную роль сыграл Николай Черкасов. Первая серия картины вышла на экраны в начале 1945 года. За первую серию он получил Сталинскую премию первой степени, вторая серия была отправлена Сталиным на доработку (сохранилась стенограмма беседы Сталина и Молотова с Эйзенштейном и Черкасовым, где Эйзенштейна критикуют за отсутствие показа опричнины как нового слоя феодалов, на который опирался Иван Грозный), осуществить которую (Эйзенштейн признал критику справедливой) помешала только лишь смерть режиссёра. В оставшемся черновом варианте эта серия вышла на экраны только в 1958 году. Съёмки третьей серии, которая должна была по мысли режиссёра символизировать триумф русских над Западом, были прекращены также по причине смерти Эйзенштейна (но сохранились её фрагменты, а также осталось много подготовительного материала).

Годы Великой Отечественной войны

  • 3 июля 1941 года выступил по радио для США об Отечественной войне советского народа в программе «To Brother Jews of All the World» (К братьям евреям всего мира), в которой призывал англоязычных евреев к единству в борьбе с нацизмом[32][33].
  • 25 августа 1941 года в газете «Правда» написал текст группового обращения «Братья евреи всего мира!»[34][35].
  • 7 августа включён в состав редколлегии по выпуску «Боевых киносборников».
  • Участвовал в деятельности Еврейского антифашистского комитета.
  • Принял участие в съёмках пропагандистского короткометражного фильма на английском языке «To the Jews of the World» (К евреям мира).
  • 5 сентября 1944 года включён в состав Художественного совета при Комитете по делам кинематографии.

Смерть

Сергей Эйзенштейн умер от сердечного приступа в ночь с 10 на 11 февраля 1948 года, когда он работал над статьёй «Цветовое кино». Предпоследний инфаркт случился с ним во время танца на вечере с актрисой В. П. Марецкой. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище (участок № 4).

Семья

Жена (с 1934 года) — журналистка и кинокритик Перл Моисеевна Фогельман (литературный псевдоним — Пера Аташева; 18 ноября 1900 — 23 сентября 1965), один из составителей посмертного собрания сочинений С. М. Эйзенштейна в шести томах (1964—1971), хранительница его архива.[36][37] Среди прочего, ею был составлен альбом фильмов «Советское киноискусство, 1919—1939» (М.: Госкиноиздат, 1940).

Личность

Характер, привычки

Внешность

Виктор Шкловский описывал молодого Эйзенштейна как «золотоволосого, с нежным цветом лица, какой бывает у рыжих людей, с тонкими бровями и с очень красивыми руками». О повзрослевшем режиссёре он писал: «Он не стал толстяком. Был по сложению похож на японского борца с не выделенными сильными мускулами, с очень широкой грудной клеткой и с мягкими движениями»[10].

Взрослый Эйзенштейн носил очень широкие штаны и зачёсывал волосы назад, подчёркивая высоту лба[10].

Творчество

Фильмография

Две памятные монета Банка России, посвящённые 100-летию со дня рождения С. М. Эйзенштейна. 2 рубля, серебро, 1998 год

Режиссёр

  1. 1923 — Дневник Глумова
  2. 1924 — Стачка («Чёртово гнездо», «История стачки»)
  3. 1925 — Броненосец «Потёмкин» («1905 год»)
  4. 1927 — Октябрь (название замысла: «Десять дней, которые потрясли мир»)
  5. 1929 — Штурм Ля Сарраса / The Storming of La Sarraz (в соавторстве с Айвором Монтегю и Хансом Рихтером)
  6. 1929 — Старое и новое («Генеральная линия»)
  7. 1930 — Сентиментальный романс / Le Romance sentimentale
  8. 1931 — Землетрясение в Оахаке (документальный)
  9. 1931 — Да здравствует Мексика! (не был завершён; в 1979 году доработан Г.Александровым)
  10. 1933 — Эйзенштейн в Мексике / Eisenstein in Mexico (документальный)
  11. 1933 — Буря над Мехико
  12. 1934 — День смерти / Death Day (короткометражный)
  13. 193537 — Бежин луг (уничтоженная картина, восстановлена в качестве фотофильма Н. И. Клейманом и С. И. Юткевичем)
  14. 1938 — Александр Невский
  15. 1940 — Время на Солнце / Time in The Sun (документальный; в соавторстве с Григорием Александровым)
  16. 1941 — Мексиканская симфония / Mexican Symphony
  17. 1941 — Свободная земля / Land of Freedom
  18. 1941 — Идол надежды / Idol of Hope
  19. 1941 — Обретение креста / Conquering of Cross
  20. 1941 — Семена Свободы / Seeds of Freedom (в соавторстве с Гансом Бюргером)
  21. 1944 — Иван Грозный (1-я серия)
  22. 1945 — Иван Грозный (2-я серия, сказ второй — «Боярский заговор»), в прокате с 1958 года
  23. 1946 — Иван Грозный (неоконченный, 3-я серия)

Сценарист

  1. 1924 — Стачка («Чертово гнездо», «История стачки»)
  2. 1927 — Октябрь («Десять дней, которые потрясли мир»)
  3. 1929 — Старое и новое («Генеральная линия»)
  4. 19351937 — Бежин луг
  5. 1938 — Александр Невский
  6. 1944 — Иван Грозный (1-я серия)
  7. 1945 — Иван Грозный (2-я серия, сказ второй — «Боярский заговор»)
  8. 1946 — Иван Грозный (неоконченный, 3-я серия)

Награды и премии

Критика

  • «Фильм Эйзенштейна „Иван Грозный“, который я увидел после Второй мировой войны, представляется мне высшим достижением в жанре исторических фильмов. Эйзенштейн трактует историю поэтически, а, на мой взгляд, это превосходнейший метод её трактовки. Когда я думаю, до какой степени искажаются события даже самого недавнего прошлого, я начинаю весьма скептически относиться к истории как таковой. Между тем поэтическая интерпретация истории создает общее представление об эпохе. Я бы сказал, что произведения искусства содержат гораздо больше истинных фактов и подробностей, чем исторические трактаты».[38] — Чарльз Чаплин о фильме «Иван Грозный».
  • «Отвратительно видеть, когда человек принимает похожие на Ленина позы и делает похожие телодвижения — и за этой внешностью чувствуется полная пустота, полное отсутствие мысли. Совершенно правильно сказал один товарищ, что Никандров похож не на Ленина, а на все статуи с него[39]». — Владимир Маяковский о фильме «Октябрь».
  • «Фильм одновременно становится и рассказом об истории, и её составной частью, в том смысле, что его монтаж, его раскадровка, его эстетика — это чистый продукт революционной системы как в показе революции, так и в экзальтированной манере этого показа[39]». — Жан-Клод Конеса о фильме «Октябрь».

В культуре и искусстве

Литература

  • Аксёнов И. А. Сергей Эйзенштейн. Портрет художника / Общ. ред., послеслов. и коммент. Н. И. Клеймана. — М.: Киноцентр, 1991. — 128 с. — [raspopin.den-za-dnem.ru/index_b.php?text=25 рецензия]
  • Барт Р. [community.livejournal.com/kinoseminar/103289.html Третий смысл]. Исследовательские заметки о нескольких фотограммах Эйзенштейна. Строение фильма (сборник статей) / К.Разлогова. — М.: Радуга, 1984.
  • Барт Р., Брехт, С. Эйзенштейн. Как всегда — об авангарде / Вступ. ст., сост., пер. и коммент. С.Исаева. — М.: ГИТИС, 1992. — ISBN 5-85717-009-5.
  • Иванов Вяч. Вс. [ec-dejavu.ru/i/Ivanov_Eisenstein.html Эйзенштейн и культуры Японии и Китая]. // Восток — Запад. Исследования. Переводы. Публикации. — 3. — М.: Наука, 1988. — С. 279-290.
  • Доминик Фернандес. Эйзенштейн. — Санкт-Петербург: ИНАПРЕСС, 1996. — 208 с. — ISBN 5-87135-011-9.
  • Иванов Вяч. Вс. [kogni.narod.ru/eisenstein.htm Неизвестный Эйзенштейн — художник и проблемы авангарда. Озорные рисунки Эйзенштейна и «главная проблема» его искусства] / Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. — М.: Языки русской культуры, 1998. — Т. 1. Знаковые системы. Кино. Поэтика. — С. 141—378. — ISBN 5-7859-0073-4.
  • Забродин В. Эйзенштейн: попытка театра: Статьи и публикации. — М.: Эйзенштейн-центр, 2005. — 344 с. — ISBN 5-901631-15-3.
  • Забродин В. Эйзенштейн о Мейерхольде: 1919—1948. — М.: Новое издательство, 2005. — 352 с. — ISBN 5-98379-022-6.
  • Фрейлих С. И. Теория кино: От Эйзенштейна до Тарковского. — М.: Академический проект; Фонд «Мир», 2008. — С. 512. — ISBN 978-5-902358-03-9,.
  • Шкловский В. Б. Эйзенштейн. — М.: «Искусство», 1976. — С. 296.
  • Сергей Эйзенштейн: Конфликт [предисл. К. М. Ф. Платта] // Формальный метод : Антология русского модернизма / сост. С. Ушакин. — Москва ; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. — Т. 1. — С. 315-492. — 956 с. — ISBN 978-5-7525-2995-5.

Художественные фильмы

Документальные фильмы

  • 1958 — «Сергей Эйзенштейн», Василий Катанян[40]
  • 1990 — «Сергей Эйзенштейн: Уроки монтажа», В. Чубасов; учебный фильм по монтажу; по заказу Киевского Государственного института театрального искусства им. И. К. Карпенко-Карого
  • 1998 — «Дом мастера», Марианна Киреёва

Библиография

  • Эйзенштейн С. Монтаж аттракционов: [www.lib.ru/CINEMA/kinolit/EJZENSHTEJN/s_montazh_attpakcionov.txt К постановке «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского в московском Пролеткульте] // Леф. 1923. № 3. С.70 — 75.
  • Эйзенштейн С. Два черепа Александра Македонского // Новый зритель. 1926. № 35. С.10.
  • Эйзенштейн С., Пудовкин Вс., Александров Г. Будущее звукового фильма: [www.lib.ru/CINEMA/kinolit/EJZENSHTEJN/s_budushchee_zvukovoj_filxmy.txt Заявка] // Жизнь искусства. 1928. № 32. То же: Советский экран. 1928.
  • Эйзенштейн С. Нежданный стык // Жизнь искусства. 1926. № 34.
  • [Эйзенштейн С. М.] Иван Грозный [: Киносценарий]. М.: Госкиноиздат, 1944. — 192 с.
  • [Эйзенштейн С. М.] Как я стал режиссёром. Рига: Госкиноиздат, 1946. — 340 с.:фотоилл.
  • Эйзенштейн С. М. Избранные статьи. М.: Искусство, 1956. — 456 с.
  • Эйзенштейн С. М. Динамический квадрат: Предложения в пользу новых пропорций экрана, выдвинутые в связи с вопросом о практической реализации «широкого» фильма // Вопросы киноискусства. М.: АН СССР, 1960. Выпуск 4. — 424 с.
  • Эйзенштейн \ Eisenstein. Рисунки / Dessins / Drawings. М.: Искусство, 1961. — 226 с.
  • Эйзенштейн С. М. Избранные произведения. В 6-и томах. М.: Искусство, 19641971.
    • Т.1: Автобиографические записки разных лет, замыслы. Краткая летопись жизни и деятельности, фильмография, библиография. М., 1964. — 696 с.
    • [teatr-lib.ru/Library/Eisenstein/Select_2/ Т.2: Работы 1923—1940 гг.]: цикл работ о монтаже, программа преподавания режиссуры во Всесоюзном государственном институте кинематографии, выступление на творческом совещании 1935 года; статьи и заметки разных лет; «Заявка Эйзенштейна, Пудовкина, Александрова» ([www.lib.ru/CINEMA/kinolit/EJZENSHTEJN/s_budushchee_zvukovoj_filxmy.txt Будущее звуковой фильмы"]), перевод доклада на английском языке, [www.lib.ru/CINEMA/kinolit/EJZENSHTEJN/s_montazh_1938.txt «Монтаж 1938»] и др. исследования. М., 1964. — 566 с.
    • Т.3: Теоретические исследования 19451948 гг. М., 1964. — 672 с.
    • Т.4: «Искусство мизансцены». М.: 1966. — 790 с.
    • Т.5: История и теория кино: «Проблема советского исторического фильма», «Диккенс, Гриффит и мы»; Критика и публицистика. М., 1968. — 600 с.
    • Т.6: Киносценарии. М., 1971. — 560 с.
  • Эйзенштейн С. [www.nemchinovka-malevich.ru/TEXT/RUSSIAN/nemchinov_post.html Немчинов пост] [: воспоминания о К.Малевиче] / Публ. И.Вакар // Новые рубежи: Одинцово, Московской обл. 1988. 28 января. № 12-13 (11051-11052)
  • Эйзенштейн С. [ec-dejavu.ru/e/Eisenstein.html Чет — Нечет] / Публ. Н.Клеймана // Восток — Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М.: Наука, 1988. Вып.3. С.234—278.
  • То же в сб.: Великий и загадочный И-цзин [: антология]. Челябинск: Аркаим, 2004. С.401—412 (Серия «Антология тысячелетий») — ISBN 5-8029-0509-3
  • Эйзенштейн С., Александров Г. Базар похоти: Сценарий на 9 частей Тараса Немчинова [: трагикомедия о прифронтовом доме терпимости в эпоху первой мировой войны, 1925] // НЛО. 1993 № 4. C.5 — 19.
  • Эйзенштейн С. Монтаж: [yanko.lib.ru/books/cinema/eisenstein/montage/montage.html Монтаж аттракционов; За кадром; Четвёртое измерение в кино; Монтаж 1938; Вертикальный монтаж]; [yanko.lib.ru/books/cinema/eisenstein/montage/montage.html#Вкладыш Вкладыш] [: учебное издание] / Предисловие Р. Юренева. М.: ВГИК, 1998. — 193 с. — ISBN 5-87149-038-7
  • Эйзенштейн С. Мемуары / Составление, предисловие, комментарии Н. И. Клеймана. М.: Труд; Музей кино, 1997. [www.inspot.ru/documents/cinema/eizenshtein/memuari.htm Том 1. Wie sag' ich’s meinem Kinde?] — 432 с. («Живая классика») — ISBN 5-88244-009-2
  • Эйзенштейн С. Мемуары. М.: Труд; Музей кино, 1997. [teatr-lib.ru/Library/Eisenstein/Mem_2/ Т.2: Автобиография; Обезьянья логика; Истинные пути изобретания; Профили]. — 544 с. («Живая классика») — ISBN 5-88244-010-6
  • [teatr-lib.ru/Library/Mnemozina/Mnemoz_2#_Toc226878964 Театральные тетради С. М. Эйзенштейна] («Заметки касательно театра» и другие записи). Публ., вст. ст., коммент. и текстология М. К. Ивановой и В. В. Иванова. При участии И. Ю. Зелениной//Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра ХХ века. Вып. 2 /Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: «УРСС», 2000. С. 190—279.
  • [teatr-lib.ru/Library/Mnemozina/Mnemoz_2#_Toc226879029 Теории новой антропологии актёра и статья С. Эйзенштейна и С. Третьякова «Выразительное движение»]. Публ., вст. ст. и примеч. А. С. Миляха // Документы и факты из истории отечественного театра ХХ века. Вып. 2 / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: «УРСС», 2000. С. 280—305.
  • [teatr-lib.ru/Library/Mnemozina/Mnemoz_2#_Toc226879034 С. Эйзенштейн — оперный режиссёр. К истории постановки «Валькирии»]. Публ., вст. текст и коммент. С. И. Савенко // Документы и факты из истории отечественного театра ХХ века. Вып. 2 / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: «УРСС», 2000. С. 310—326.
  • Эйзенштейн С. Монтаж. М.: Эйзенштейн-центр; Музей кино, 2000. — 592 с. — ISBN 0235-8212 (ошибоч.)
  • Эйзенштейн С. Метод. Том 1: Grundproblem. М.: Эйзенштейн-центр; Музей кино, 2002. — 495 с. — ISBN 0235-8212 (ошибоч.)
  • Эйзенштейн С. Метод. Том 2: Тайны мастеров. М.: Эйзенштейн-центр; Музей кино, 2002. — 688 с. — ISBN 5-901631-02-1
  • Эйзенштейн С. Неравнодушная природа. Том 1: Чувство кино. М.: Эйзенштейн-центр, Музей кино, 2004. — 687 с — ISBN 5-901631-09-9
  • [teatr-lib.ru/Library/Mnemozina/Mnemoz_3#_Toc223751368 С. М. Эйзенштейн. «Интернациональный театр»] / Публ., вст. ст. и коммент. В. В. Иванова // Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра ХХ века. Вып. 3 / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: АРТ, 2004. С.200-208; 537—539.
  • Эйзенштейн С. Неравнодушная природа. Том 2: О строении вещей / Сост. Н.Клеймана. М.: Эйзенштейн-центр; Музей кино, 2006. — 624 с — ISBN 5-901631-12-9
  • Эйзенштейн С. Психологические вопросы искусства [сб. статей] / Сост., ред., вступит. ст. Е.Басина. М.: Смысл, 2002. — 336 с — ISBN 5-89357-114-2
  • [teatr-lib.ru/Library/Mnemozina/Mnemoz_4#_Toc316637113 «Все великое просто» С. М. Эйзенштейн о театре. 1919—1923]. Публ., вст. ст. и коммент. В. В. Забродина // Документы и факты из истории отечественного театра ХХ века. Вып. 4 / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: Индрик, 2009. С. 437—505.
  • [www.lib.ru/CINEMA/kinolit/EJZENSHTEJN/ Эйзенштейн, Сергей Михайлович] в библиотеке Максима Мошкова

См. также

Напишите отзыв о статье "Эйзенштейн, Сергей Михайлович"

Примечания

  1. [www2.fiu.edu/~berganr/ About Dr.Bergan], Florida International University. Проверено 24 октября 2015.
  2. [www.nytimes.com/books/first/b/bergan-eisenstein.html Sergei Eisenstein: A Life in Conflict], The New York Times. Проверено 24 октября 2015.
  3. Эйзенштейн С.М. Избранные произведения в шести томах. Том 1 / под ред. Л. А. Ильина. — М.: Искусство, 1964. — С. 29. — 696 с.
  4. Сергей Эйзенштейн. Сергей Михайлович Эйзенштейн. Мемуары. — М.: Труд, 1997. — ISBN 5-88244-009-2.
  5. 1 2 3 4 Шкловский, 1976, с. 6—8.
  6. 1 2 3 4 5 6 Шкловский, 1976, с. 9—10.
  7. 1 2 3 Шкловский, 1976, с. 12—14.
  8. 1 2 3 Шкловский, 1976, с. 16—18.
  9. 1 2 Шкловский, 1976, с. 19—21.
  10. 1 2 3 4 Шкловский, 1976, с. 31—33.
  11. Шкловский, 1976, Текст под иллюстрацией на четвёртой вклейке..
  12. Шкловский, 1976, с. 26—29.
  13. Шкловский, 1976, с. 35.
  14. Шкловский, 1976, с. 40—42.
  15. Шкловский, 1976, с. 54—56.
  16. Шкловский, 1976, с. 68.
  17. 1 2 Шкловский, 1976, с. 59—61.
  18. Эйзенштейн Сергей Михайлович // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  19. 1 2 Шкловский, 1976, с. 62—64.
  20. 1 2 3 Садуль, 1982, с. 327—329.
  21. 1 2 3 Садуль, 1982, с. 330—333.
  22. Садуль, 1982, с. 334—336.
  23. Шкловский, 1976, с. 78, 83.
  24. Садуль, 1982, с. 337—338.
  25. 1 2 Лебедев, Николай [www.bibliotekar.ru/kino/17.htm Глава 3. Становление Советского киноискусства (1921-1925)] (рус.). Очерки истории кино СССР. Немое кино: 1918-1934 годы. Библиотекарь.Ру. Проверено 7 августа 2012. [www.webcitation.org/6A2KPQzpP Архивировано из первоисточника 19 августа 2012].
  26. Ямпольский, Михаил. [www.kinozapiski.ru/ru/article/sendvalues/1067/ Сублимация как формообразование. (Заметки об одной неопубликованной статье Сергея Эйзенштейна)] (рус.). Киноведческие записки (1999). Проверено 9 августа 2012. [www.webcitation.org/6A2KYHrNS Архивировано из первоисточника 19 августа 2012].
  27. 1 2 3 Садуль, 1982, с. 347—349.
  28. Садуль, 1982, с. 352.
  29. Садуль, 1982, с. 383.
  30. Садуль, 1982, с. 388.
  31. Н.И. Клейман Эйзенштейн, «Бежин луг» (первый вариант), культурно-мифологические аспекты // Формула финала : сборник. — М.: Эйзенштейн-центр, 2004. — С. 126. — ISBN 5-901631-08-0.
  32. [www.irbis-nbuv.gov.ua/cgi-bin/irbis_nbuv/cgiirbis_64.exe?Z21ID=&I21DBN=EC&P21DBN=EC&S21STN=1&S21REF=10&S21FMT=fullwebr&C21COM=S&S21CNR=20&S21P01=0&S21P02=0&S21P03=U=&S21COLORTERMS=0&S21STR=%D0%A23%289%3D%D0%95%2962 Каталог Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского]: С. Эйзенштейн. В сб. «Братья-евреи всего мира! Выступления представителей еврейского народа на митинге, состоявшемся в Москве 24 августа 1941 г.» М.: ОГИЗ Госполитзидат, 1941; стр. 25—26.
  33. [www.litencyc.com/php/speople.php?rec=true&UID=11752 The Literary Encyclopedia «Sergei Eisenstein»]
  34. [www.nytimes.com/books/first/b/bergan-eisenstein.html?_r=1 Ronald Bergen «Sergei Eisenstein: A Life in Conflict»]
  35. [www.lechaim.ru/ARHIV/157/lokshin.htm Текст группового обращения «Братья евреи всего мира!» в газете «Правда» от 25 августа 1941 г. за подписью С. М. Эйзенштейна]
  36. [www.kinozapiski.ru/data/home/articles/attache/391-418.pdf Беседа Н. И. Нусиновой с А. Н. Кольцатым 22.II.1994, Лос-Анджелес]
  37. [soviet-movies.ru/Reviews/Sergey_Eisenshtein-44.htm Владимир Забродин «Эйзенштейн: кино, власть, женщины»]: В семейной жизни, Сергей Эйзенштейн называл её Перл.
  38. Чаплин Ч. С. Моя биография / Пер. с англ. З. Гинзбург. — М.: Вагриус, 2000. — 520 с. ISBN 5-264-00127-8.
  39. 1 2 [www.kinozapiski.ru/article/583/ Жан-Клод Конеса. „Октябрь: кризис изображения“. Киноведческие записки. переводчик Евгения Илюхина] (недоступная ссылка с 14-05-2013 (2517 дней) — история) ссылка проверена 27 декабря 2008
  40. [net-film.ru/ru/film-4995/ Сергей Эйзенштейн (фильм)] net-film.ru
  41. </ol>

Литература

  • Садуль, Жорж. Всеобщая история кино: Европа после первой мировой войны = Historie Gėnėrale Du Cinėma / Под ред. С. И. Юткевича. — М.: Искусство, 1982. — Т. 4 (первый полутом). — 528 с. — 25 000 экз.
  • Шкловский В. Б. Эйзенштейн. — 2-е изд. — М.: Искусство, 1976. — 328 с. — (Жизнь в искусстве). — 50 000 экз.
  • Эйзенштейн в воспоминаниях современников. — М.: Искусство, 1974. — 424 с. — 30 000 экз.
  • Marcadé Jean-Claude. S. M. Eisenstein: dessins secrets. — Seuil, 1999. — 183 p. — ISBN 202033612X, 978-2020336123.

Ссылки

  • Сергей Эйзенштейн (англ.) на сайте Internet Movie Database
  • [www.eisenstein.ru/ Библиотека киноискусства им. С. М. Эйзенштейна]
  • [2011.russiancinema.ru/index.php?e_dept_id=2&e_movie_id=russiancinema.ru/names/name1120/ Сергей Эйзенштейн] на сайте «Энциклопедия отечественного кино»
  • [seance.ru/category/names/eyzenshteyn-sergey/ Сергей Эйзенштейн на сайте журнала «Сеанс»]
  • [www.newcanada.com/43/ezenshteyn43.htm «Канада чествует Эйзенштейна» — Выставка рисунков: Монреаль, апрель — май, 1999, — Нью-Йорк…] (недоступная ссылка с 14-05-2013 (2517 дней) — история)
  • Эйзенштейн Сергей Михайлович — статья из Большой советской энциклопедии.
  • [www.manwb.ru/articles/arte/cinema/eizenshtein_ashram/ «Духовная семья Эйзенштейна»] — Интервью директора Музея кино, директора Эйзенштейн-центра, хранителя музея-квартиры Эйзенштейна Наума Клеймана, приуроченное к 110-летию Эйзенштейна

Отрывок, характеризующий Эйзенштейн, Сергей Михайлович

– Вот пишет, – говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, – пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, что с ней делается всякий раз, как письма его получаем. А впрочем Бог даст, всё и хорошо будет, – заключала она всякий раз: – он отличный человек.


Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митеньке и потребовал у него счеты всего. Что такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька. Разговор и учет Митеньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.
– Разбойник! Неблагодарная тварь!… изрублю собаку… не с папенькой… обворовал… – и т. д.
Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитой кровью в глазах, за шиворот вытащил Митеньку, ногой и коленкой с большой ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»
Митенька стремглав слетел с шести ступеней и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митенька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митеньки, знали спасительную силу этой клумбы.)
Жена Митеньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.
Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо них и пошел в дом.
Графиня узнавшая тотчас через девушек о том, что произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой сказал ему:
– А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митенька рассказал все.
«Я знал, подумал Николай, что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».
– Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
– Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И что сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.
– Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми но не знал, как поправить это) – Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я…
– Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.
«Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, думал он. Еще от угла на шесть кушей я понимал когда то, но по странице транспорт – ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.
– А вот как, – отвечал Николай. – Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! – и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.


Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко красными островами посреди ярко зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время. Собаки горячего, молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть собакам и 16 сентября итти в отъезд, начиная с дубравы, где был нетронутый волчий выводок.
В таком положении были дела 14 го сентября.
Весь этот день охота была дома; было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. 15 сентября, когда молодой Ростов утром в халате выглянул в окно, он увидал такое утро, лучше которого ничего не могло быть для охоты: как будто небо таяло и без ветра спускалось на землю. Единственное движенье, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканной грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками. Чернопегая, широкозадая сука Милка с большими черными на выкате глазами, увидав хозяина, встала, потянулась назад и легла по русачьи, потом неожиданно вскочила и лизнула его прямо в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно бросилась к крыльцу и подняв правило (хвост), стала тереться о ноги Николая.
– О гой! – послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё таки был его человек и охотник.
– Данила! – сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы.
– Что прикажете, ваше сиятельство? – спросил протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и два черные блестящие глаза взглянули исподлобья на замолчавшего барина. «Что, или не выдержишь?» как будто сказали эти два глаза.
– Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а? – сказал Николай, чеша за ушами Милку.
Данило не отвечал и помигал глазами.
– Уварку посылал послушать на заре, – сказал его бас после минутного молчанья, – сказывал, в отрадненский заказ перевела, там выли. (Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место.)
– А ведь ехать надо? – сказал Николай. – Приди ка ко мне с Уваркой.
– Как прикажете!
– Так погоди же кормить.
– Слушаю.
Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был не велик ростом, видеть его в комнате производило впечатление подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни. Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как нибудь господских покоев, и стараясь поскорее всё высказать и выйти на простор, из под потолка под небо.
Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы, что собаки ничего (Даниле и самому хотелось ехать), Николай велел седлать. Но только что Данила хотел выйти, как в комнату вошла быстрыми шагами Наташа, еще не причесанная и не одетая, в большом, нянином платке. Петя вбежал вместе с ней.
– Ты едешь? – сказала Наташа, – я так и знала! Соня говорила, что не поедете. Я знала, что нынче такой день, что нельзя не ехать.
– Едем, – неохотно отвечал Николай, которому нынче, так как он намеревался предпринять серьезную охоту, не хотелось брать Наташу и Петю. – Едем, да только за волками: тебе скучно будет.
– Ты знаешь, что это самое большое мое удовольствие, – сказала Наташа.
– Это дурно, – сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал.
– Тщетны россам все препоны, едем! – прокричал Петя.
– Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала, что тебе нельзя, – сказал Николай, обращаясь к Наташе.
– Нет, я поеду, непременно поеду, – сказала решительно Наташа. – Данила, вели нам седлать, и Михайла чтоб выезжал с моей сворой, – обратилась она к ловчему.
И так то быть в комнате Даниле казалось неприлично и тяжело, но иметь какое нибудь дело с барышней – для него казалось невозможным. Он опустил глаза и поспешил выйти, как будто до него это не касалось, стараясь как нибудь нечаянно не повредить барышне.


Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в этот день, 15 го сентября, развеселившись, собрался сам тоже выехать.
Через час вся охота была у крыльца. Николай с строгим и серьезным видом, показывавшим, что некогда теперь заниматься пустяками, прошел мимо Наташи и Пети, которые что то рассказывали ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак своей своры, тронулся через гумно в поле, ведущее к отрадненскому заказу. Лошадь старого графа, игреневого меренка, называемого Вифлянкой, вел графский стремянной; сам же он должен был прямо выехать в дрожечках на оставленный ему лаз.
Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми, доезжачими и выжлятниками, выехало 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130 ти собак и 20 ти конных охотников.
Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к отрадненскому лесу.
Как по пушному ковру шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистыванье охотника, то храп лошади, то удар арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем месте.
Отъехав с версту, навстречу Ростовской охоте из тумана показалось еще пять всадников с собаками. Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами.
– Здравствуйте, дядюшка, – сказал Николай, когда старик подъехал к нему.
– Чистое дело марш!… Так и знал, – заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), – так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) – Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя – чистое дело марш! – под носом выводок возьмут.
– Туда и иду. Что же, свалить стаи? – спросил Николай, – свалить…
Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верной рукой, без усилия, осадила его.
Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты.
– Здравствуйте, дядюшка, и мы едем! – прокричал Петя.
– Здравствуйте то здравствуйте, да собак не передавите, – строго сказал дядюшка.
– Николенька, какая прелестная собака, Трунила! он узнал меня, – сказала Наташа про свою любимую гончую собаку.
«Трунила, во первых, не собака, а выжлец», подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое должно было их разделять в эту минуту. Наташа поняла это.
– Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому нибудь, – сказала Наташа. Мы станем на своем месте и не пошевелимся.
– И хорошее дело, графинечка, – сказал дядюшка. – Только с лошади то не упадите, – прибавил он: – а то – чистое дело марш! – не на чем держаться то.
Остров отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом.
– Ну, племянничек, на матерого становишься, – сказал дядюшка: чур не гладить (протравить).
– Как придется, отвечал Ростов. – Карай, фюит! – крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам.
Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую как и он, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь.
Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, – волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо.
Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять. Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.
– Ну, Настасья Ивановна, – подмигивая ему, шопотом сказал граф, – ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.
– Я сам… с усам, – сказал Настасья Ивановна.
– Шшшш! – зашикал граф и обратился к Семену.
– Наталью Ильиничну видел? – спросил он у Семена. – Где она?
– Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьяно встали, – отвечал Семен улыбаясь. – Тоже дамы, а охоту большую имеют.
– А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? – сказал граф, хоть бы мужчине в пору!
– Как не дивиться? Смело, ловко.
– А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? – всё шопотом спрашивал граф.
– Так точно с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, – говорил Семен, зная, чем угодить барину.
– Хорошо ездит, а? А на коне то каков, а?
– Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть – лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да уж такого молодца поискать!
– Поискать… – повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. – Поискать? – сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.
– Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил то Сидорыч… – Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. – На выводок натекли… – прошептал он, прямо на Лядовской повели.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из за леса и звучал далеко в поле.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. «Назад!» крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее.
Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот, вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.
– Береги! – закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.
Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данила без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.
– Улюлюлю, улюлю!… – кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.
– Ж… – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.
– Про…ли волка то!… охотники! – И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобой, приготовленной на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.


Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих, он чувствовал то, что совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где нибудь травили, и что что нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбою о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стоит, говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах „дядюшки“, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвой хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из за куста направо.
«Нет, не будет этого счастья, думал Ростов, а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, что было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.
– Улюлюлю! – шопотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти.
– Пускать – не пускать? – говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился – назад или вперед? Э! всё равно, вперед!… видно, – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.
– Улюлю!… – не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе… вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как она это всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги.
– Улюлюлюлю! – кричал Николай.
Красный Любим выскочил из за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту ж секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.
– Уйдет! Нет, это невозможно! – думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.
– Карай! Улюлю!… – кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти на встречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.
– Караюшка! Отец!.. – плакал Николай…
Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног и наддал скоку. Но тут – Николай видел только, что что то сделалось с Караем – он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.
Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившейся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылезал из водомоины.
– Боже мой! За что?… – с отчаянием закричал Николай.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.
Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его. Еще в начале этой травли, Данила, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек. Данила выпустил своего бурого не к волку, а прямой линией к засеке так же, как Карай, – на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.
Данила скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данила уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данила, привстав, сделал падающий шаг и всей тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данила прошептал: «Не надо, соструним», – и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данила раза два с одного бока на другой перевалил волка.
С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.
– О, материщий какой, – сказал он. – Матёрый, а? – спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
– Матёрый, ваше сиятельство, – отвечал Данила, поспешно снимая шапку.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.
– Однако, брат, ты сердит, – сказал граф. – Данила ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски кроткой и приятной улыбкой.


Старый граф поехал домой; Наташа с Петей обещались сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано. В середине дня гончих пустили в поросший молодым частым лесом овраг. Николай, стоя на жнивье, видел всех своих охотников.
Насупротив от Николая были зеленя и там стоял его охотник, один в яме за выдавшимся кустом орешника. Только что завели гончих, Николай услыхал редкий гон известной ему собаки – Волторна; другие собаки присоединились к нему, то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через минуту подали из острова голос по лисе, и вся стая, свалившись, погнала по отвершку, по направлению к зеленям, прочь от Николая.
Он видел скачущих выжлятников в красных шапках по краям поросшего оврага, видел даже собак, и всякую секунду ждал того, что на той стороне, на зеленях, покажется лисица.
Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпустил собак, и Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней. Вот приблизились, вот кругами стала вилять лисица между ними, всё чаще и чаще делая эти круги и обводя вокруг себя пушистой трубой (хвостом); и вот налетела чья то белая собака, и вслед за ней черная, и всё смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника: один в красной шапке, другой, чужой, в зеленом кафтане.
«Что это такое? подумал Николай. Откуда взялся этот охотник? Это не дядюшкин».
Охотники отбили лисицу и долго, не тороча, стояли пешие. Около них на чумбурах стояли лошади с своими выступами седел и лежали собаки. Охотники махали руками и что то делали с лисицей. Оттуда же раздался звук рога – условленный сигнал драки.
– Это Илагинский охотник что то с нашим Иваном бунтует, – сказал стремянный Николая.
Николай послал стремяного подозвать к себе сестру и Петю и шагом поехал к тому месту, где доезжачие собирали гончих. Несколько охотников поскакало к месту драки.
Николай слез с лошади, остановился подле гончих с подъехавшими Наташей и Петей, ожидая сведений о том, чем кончится дело. Из за опушки выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках и подъехал к молодому барину. Он издалека снял шапку и старался говорить почтительно; но он был бледен, задыхался, и лицо его было злобно. Один глаз был у него подбит, но он вероятно и не знал этого.
– Что у вас там было? – спросил Николай.
– Как же, из под наших гончих он травить будет! Да и сука то моя мышастая поймала. Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей ну катать. Вот она, в тороках. А этого хочешь?… – говорил охотник, указывая на кинжал и вероятно воображая, что он всё еще говорит с своим врагом.
Николай, не разговаривая с охотником, попросил сестру и Петю подождать его и поехал на то место, где была эта враждебная, Илагинская охота.
Охотник победитель въехал в толпу охотников и там, окруженный сочувствующими любопытными, рассказывал свой подвиг.
Дело было в том, что Илагин, с которым Ростовы были в ссоре и процессе, охотился в местах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и теперь как будто нарочно велел подъехать к острову, где охотились Ростовы, и позволил травить своему охотнику из под чужих гончих.
Николай никогда не видал Илагина, но как и всегда в своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всей душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно взволнованный ехал теперь к нему, крепко сжимая арапник в руке, в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага.
Едва он выехал за уступ леса, как он увидал подвигающегося ему навстречу толстого барина в бобровом картузе на прекрасной вороной лошади, сопутствуемого двумя стремянными.
Вместо врага Николай нашел в Илагине представительного, учтивого барина, особенно желавшего познакомиться с молодым графом. Подъехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый картуз и сказал, что очень жалеет о том, что случилось; что велит наказать охотника, позволившего себе травить из под чужих собак, просит графа быть знакомым и предлагает ему свои места для охоты.
Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланиваются, она подъехала к ним. Илагин еще выше приподнял свой бобровый картуз перед Наташей и приятно улыбнувшись, сказал, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал.
Илагин, чтобы загладить вину своего охотника, настоятельно просил Ростова пройти в его угорь, который был в версте, который он берег для себя и в котором было, по его словам, насыпано зайцев. Николай согласился, и охота, еще вдвое увеличившаяся, тронулась дальше.
Итти до Илагинского угоря надо было полями. Охотники разровнялись. Господа ехали вместе. Дядюшка, Ростов, Илагин поглядывали тайком на чужих собак, стараясь, чтобы другие этого не замечали, и с беспокойством отыскивали между этими собаками соперниц своим собакам.
Ростова особенно поразила своей красотой небольшая чистопсовая, узенькая, но с стальными мышцами, тоненьким щипцом (мордой) и на выкате черными глазами, краснопегая сучка в своре Илагина. Он слыхал про резвость Илагинских собак, и в этой красавице сучке видел соперницу своей Милке.
В середине степенного разговора об урожае нынешнего года, который завел Илагин, Николай указал ему на его краснопегую суку.
– Хороша у вас эта сучка! – сказал он небрежным тоном. – Резва?
– Эта? Да, эта – добрая собака, ловит, – равнодушным голосом сказал Илагин про свою краснопегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал соседу три семьи дворовых. – Так и у вас, граф, умолотом не хвалятся? – продолжал он начатый разговор. И считая учтивым отплатить молодому графу тем же, Илагин осмотрел его собак и выбрал Милку, бросившуюся ему в глаза своей шириной.
– Хороша у вас эта чернопегая – ладна! – сказал он.
– Да, ничего, скачет, – отвечал Николай. «Вот только бы побежал в поле матёрый русак, я бы тебе показал, какая эта собака!» подумал он, и обернувшись к стремянному сказал, что он дает рубль тому, кто подозрит, т. е. найдет лежачего зайца.
– Я не понимаю, – продолжал Илагин, – как другие охотники завистливы на зверя и на собак. Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете, проехаться; вот съедешься с такой компанией… уже чего же лучше (он снял опять свой бобровый картуз перед Наташей); а это, чтобы шкуры считать, сколько привез – мне всё равно!
– Ну да.
– Или чтоб мне обидно было, что чужая собака поймает, а не моя – мне только бы полюбоваться на травлю, не так ли, граф? Потом я сужу…
– Ату – его, – послышался в это время протяжный крик одного из остановившихся борзятников. Он стоял на полубугре жнивья, подняв арапник, и еще раз повторил протяжно: – А – ту – его! (Звук этот и поднятый арапник означали то, что он видит перед собой лежащего зайца.)
– А, подозрил, кажется, – сказал небрежно Илагин. – Что же, потравим, граф!
– Да, подъехать надо… да – что ж, вместе? – отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с которыми еще ни разу ему не удалось поровнять своих собак. «Ну что как с ушей оборвут мою Милку!» думал он, рядом с дядюшкой и Илагиным подвигаясь к зайцу.
– Матёрый? – спрашивал Илагин, подвигаясь к подозрившему охотнику, и не без волнения оглядываясь и подсвистывая Ерзу…
– А вы, Михаил Никанорыч? – обратился он к дядюшке.
Дядюшка ехал насупившись.
– Что мне соваться, ведь ваши – чистое дело марш! – по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю!
– Ругай! На, на, – крикнул он. – Ругаюшка! – прибавил он, невольно этим уменьшительным выражая свою нежность и надежду, возлагаемую на этого красного кобеля. Наташа видела и чувствовала скрываемое этими двумя стариками и ее братом волнение и сама волновалась.
Охотник на полугорке стоял с поднятым арапником, господа шагом подъезжали к нему; гончие, шедшие на самом горизонте, заворачивали прочь от зайца; охотники, не господа, тоже отъезжали. Всё двигалось медленно и степенно.
– Куда головой лежит? – спросил Николай, подъезжая шагов на сто к подозрившему охотнику. Но не успел еще охотник отвечать, как русак, чуя мороз к завтрашнему утру, не вылежал и вскочил. Стая гончих на смычках, с ревом, понеслась под гору за зайцем; со всех сторон борзые, не бывшие на сворах, бросились на гончих и к зайцу. Все эти медленно двигавшиеся охотники выжлятники с криком: стой! сбивая собак, борзятники с криком: ату! направляя собак – поскакали по полю. Спокойный Илагин, Николай, Наташа и дядюшка летели, сами не зная как и куда, видя только собак и зайца, и боясь только потерять хоть на мгновение из вида ход травли. Заяц попался матёрый и резвый. Вскочив, он не тотчас же поскакал, а повел ушами, прислушиваясь к крику и топоту, раздавшемуся вдруг со всех сторон. Он прыгнул раз десять не быстро, подпуская к себе собак, и наконец, выбрав направление и поняв опасность, приложил уши и понесся во все ноги. Он лежал на жнивьях, но впереди были зеленя, по которым было топко. Две собаки подозрившего охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились и заложились за зайцем; но еще далеко не подвинулись к нему, как из за них вылетела Илагинская краснопегая Ерза, приблизилась на собаку расстояния, с страшной быстротой наддала, нацелившись на хвост зайца и думая, что она схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул спину и наддал еще шибче. Из за Ерзы вынеслась широкозадая, чернопегая Милка и быстро стала спеть к зайцу.