Эльснер, Фред

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фред Эльснер
Награды:

Фред Э́льснер (нем. Fred Oelßner; 27 февраля 1903, Лейпциг — 7 ноября 1977, Берлин) — немецкий политик-коммунист, член СЕПГ. Экономист, инициатор исследований в области политической экономии и основатель школы политэкономии в ГДР. Сын коммуниста Альфреда Эльснера.



Биография

По окончании средней школы в Вайсенфельсе Эльснер в 1917—1919 годах учился на мельника и коммерсанта на мукомольном предприятии в Бойдице. Бросив учёбу из-за активной политической деятельности в организации социалистической рабочей молодёжи и Союзе свободной немецкой молодёжи, Эльснер работал конторским служащим в Галле. Одновременно являлся руководителем окружной организации Социалистической пролетарской молодёжи и Коммунистического союза молодёжи Германии в Галле и Мерзебурге. В 1919 году Эльснер вступил в Независимую социал-демократическую партию Германии, в 1920 году — в Коммунистическую партию Германии.

В 1921 году Эльснер участвовал в мартовского восстания, затем работал в ЦК КПГ. С осени 1921 по январь 1922 года Эльснер работал на добровольных началах в газете Hamburgische Volkszeitung, в 1922—1923 годах — редактором Schlesische Arbeiterzeitung в Бреслау, затем редактором в Хемнице и Штутгарте. В конце 1923 года Эльснер был арестован и в 1924 году приговорён в Лейпциге к одному году тюремного заключения за «подготовку к государственной измене». После освобождения работал редактором в Ремшайде и Ахене.

В 1926 году Эльснера направили в Москву, где он до 1928 года обучался в Международной ленинской школе, а затем в течение года учился в аспирантуре. Затем являлся сотрудником экономического факультета Института красной профессуры. В 1932 году Эльснер вернулся в Германию и работал в отделе агитации и пропаганды при ЦК КПГ и лектором Имперской партийной школы КПГ имени Розы Люксембург в Шёнайхе-Фихтенау под Берлином. В 1933 году Эльснер эмигрировал во Францию, где работал личным секретарём Вильгельма Пика. В 1934 году руководил курсами партийной школы в Амстердаме, Цюрихе и Праге, в 1935 году вернулся в СССР. В Москве работал преподавателем Международной ленинской школы и Коммунистического университета национальных меньшинств Запада. В 1936 году был уволен за якобы идеологический уклонизм и занимался переводческой и литературной деятельностью. В 1938—1941 годах руководил плановым отделом бумажной фабрики в Москве. В 1940 году получил советское гражданство. В 1941—1944 годах работал редактором, позднее главным редактором немецко редакции Московского радио, затем преподавателем партийной школы КПГ № 12 в Москве. В это время участвовал в работе комиссии по разработке послевоенной программы КПГ.

В 1945 году Эльснер в составе группы Аккермана вернулся в Германию. В 1946—1949 годах руководил отделом партийного обучения, культуры и воспитания КПГ, впоследствии СЕПГ. В 1947 году был избран в правление, впоследствии ЦК СЕПГ, в 1949 году стал депутатом Народной палаты ГДР. В 1950 году был принят членом Политбюро ЦК СЕПГ, с 1955 года занимал должности заместителя председателя Совета Министров ГДР и председателя комиссии по производству потребительских товаров и снабжению населения при президиуме Совмина ГДР.

В 1950—1956 годах Фред Эльснер работал главным редактором издания Einheit, затем преподавал экономику в Институте общественных наук при ЦК СЕПГ. 17 июня 1953 года сформировал в Галле окружной оперативный штаб по ликвидации беспорядков и координировал в качестве вышестоящей инстанции действия окружного руководства СЕПГ, Совета округа, Народной полиции, окружного управления государственной безопасности, Казарменной народной полиции и советских военных частей в Галле.

В 1958 году Эльснер лишился всех своих должностей в связи с делом Карла Ширдевана и Эрнста Волльвебера. В 1959 году выступил с самокритичным докладом «Оппортунизм и политическая слепота». В 1958—1969 годах Эльснер возглавлял Институт экономических наук Академии наук ГДР. В 1968 году ему было присвоено звание почётного доктора Берлинского университета имени Гумбольдта. Похоронен в Мемориале социалистов на Центральном кладбище Фридрихсфельде.

Сочинения

  • Der Marxismus der Gegenwart und seine Kritiker, Berlin 1948
  • Die Wirtschaftskrisen Band 1, Berlin 1949
  • Rosa Luxemburg, Berlin 1952
  • Probleme der Krisenforschung, Berlin 1959
  • Ein Beitrag zur Monopoltheorie, Berlin 1960
  • Die Arbeitswerttheorie als wissenschaftliche Grundlage der Marxschen politischen Ökonomie, Berlin 1967

Напишите отзыв о статье "Эльснер, Фред"

Ссылки

  • [www.deutsche-biographie.de/pnd118589474.html Биография  (нем.)]
  • [bundesstiftung-aufarbeitung.de/wer-war-wer-in-der-ddr-%2363;-1424.html?ID=2558 Биография  (нем.)]

Отрывок, характеризующий Эльснер, Фред

– Так! Я знала это! Слава богу, – проговорила Соня. – Он будет жив!
Соня была взволнована не меньше своей подруги – и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она, рыдая, целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» – думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.
Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты, и видно было, как он ровно дышал.
– Ах, Наташа! – вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.
– Что? что? – спросила Наташа.
– Это то, то, вот… – сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.
Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, что ей говорили.
– Помнишь ты, – с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, – помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела… В Отрадном, на святках… Помнишь, что я видела?..
– Да, да! – широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что то о князе Андрее, которого она видела лежащим.
– Помнишь? – продолжала Соня. – Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, – говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, – и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, – говорила Соня, убеждаясь, по мере того как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, что ей пришло в голову; но то, что она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, что она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.
– Да, да, именно розовым, – сказала Наташа, которая тоже теперь, казалось, помнила, что было сказано розовым, и в этом самом видела главную необычайность и таинственность предсказания.
– Но что же это значит? – задумчиво сказала Наташа.
– Ах, я не знаю, как все это необычайно! – сказала Соня, хватаясь за голову.
Через несколько минут князь Андрей позвонил, и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.
В этот день был случай отправить письма в армию, и графиня писала письмо сыну.
– Соня, – сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. – Соня, ты не напишешь Николеньке? – сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз Соня прочла все, что разумела графиня этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.
Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.
– Я напишу, maman, – сказала она.
Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, что происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.


На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношении к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.
Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула – для офицеров и солдат – он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только семнадцатого из содержащихся зачем то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что нибудь особенное в Пьере, то только его неробкий, сосредоточенно задумчивый вид и французский язык, на котором он, удивительно для французов, хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.
Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его, тем более что он говорил по французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.
На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и, вероятно, он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которой обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.
Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и привели его к желаемой цели, то есть к обвинению. Как только он начинал говорить что нибудь такое, что не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того, Пьер испытал то же, что во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, что он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu'il avait sauve des flammes [которого он спас из пламени]. – Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что… Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть, что делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара? Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.